Помоги проекту - поделись книгой:
Пот больно ест глаза и, чтобы сосредоточиться, Левашов зажмуривается. Сейчас он ещё раз попытается представить себе схему мины. Но вместо этой схемы перед глазами упрямо возникает Скорняков.
Скорняков лежит навзничь на опалённой земле, у края свежей воронки. В левой руке, откинутой в сторону, он судорожно сжал пучок травы. И лицо его и волосы запорошены землёй. Поодаль на траве лежит пилотка, её сорвало, отшвырнуло взрывной волной. Непомутневшие глаза слегка прищурены, будто Скорняков вглядывается в пасмурное небо и хочет определить, пойдёт дождь или не пойдёт. Лицо невредимо, но вся гимнастёрка в кровавых прорехах. Один осколок продырявил левый нагрудный карман. Наверно, этот осколок и оказался смертельным, а всех остальных осколков Скорняков и не почувствовал…
Всё-таки очень глупо приехать на отдых и ввязаться в такую историю. В сущности Левашов мог бы и сейчас бросить эту затею. Но как он посмотрит в глаза Ивану Лукьяновичу? Как объяснит всё Елене Клементьевне и даже Павлу Ильичу с Санькой? Что о нём подумает Страчун? В конце концов пусть думают о нём, что угодно. Всё равно забудут, едва он уедет. Забудут и правильно сделают. А вот Скорнякова не забыли.
Ведь по сути дела Скорняков не должен был погибнуть, потому что на задание тогда следовало идти ему, Левашову. Скорняков сам вызвался заменить Левашова, чтобы дать ему возможность отдышаться после ночного поиска.
Скорняков вновь возникает перед глазами Левашова. Он лежит, всё так же прищурившись, и смотрит на Левашова, будто ожидая его ответа.
Левашов отирает пот со лба, резко встряхивает головой, открывает глаза и всматривается в землю, откуда тянется ржавая проволочка. Продолжая стоять на коленях, Левашов выпрямляет спину и оглядывается вокруг.
Вдали виднеется фигура Ивана Лукьяновича, срезанная плоскостью земли по пояс. Поблёскивает лопата, взлетающая выше головы. Левее Ивана Лукьяновича копает землю Зеркалов. Он только приступил к работе и весь на виду.
Левашов ещё раз ощупывает проволочку. Теперь он отчётливо, как на чертеже, видит схему мины. Он твёрдо уверен, что проволочка эта не была натянута, подвоха нет. Левашов сжимает кусачки, проволочка безжизненно повисает.
Левашов снова отирает рукавом пот, заливающий глаза. Гимнастёрка мокрая, словно он только что выскочил из бани и оделся, не вытираясь.
Боковой взрыватель вывёртывается на редкость легко, не верится, что он проторчал в земле три года.
Остаётся узнать, нет ли взрывателя на дне мины. Левашов подкапывает под миной землю и делает это осторожно, чтобы лопаткой или рукой не задеть за вероятную проволочку. Он пригибается и смотрит в щель между дном мины и землёй. Проволочки нет. Значит, мина была с одним сюрпризом, с одним элементом неизвлекаемости.
Снова вздох облегчения. Он уже вымок весь, от затылка до пяток. У него такое ощущение, будто и в карманах у него сода и в сапогах, а если он пойдёт, вода будет хлюпать и выплёскиваться из голенищ.
Левашов подымается с колен, берётся за ручку мины и оттаскивает её в сторону с той подчёркнутой небрежностью, которую сапёры берегут для обезвреженных мин; эта небрежность тем больше, чем опаснее была мина. Теперь это уже не противотанковая мина, способная перевернуть вверх тормашками танк. Это всего-навсего безобидная железная коробка с толом.
Левашов машет рукой мальчикам и кричит им:
— Шагайте по моим следам. К флажкам не подходить.
Павел Ильич шагает первым, за ним Санька. Они оттаскивают мину к изгороди, гордые оказанным доверием, серьёзные, молчаливые. Они и не подозревают, насколько вся их прогулка по лугу безобидна и безопасна.
Левашов бросает окурок, подходит ко второму белому флажку и снова принимается за работу. Несколько мин — без сюрпризов, затем попадается противопехотная мина «эс», противотанковая с донным взрывателем и ещё несколько мин без сюрпризов.
Солнце стояло в зените, когда Левашов вернулся на стёжку. Иван Лукьянович успел отрыть на лугу четыре окопа, но не было заметно, что он основательно потрудился. Зеркалов отрыл два окопа и ушёл в кузницу.
Левашов решил без нужды не рисковать, если отверстие для чеки забито землёй или головка взрывателя не вывинчивается. В этом случае он спрячется в окопе и с силой дёрнет оттуда за трос, привязанный к ручке мины.
Первую мину он выдернул бесшумно, она была без сюрпризов, вторую — так же, а в третий раз раздался взрыв, неожиданно сильный даже для самого Левашова. Он не успел как следует пригнуться в окопе и его порядком оглушило.
Земля опала, кислый дым минного пороха разошёлся, коричневая пыль осела на влажной траве, но Иван Лукьянович и мальчики, наблюдавшие издали, не увидели Левашова.
— Дяденьку убило! — не выдержал Санька и заревел.
Иван Лукьянович стоял молча, нахмурив брови, могучие руки его бессильно лежали на ручке лопаты.
— Чего ревёшь, как девчонка, — прикрикнул Павел Ильич. — Губы у него дрожали. — А может…
— Живой! Живой наш сапёр! — крикнул Иван Лукьянович и замахал в воздухе лопатой, легко, как палкой. — Всё в порядке!
На какую-то долю секунды высокий Иван Лукьянович увидел Левашова раньше других. Тот поднялся в окопе и принялся трясти головой, склоняя её то на одно плечо, то на другое, — так делают, когда в уши наливается вода.
Трос разметало взрывом, и его снова пришлось наращивать.
Взрыв следовал за взрывом, потрясённая земля и всё живое испуганно внимали им.
Трава отшатнулась от свежих воронок, припала к земле, легла плашмя, не в силах выпрямить стебли.
Сквозь щели в бревенчатых потолках землянок и блиндажей осыпался песок.
Дед Анисим то и дело крестился, сидя в своей привычной позе — свесив ноги, опершись жилистыми руками о край печи, будто собираясь спрыгнуть.
Дребезжали в избах вновь вставленные стёкла.
На тонкой ножке подпрыгивал глобус, стоящий на шкафу в школе.
Взрывной волной выплеснуло дождевые капли, блестевшие в лиловых чашечках цветов на могиле Скорнякова, и стебли их облегчённо выпрямились, избавленные от непосильной тяжести.
Коровы на дальней леской поляне в удивлении переставали жевать и подымали головы, прислушиваясь.
Деревенские псы, поджав хвосты, попрятались кто куда, и только щенята тявкали на улице с безмятежным любопытством: «Откуда такой гром?»
Сторожиха, дремавшая у амбара с зерном, всполошилась, и, как она потом рассказывала, «заняла оборону» — взяла в руки древнюю берданку, которую за негодностью бросили ещё партизаны.
В тот час для людей, для животных, для растений этих мест прогрохотало и отгремело напоследок оглушительное эхо войны.
— Шабаш! — сказал Иван Лукьянович, опершись на ручку лопаты, как на посох. — Теперь и земля наша отвоевалась. Полная демобилизация!
Встревоженные или подгоняемые любопытством люди спешили из деревни на луг. Прискакал верховой из Малых Нитяжей. Шумной ватагой бежали наперегонки ребятишки. Какие-то сорванцы собрались перешагнуть через колючую изгородь, но Павел Ильич строго на них прикрикнул. Он держался так, будто он один, и даже лучше Левашова, знал, какая мина взорвётся, если её потянуть тросом, а какая — нет.
Обезвреженные мины Левашов уложил на дне углублённой воронки.
— Зарыли глубже всякого клада, — сказал Иван Лукьянович, разравнивая землю. — Боюсь только, не пришлось бы эти мины обратно выкапывать.
Левашов вопросительно поднял брови.
— А как же! — широко улыбнулся Иван Лукьянович. — Приедет какая-нибудь комиссия и прикажет взять мины на переучёт. Вот и придётся опять лопату доставать. Только я ведь хитрый! Возьму и забуду, где этот клад спрятали…
Левашов громко и долго смеялся. Шутка Ивана Лукьяновича казалась ему сейчас самой остроумной. Весело и легко перепрыгнул Левашов через ненужную теперь колючую изгородь.
Первой он увидел на стёжке Елену Клементьевну. Она была в голубой косынке, в белом платье, плотно облегавшем тело, в голубых носках, оттенявших загорелые ноги, и в белых спортивных тапочках.
Елена Клементьевна подбежала и порывисто схватила Левашова за руку:
— Если бы вы только знали, как я…
Ей неудержимо захотелось сказать Левашову что-нибудь очень ласковое, нежное…
Он стоял перед ней пропахший минным порохом и сырой землёй, с опущенными руками, устало лежащими по швам, с задымленным лицом, которое освещали улыбающиеся глаза.
Елена Клементьевна протянула ему смятый платочек, который теребила в руках. Он вытер копоть со лба и потемневших висков, стал развёртывать платочек, желая вытереть шею, и увидел, что тот разорван.
Левашов посмотрел с вопрошающим лукавством. Елена Клементьевна покраснела, а увидев, что Левашов заметил смущение, нагнулась и сорвала травинку.
— Что это за трава? — притворился он заинтересованным.
— Мятлик, — ответила она, покусывая травинку и не подымая головы. — А вот лисий хвост. Вот мурава. А вот та коричневая метёлка — конский щавель.
— Придётся здесь и ботаникой заняться…
— Я же вам говорила, что Нитяжи — плохой курорт. A вы еще спорили.
— И сейчас готов спорить. Один воздух чего стоит!
И он глубоко, всей грудью вдохнул воздух, настоенный на травах и цветах.
— А утром ушли, не попрощавшись, — Елена Клементьевна погрозила пальцем.
— Я больше не буду, — сказал он тоном провинившегося ученика.
— Мне пожелали доброго утра, а сами тайком сюда. Не стыдно? И почему-то спали без простыни. Никитишна всё рассказала.
— Они простыню свою на флажки разорвали, — не вытерпел Санька, стоявший в стороне.
Павел Ильич дёрнул его за штанину, и тот замолк.
Левашов стоял, зажав в руке изорванный платок, и смотрел на луг, весь в свежих воронках.
Вскоре появился и дед Анисим. Перекрестившись, он тоже перелез, цепляясь штанами, через колючую изгородь и пошёл по лугу, пугливо обходя свежие воронки.
— Смелей шагай, дедушка, не бойся, — крикнул ему Левашов.
— А вдруг она во второй раз взорвётся?
— Это ей не полагается.
— Дело-то давнее! А вдруг она забыла, сколько раз ей полагается взрываться? Понадеешься на неё и как раз на смерть свою наступишь.
— Неохота умирать-то?
— Неохота, внучек. Если за мной смерть не придёт, сам вовек не умру, а тем более сегодня, в праздник.
— Праздник?
— А как же! Третий Спас сегодня. Первый Спас — медовый, второй — яблочный, а сегодня — хлебный. Пришла пора свежего хлебушка попробовать… Но праздник — праздником, а если общество нуждается, могу и поработать.
— Вот и хорошо, — сказал подошедший Иван Лукьянович; он и хмурился и улыбался. — Нам твоя помощь, дед Анисим, даже очень требуется. Назначаю тебя старшим по уборке колючей проволоки. В заместители даю Павла Ильича. Не хочу сюда баб впутывать, — дело мужское.
Павел Ильич взглядом победителя посмотрел на Саньку, потом скользнул небрежным взглядом по ораве ребятишек, стоявших поодаль, и подтянул локтями штаны.
— Ну как, дед с внуком? Сработаетесь? Подводы скоро придут. Помощников хоть отбавляй, — Иван Лукьянович указал палкой на ребятишек. — Колья выдернуть, проволоку свернуть в мотки и везти к старому амбару как утиль. Чтобы завтра на этом лугу стадо паслось.
В толпе любопытных Левашов заметил и Страчуна. Он стоял поодаль и не решался подойти поближе.
Когда, возвращаясь с луга, Левашов проходил мимо избы Страчуна, тот стоял в дверях. Он теребил бородку, похожую на мох, и по всему было видно, что специально поджидал Левашова. Страчун даже снял шапку, но поздороваться первым не решился.
— С гвардейским почтением! — весело сказал Левашов и достал портсигар.
Страчун тяжело вздохнул, но папиросу взял.
— Вы на меня, товарищ гвардии старший лейтенант, не обижайтесь. Неустойка у меня получилась.
Он перешёл с Левашовым на «вы», почувствовав, что утратил право на товарищество.
— Ну, что же, Пётр Антонович. Только зачем себя сапёром называть? Теперь человек на виду не меньше, чем в военное время. Ведь, что греха таить, бывало на фронте и так: стала дивизия гвардейской, и все проснулись на другое утро гвардейцами — и герои и трусы…
Страчун молчал, по-прежнему виновато теребя замшелую бородку.
— Ты там хвалился… Сколько благодарностей имеешь от Верховного Главнокомандующего?
— Семь благодарностей, товарищ гвардии старший лейтенант, — отрапортовал Страчун, становясь навытяжку.
— Ну, а дальше? Что же ты, не хочешь восьмую благодарность от товарища Сталина получить. Например, за восстановление Смоленщины?
— Был бы сын жив, — вздохнул Страчун, — я бы куда угодно пошёл. И смелости бы сразу прибавилось. А так — один я остался работник. Понимаете? Один! Кругом бабы и дети, не с кем за бревно взяться. Вдвоём с Петром Петровичем мы бы быстро избу подняли.
— Был бы твой Пётр жив да мой дружок Алексей, да ещё товарищи — я бы тебя и просить не стал. Хоть на печи сиди! Мы бы сами управились.
У Страчуна был такой грустный вид, и он так виновато теребил бородку, отливающую зелёным, что Левашову стало жаль его.
— Когда новоселье справлять будем?
— Думаю к натальину дню управиться, 26 августа по старинному исчислению. Как раз средняя дочка — именинница.
— Жаль, не придётся окропить твой дом святой водой.
Левашов подмигнул и выразительно щёлкнул себя пальцем по шее.
Страчун сразу повеселел. На прощанье он с прежней непринуждённостью взял папиросу, закурил и принялся вставлять стекло в оконную раму.
Поделиться книгой: