Помоги проекту - поделись книгой:
Бессонница
***
Горностай еще ночью лишился норы — затопило. Принюхивался к воде, суетился, неохотно отступал вдоль берега, пока не очутился на маленьком островке: за какую-то сотню прыжков успел обскакать его вокруг.
Зверек тревожно потявкал, вытянулся столбиком, стараясь разглядеть, что там чернеет посередине. В блестящих бусинках глаз отразилось солнце: островок был пуст, лишь обрубок дерева лежал около черного пахнущего гарью пятна. Горностай никогда не подошел бы к нему, но вода прибывала и прибывала, и ему ничего больше не оставалось, как вскочить на обрубок; под водой скрылось и пятно от костра. Зверек метался от комля к вершине и обратно, становился на задние лапы, высматривал и вдруг бросился в воду.
Едва он добрался до глубокого места, течение подхватило его, замелькали на берегу кустики. Горностаю, казалось, только это и надо было. Не отрываясь от берега, он будто нарочно использовал поток. И вот, наконец, то, к чему он устремлялся: высокий пень когда-то сломанной бурей сосны чернел на мелководье.
Зверек с ходу ткнулся мордочкой в пень, вскочил на корявый сук, отряхнулся весь от ушек до хвоста и уверенно юркнул в дупло. Как видно, оно ему было давно знакомо.
Глава первая
Дора глядела и глядела в лицо матери. Почудилось: дрогнула бровь, бесцветные губы шевельнулись чуть-чуть.
Нет, никогда не дрогнет больше у матери бровь, не раскроются ее губы.
Дора осмотрелась, будто впервые увидела эту горницу: голые стены, обои выцвели, обветшали. Как-то раньше, при жизни матери, не замечалось этого.
В углу красный глаз лампадки перед маленькой иконкой. Краски с нее пооблезли, Богородица с укором глядит на Дору.
Дора тяжело вздохнула.
«Ну, здравствуй, Агафья Егоровна! Простишь ли меня? Виновата — раньше-то не нашла времени для встречи… Все некогда, все недосуг. Вот ты и не дождалась дочку свою. Почему? Хотя и семьдесят тебе, да ведь и это не годы! Не верится, мама… Не верится».
Дора не помнит, когда плакала в последний раз. Она всегда не по-женски была скупа на слезу. А сейчас лицо матери то и дело тускнело, как в тумане.
На улице — весна. Яркий свет рвется в окно, и веселые зайчики прыгают по подоконнику и по стенам.
Изба Кокориных у околицы, на границе деревни, дальше — выгон. По его низинам полая вода пришла под самое окно. Плещутся легкие чешуйчатые под солнцем волны, с них-то один за другим зайчики и скачут в окошко.
Вода нынче не так высока, как была в том памятном году. Теперь не дают скапливаться паводку в верховьях, толом рвут заторы у Орлиной горы.
Уже много лет не полоскало подворий кузоменцев, а вот к старому дому Кокориных вода подходит каждую весну. Словно напоминает о небывалом половодье, что на всю жизнь осталось в глазах у Доры.
Много лет минуло, а будто вчера была та весна, когда не только Двина разбушевалась необычно, но и вся-то жизнь деревенская встала на дыбы.
Дора тогда сразу повзрослела, бросила школу и пошла с матерью в коровницы. Коровы еще стояли в кулацких хлевах (колхоз только народился). Мать с дочерью и доили, и корма возили, и навоз убирали, — все сами-двое. А выгон зазеленеет — так и пасут поочередно.
Да, рада бы забыть ту весну Дора, только сил таких нет у нее. Помнится толпа на берегу Шеньги. Народ все больше с верхнего конца Кузоменья — с Солдатских Увалов. Там надежно, высоко, там не тронет. А на нижнем конце кое у кого и на печи вода: избы погрузились по самые крыши. Если меж них лед понесет — того гляди своротит. Мужики ведут неторопливые разговоры: «Вода-то валом валит!» — «У Кокориных овин унесло…» — «Низина у их — не дай бог…»
Доркин отец, Митрофан Кокорин, прибежал из деревни, еще на ходу сердито закричал: «Чего рты-то пооткрывали?!» — «А что нам — лед от берегов толкать?» — смеются мужики. — «Смех вам… Гляньте, что Кривое-то делает!».
Шум поутих. В Кривое озеро и в самую большую воду Шеньга никогда не заглядывала. А тут речной лед уже через озеро пошел, вот-вот от деревни отрежет.
Мужики ахнули. Дорка тоже ойкнула, хотела было мимо отца — да и к дому. «Постой! — остановил тот. — Куда тя понесло, безголовую? Ух, и непоседа! Где бы матери помочь…»
Дорка знает: папаня не сердитый, поворчит разве. Он усадил ее в лодку, поехал прямо серединой деревни, а сам с тревогой вокруг поглядывает.
У Дорки глаза блестят: очень все интересно! Дома в воде, а меж ними лодки, всюду крик, рев коровий, ребятишки плачут…
Вот их целый карбас везут к Солдатским Увалам. Из-за бортов головы торчат, как грибы из кузова.
А вот мужик растерялся, видать. Сам верхом на коне, в телеге один баран. Мужик кружится без толку у себя на подворье, вода уж в трубицы заглядывает, баран орет.
А у соседей, у Подъячевых, вся семья сидит на крыше: ждет помощи. Свою-то лодку у них сорвало льдиной, унесло. Ничего: с Увалов дядька Валей выгребает к ним на карбасе — вывезет.
Дорка глядит на отца — как он: не боится ли? Нет вроде. Гребет себе, рукава домотканной рубахи закатаны до локтей. Шапки на голове нет, темные волосы ветер треплет; в усах, в бороде сено, лицо в поту. Лодка идет кормой вперед: так-то отцу лучше все видно.
Недаром говорится: гром не грянет — мужик не перекрестится. Ведь с самого вечера наводнения ждали, на угор не раз бегали и все-таки проворонили. Под утро стукнул кто-то Кокориным в окошко: «Под Орлиной горой затор сорвало!»
Не успели оглянуться — вода уж около крыльца. Дорка тихонько, чтобы не заметили, вышла на дорогу да и убежала ледоходом полюбоваться. Точно привязанная, торчала на берегу Шеньги. Не видала, как отец с матерью весь скарб домашний на поветь подымали, как перевозили на Солдатские Увалы соседей, что не имеют лодок.
Подъехали к своей избе, а она уже выше окошек в воде, и на дворе лед, как на реке. Овина и вовсе нету на задворках — унесло.
Только тут поняла Дорка, о чьем овине люди толковали. «Папаня! А мама где, ребята?!» — «Носилась бы больше… На Увалах все, у дядьки Валея».
Отец еще раз посмотрел на свою избу из соседнего двора и повернул было обратно: быстерь так и тянет лодку, словно в трубу, в узкую улицу меж домов. В этот миг — откуда и не разберешь сразу — донесся визг. «Папаня! Это же Талька… Ей бо, она!»
Маленькая собачонка, ребячья утеха, высунула морду из чердачного окна, скулит. «Как ее туда занесло, стерву? Спробуй-ко, сунься теперь к ней!» — с досадой сказал отец. — «Папаня!» — «Молчи. Куда тут… Ишь, крутит. И лед-то глыбастой…»
Дорка в рев, Талька того пуще. «Эх, будьте вы неладны!» — сказал отец.
Течением лодку прижало к углу сарая. Здесь отец переждал до поры, пока большие глыбы пронесло, наметил себе проезд и ударил в весла. Сразу очутились на самом быстром месте. Под веслом льдинки бьются — как черт их подсовывает — грести не дают. А из-за хлева огромный ледяной кабан наплывает. Сам он весь в воде от тяжести, только бревно черным стволом в небо торчит, Двина его с осени в льдину вморозила. Не замечает бревна отец, не видит его и Дорка: Талька у них в глазах. А когда оглянулась — бревно отцу уж в голову нацелилось. Только успела крикнуть: — Папаня!
Вскинулся отец на ее голос — понял. Страх метнулся в глазах перед неизбежным: «Ох!»
Лодку мужики перехватили далеко за деревней, вызволили ее изо льда. Митрофан уж охолонуть успел: в самый висок ударило его бревно. Дорка тоже чуть жива на его груди лежала. Страшно ей было очень, да и застыла вовсе: на ту беду еще ветер, как огнем, жег.
И вот она — снова весна, снова половодье. Соседский карбас стоит на якоре в затопленном огороде. Точно такой же, в каком плыла тогда Дорка с отцом по деревне.
«Весна ведь, мама… До похорон ли сейчас? А помнишь, как мы выезжали на поля? Соседи любовались: «Работящая у Егоровны семья!» Что теперь от нее осталось? Где твоя Дорка? Где Степан? Где Федот?
Глава вторая
Федот стоял неподвижно, подперев плечом корявую березу. Она росла тут давно. Еще когда отца хоронили, была такой же старой и корявой.
Как увидел сегодня эту березу на прежнем месте — с трудом проглотил сухой комок, неожиданно застрявший в горле.
— Припекает, — сказал Пантюха, поставив лопату к стенке неглубокой еще ямы. Он сел на ее край, свесил ноги, протер потное лицо грязным рукавом фуфайки.
Федот промолчал. Он смотрел на поля, залитые водопольем. Хорошо там. На лодке бы сейчас в Жабальский ручей с вершами, с мережами… На реке ледоход, шум, рыба в ручьевины ходом идет.
Любила мать порыбалить. Видно, это кровное у нее, поморское. Бывало, с ней ночи напролет дежурили около ловушек на берегах весенних проток. Да еще дядька Валей. Уха из нельмы на ершовом отваре не уха — мед! А зори вешние — слаще меда.
Думалось: у жизни вроде и конца нету.
— Покурить ба… Ты ноне не куришь, что ль?
Молча подал «Беломор» Пантюхе. Тот вытер пальцы о штанину, ногтем постучал по пачке, вытряс папиросу. Поймал ее ртом, чтоб не марать мундштука землей.
— Чиркни, ежели есть.
Федот поднес пламя зажигалки.
— Чего ж ты бухмарный такой? — покуривая, заговорил Пантюха. — Оно, к примеру сказать, гор
Болтовня Пантюхи не мешала думам, а словно продолжала их. Федот смотрел на бледную еще из-под снега озимь, слушал жаворонка: «Радость вокруг, а тебя уж нету, мама».
— Смерть, к примеру тебе сказать, простое естество. Пришел час — будь добренький на новое местожительство. Уж кому-кому, а тебе-то, Федот, не знать этого — срам…
«Вот и матери нету, и меня не будет, и Пантюхи… А поля, опушки — вон они и без листа, а как синеют! — и водополье весной — все это будет».
— Вот и рассуди, — продолжает Пантюха, — жизнь, к примеру, сама по себе, а смерть — она сама по себе. Значит, надо плюнуть ей в самую харю да и отвернуться. Чего с ней чикаться-то!
Пантюха кинул мундштук докуренной папиросы, поднял на Федота широкое, в синих крапинках лицо, докончил:
— Али мы для того живем, чтоб об ней, об стервозе, всякие и тому подобные думы думать?
Не дождался ответа, вяло спрыгнул в яму.
Пантюха Рябой — погодок Федоту. Однокашник по школе. И не всегда он был «Пантюхой». Жизнь сделала из кузоменского красавца Пантелея Пестова такого вот сутулого рябого мужика.
Парнишками играли здесь, на кладбище, меж могил. Не думалось тогда, что лежат в них те же Федотки да Пантюхи, — у каждого хорошо ли, плохо ли жизнь прожита.
Федот зябко повел плечами. Ветер налетел с речных льдов. По ближней протоке торопливо пробежали мелкие волны, похоже: серым шифером накрыло воду.
Шифер… Нынче почти все избы в Кузоменье им крыты. А материна изба сегодня утром будто горьким поклоном встретила Федота: так присела она к земле фасадом. И драночная крыша взъерошилась, как старая непричесанная голова.
Пять лет назад Федот приезжал к матери со своей Стешей, молодой женой, никаких изъянов в избе не заметил. Мать… Ее изба, ее сын, ее и забота. Он накормлен, напоен, вытоплена ему банька, взбита для него единственная материна постель…
До ветхой ли крыши было Федоту?
Надсадно крякает Пантюха Рябой. Фуфайку отшвырнул в сторону, рукава рубахи закатал по локоть. Блестит на солнце потной плешью Пантюхина голова. Словно он решил доказать Федоту свою неистовую прилежность: глина так и летит из ямы во все стороны.
«Вот как стараемся, мама… Будто в том все и дело, чтобы вовремя закопать. А жива была — не до тебя было».
Нестерпимо захотелось курить. Обернулся:
— Закурим, что ли, Пантелей Саввич…
Пантюха давно рад. Уже с трудом из углубленной ямы выбрался, сел на урез, молча курит. Думает о чем-то.
А Федот все стоит, подпирает корявую березу плечом. Ветер продувает его насквозь. Федоту бы погреться, сменить бы Пантюху Рябого, да примета известная. И верно — страшно собственными руками рыть для матери яму!
Федот прикидывает работу: скоро ли? Мокрая от пота рубаха, блестящая плешь Пантюхи в венчике седых с рыжиной волос живо напомнили другую картину.
Они — человек сто пленных — сами себе копают могилу. Их пригнали сюда, как на обычную работу, но всем понятно: жизнь кончена.
Страшная, нечеловеческая, но жизнь все-таки.
Рядом с ямой, размерянной с немецкой добросовестностью проводом на колышках, виднелись очертания таких же, недавно засыпанных. Свежая земля уплотнилась и осела.
Лысый старик копает впереди Федота. Вот он нагнулся над лопатой, блеснул глазами: «Как курицы под нож идем…»
Федот почернел от тоскливого предчувствия смерти. Старик продолжал яростным шепотом: «А наши-то рядом… О, будь оно все проклято»!»
Как пробежала среди обреченных искра, которую высек старик? Все было невероятным от начала до конца.
Прикуривая, немцы отворачивались от ветра. Одного из них заступом Федот срезал с ног. Автомат словно сам прилетел, сам присосался к его рукам. И уже, визжа, корчились от пуль овчарки. Ближние к Федоту немцы, натыкаясь на свинец, с ходу ныряли в толпу заключенных. Точно сами торопились передать им автоматы. «За мной!» — дико заорал Федот и бросился к гряде камней. Густая толпа пленных кинулась за ним, заслонила собой, спасла от пуль. Немцы стреляли, но не особенно спешили за беглецами, знали: убежать с площадки некуда, за каменной грядой — пропасть. «За мной! За мной!» — словно в исступлении продолжал звать Федот.
Смертники десятками падали под огнем, их рвали злобные, специальной выучки псы.
Гряда камней позади. С нее — сплошная дробь автоматов. И пропасть. Тут-то, как это не раз бывало с Федотом в бою, вернулось к нему самообладание. Лег за камень на край стремнины. Быстро и точно определял цель, одиночными стрелял по перебегающим немцам.
Кроме Федота, добежал еще один пленный, но и он покатился в пропасть мертвым.
Последний патрон Федот выпустил по псу, налетевшему в упор. Пес ткнулся носом в землю, подергался и затих. Федот разбил автомат о камень, крикнул: «Что, взяли, собаки?» — и свалился с обрыва.
Очнулся от холода, голова лежала в горном стремительном ручейке.
На ноги встать не смог: они вспухли и кровоточили.
Противоположный склон — крутая каменная стена — окуривался туманом. Где там, далеко ли наши?
Трое суток лежал Федот под навесом скалы. Одной рукой мог кой-как шевелить. Ею доставал воду, смачивал раны. Днем и ночью стоял промозглый холод. Беспамятство, снова явь… Жгучая, смертная явь.
На четвертые сутки на Федота наткнулась наша разведка.
Второй раз вернулся Федот с того света. Первый — в руки врагов, второй — к своим.
К своим… Еще в госпиталь пришел следователь: как да почему в плен попал. «Так, так… Хорошо», — будто верил.
— Ну, Федот, принимай работу!
Федот вздрогнул, заглянул в яму: Пантюха поднял навстречу темное в поту и грязи лицо. Он постарался: могила была глубока.
Федот стоял долго и молча. Пантюха недоуменно оглянулся, осмотрел свою работу: может, с изъяном каким выкопал? Снова поднял глаза, пожал плечами.
— Спасибо, — сказал наконец Федот. — Давай руку.
Помог Пантюхе выбраться из могилы. Тот надел фуфайку, устало облокотился на лопату.
— Пантелей Саввич… Мать часто болела в последнее время? — спросил Федот, протягивая папиросы.
Пантюху уже давно никто не называл Саввичем, потому, видно, он немного озадачился.
Поделиться книгой: