Помоги проекту - поделись книгой:
Затем пошли снова гороскопы, столь близкие сердцу Ларисы, гадания по старинным книгам… Или это было раньше?.. Сейчас уже трудно восстановить порядок, в каком все распространялось. Но за гаданиями уж точно было вызывание духов, столы с блюдцами, странные сдавленные звуки в темноте, которые долго обсуждались и расшифровывались… Наконец, эти встречи в темноте пришлось прекратить, потому что стали пропадать вещи… Подозрение пало на основателей кружка, в числе которых была Лариса. Она рыдала и требовала от Антона, чтобы он кому-то набил морду, но это было настолько нереально, что она сама отступилась и прибегла к старой тактике — залезла на балкон своего недруга и страшно перепугала всю семью… На этом все и кончилось… Но возникли новые увлечения…
От всего этого мельтешения Антон иногда все же взбрыкивал. После очередной сходки телепатов сидел мрачно за кухонным столиком, справа носок, слева — кусок хлеба с маргарином, и говорил Ларисе:
— Скорей бы война, тогда я избавлюсь от вас… А она ему в ответ тоненьким голосочком:
— А я к вам в вещевой мешок сяду и поеду с вами…
И он верил, что действительно — сядет… А потом приходила ночь, и Лариса была ему нужна… И так все шло и плыло… Все распадалось, и эти кружки распадались. Институт закрыли, Антон стал работать в совхозе налаживать счетные машинки…
И тут началась эта потасовка, эти «наши неурядицы», как только и можно было говорить не оглядываясь. Но о них пусть лучше напишет старик Крылов…
***
Антона взяли почти сразу, и в столкновении с невидимым в тумане противником его ударило плотной волной воздуха — и отбросило, и он, не потеряв сознания, с облегчением подумал: «И это все?» — но волну догнала другая, которая не пощадила его, смяла, начала бить о землю, о камни, а он все не терял сознания… потом его с невозможной силой ударило лицом обо что-то — и он исчез для себя… Он выжил, сохранил крохи зрения в одном глазу — и вернулся домой. И эта изрытая ямами и воронками поверхность вместо лица ничуть не смутила Ларису, я боюсь сказать — обрадовала… нет, но что-то от радости было теперь в ней, потому что он стал принадлежать ей полностью и навсегда. И Антон понял, что только с ней ему жить. Люди отняли у него все, что могли, и его бесхребетное тело нужно было только этой женщине. Он стал дворником и работал в подвалах, ему нравилось кормить котов, с ними было легко и спокойно. Он понял, что от общения с людьми перестает быть собой, дрожит, теряет опору. А коты не заставляли его подчиняться, уважать их или восхищаться ими, как это делали люди, и любить тоже не заставляли — и он полюбил их, впервые в своей жизни свободно. И они его любили и не смотрели ему в лицо — они знали тысячи других его признаков. И тогда, тоже впервые в жизни, он занял твердую позицию — стал кормить этих животных и спасать их, хотя это было опасно…
В результате ранения, лишившего Антона губ и передних зубов, его речь стала плохо понятна людям, зато коты понимали его хорошо — ведь для них урчащие, хрустящие, сопящие и шелестящие звуки таят в себе такие тонкости, о которых мы — голосящие и звенящие, даже не догадываемся.
С тех пор как Антон вернулся к Ларисе без лица, все беды обходили их стороной. Рядом умирали люди от ран и голода, исчезали… а эти двое жили, как раньше, и казалось, что их почти невозможно истребить, так мало им нужно было от мира…
Блясов выбрал большой мягкий кусок свинины, положил его на блюдечко и пошел к двери в глубине подвала. Он заглянул в темноту и сказал:
— Филя, Филюня, возьми, черненький, поешь…
За дверью начинались подземные коридоры, проходили гигантские трубы, питавшие когда-то институт водой… туда уже никто не заходил, кроме котов…
Все веселились. Блясов, потный и красный, схватил Марию и пытался танцевать с ней что-то несуразное, брюхо его прыгало, космы седых волос падали на лицо. «Дядя», пользуясь моментом, утащил бутыль в угол и деловито опустошал ее. Антон, Лариса и Анна пели старинную песню. Вдруг свет факелов разом дрогнул, пламя отклонилось в сторону черной щели. Блясов подошел к двери. Щель увеличилась, вот и сквозило, а мясо исчезло, и кота не было тоже.
— Вот дьявол, — пробормотал Бляс, вытирая пот, — все слышит, все знает… а как исчезает — чудеса…
— Никакого чуда он не делает, старый несчастный кот… Бог ему помоги… — хрипло сказал Аугуст.
— Бог, Бог… — засмеялся Коля, — Аугуст, ты дурак, Бог людей забыл, что ему коты.
Я подсел к Аугусту и узнал много интересного, вперемешку с эстонскими ругательствами, впрочем, довольно бесцветными, и русскими — в наиболее ответственных местах. Жить долго, а рассказать жизнь, как это ни обидно, можно за час. Но я узнал не все, рядом плюхнулся Бляс, и разговор пошел в другую сторону. У Бляса была еще одна теория, объясняющая всю картину жизни.
— Вот слушай, — он наклонился ко мне, от него исходил жар, ощутимый на расстоянии, — наш разум — моргает… а тело… — он шлепнул себя по месту, где грудь без подготовки переходила в живот, — тело живет непрестанно…
Лицо его улыбалось, а глаза не шутили, смотрели цепко и бодро.
— Ну, как в кино… или глаз — моргает, а ты все видишь, — пояснил он.
— Быстро, что ли?..
— Ну да… разум моргнул — человек мертвый, смотрит — человек живой… И так все время, мертвый — живой, мертвый — живой… понял?..
— Ладно, Бляс, — сказал Коля, поглядывая на остатки пустырника, мы-то живые…
— Когда мы мертвые — не знаем, не помним ничего, а потом снова живем, и живое с живым сливается, как одна картина, ясно? — Он снисходительно смотрел на Колю.
— Я смотрю на тебя, Бляс, — ты все время живой, — робко заметил Аугуст.
— Чудак, когда я мертвый — и ты мертвый — не можешь меня видеть.
— А тело что, а тело? — закричал «дядя».
— Тело непрестанностью своей опору дает, вот разум и возвращается.
— А если человек мертвый? — спросил я.
— Он мертвый, когда я живой… сбивается все, понимаешь?..
— Но мы-то хороним его, он разлагается, труп?.. — решил я поспорить с ним. Я хотел понять, зачем ему нужно это.
— Так он со всем миром живым в ногу не попадает, вот и всего. Никто его живым не видит, а он живой.
Оказывается, он не верил в смерть, славный парень…
— Ты что, шкилетов не видел? — полез на него Коля.
— Так ты, может, тоже скелет, когда мой разум моргает, — спокойно осадил его Бляс.
— Ну, Бляс, ты удивительный человек… — восхищенно покачал головой Аугуст.
— Он двадцать лет уехамши был, приехал — и также моргает… откуда он знает, а? — тыча в Аугуста пальцем, закричал Коля.
— Разум его все знает, помнит, — как ребенку объяснил ему Бляс.
— Не докажешь! — решительно заявил Коля.
— Ну, спроси у Антона.
Все повернулись к бывшему ученому.
— Эт-то интересно… — промямлил застигнутый врасплох Антон.
— Ну вот, интересно! — торжествующе сказал Бляс и в честь своей победы налил всем мужчинам пустырника.
Коля не стал больше спорить, моргал он или не моргал, а пустырник видел всегда.
Все немного устали и приутихли. И вдруг неугомонный Бляс заорал:
— Аугусто, что приуныл?.. — И ко мне: — Я зову его Аугу-сто, а раньше звал Пиночетом. Аугусто Пиночет. Он у меня Марию отбил. Ну, не отбил, но все равно… Я даже бить его собирался, но он же ее до смерти бы не оставил, а убивать его я не хотел. Аугусто — хороший парень, даром что эстонец.
— Что ты понимаешь… — начал багроветь Аугуст.
— А кто такой Пиночет? — спросила Лариса.
— Это красный командир, — ответила Мария.
— Не красный, а белый, — сказал Аугуст, он уже остыл и не злился.
— Пиночет, кажется, черный полковник, — робко сказал Антон.
— Ой, как Гертруда, — засмеялась Мария, но тут же посмотрела на Аугуста.
— Гертруда черный не того цвета, — авторитетно заявил Бляс, — он кошкист, а раньше их не было.
— Ну, хватит вам, лучше спойте, — сказала Анна, она не любила политику.
— Аугусто, что, нашу любимую? — спросил Бляс.
Аугуст кивнул — давай… Бляс разинул пасть и заревел:
...Аугуст подхватил сиплым баритоном:
Песню подхватили все, кроме меня и Антона, — я не слышал ее раньше, а Антон каждый раз забывал слова… Наконец дошли до слов: «Вдруг с шумом распахнулись двери…» — Аугуст подскочил к двери, а Бляс, изображая старого атамана, встал посредине комнаты и набычился…
...дружно пропели все.
...удачно используя свой акцент, завыл в полную силу Аугуст, протягивая руки к Марии.
...и Бляс стал надвигаться на молодого ковбоя Аугуста.
— Бляс схватил кочергу, вторую кинул Аугусту, тот лихо поймал ее левой рукой и приготовился к бою. Все пели, и страсти разгорались. Атаман и ковбой стали фехтовать, не на шутку разгорячась… «Мастер по делу фехтования», старый атаман Бляс сначала побеждал, теснил молодого ковбоя… — «тот молча защищался у перил, и в этот миг она его любила…» Я посмотрел на Марию — ее глаза сияли, она была совсем нестарой теперь…
…Наконец «прошла минута — рухнул атаман…» — тут Аугуст изловчился и ткнул Бляса кочергой в брюхо. Тот зашипел от боли, но сдержался и продолжал игру — картинно выронил оружие и стал падать. Он падал долго и красиво, но у самого пола как-то ловко вывернулся, удержался на ногах — и, тяжело дыша, бухнулся на стул.
Представление закончилось. Ковбой со сверкающими глазами подскочил к своей Мэри. Все аплодировали. А я подумал — ведь они не играли. Бляс-то, может, и играл, а вот Аугуст…
«О, Мэри, я приехал за тобой»? И так и не так. Он приехал в командировку, сопровождал какой-то груз, а Мария работала в жэке. До этого она работала буфетчицей в институте, но об этом как-нибудь в другой раз. Мария в тот момент была одна, в смятении чувств — красивая женщина… два ее серьезных увлечения и несколько полусерьезных кончились неудачно. Видно, время было такое — суматошное, мужчины были или непостоянны — бросали ее, или слабы — погибали, исчезали куда-то… или она бросала их… Аугуст увидел ее и обомлел. Она была совершенно непохожа на крупнокостных прибалтийских женщин. Русская красота удачно сочеталась с восточной. В ней поражали контрасты. Белое лицо — и яркие темно-карие глаза с косым разрезом, талия тонкая — а грудь высокая, и бедра широкие, ноги полные в икрах, а щиколотки стройные, сильные… Он влюбился в нее навсегда. Полюбил? Нет — влюбился, он и теперь был влюблен… ну, есть такие люди… Она стала его любовницей? О, легко… он хотел, чтобы женой, а она смеялась. О своем прошлом не говорила, но скоро он все узнал — городишко как деревня, и ему, конечно, нашептали. Он приходил к ней пришибленный, отравленный очередной сплетней — молчал, отчаянно ревновал, высчитывал ее жизнь с точностью до дней — когда с кем… бесился и растравлял себя: «Этот Гертруд… когда?..» — он видел его мельком, Гертруда исчез, собирал силы кошкистов, метался по району. «А этот? А этот?.. Что было?..» Аугуст молча все пережевывал и страдал. А она его изводила… и жила с ним?.. Ну да, разве так не бывает?
Он лежал в постели в ее комнатке на первом этаже… Сюда приходили все?! Ну, не все, но да… приходили… лежали… и он лежал и смотрел на вечернее розовое небо. Но сейчас даже эти мысли — «лежал — не лежал» проходили мимо него: он ждал ее, почти умирая от страха и надежды, — придет или не придет… Ну, послушай, куда она денется — ты в ее постели, а она здесь рядом, моется под душем. И все равно! — она может исчезнуть: накинет платье, бесшумно откроет дверь и скроется. Куда пошла?! Выдумки? — да было и так… и вот он лежит и умирает, смотрит на розовый закат… Нет, вошла, в тяжелом халате, сама тяжелая… странно, почему так кажется, да? Как мы все придумываем… Вот лениво потянулась… О, толстая кошка… Она медлит, сейчас снимет халат… Снимет? И потянется к лампе?.. Снимает потянулась… он на момент видит ее всю — и становится темно. Он чувствует ее рядом — гладкая, холодная кожа… она равнодушна! Змея!.. Нет, она с ним, губы что-то шепчут, она стонет! В слабом свете зари лицо ее светлеет, светлеет — она любит его, любит! Только его!.. И так до утра — близость, разговоры о близости, шепот, смех… снова все исчезает, кроме ее светлеющего лица…
На рассвете он, легкий, идет, постепенно теряет легкость, скользит в свою комнату, стоит у окна и видит ее темное окно… ложится, думает о том, как дожить до следующего вечера. Снова зажжется в том окне уютный свет, он выбежит из дома — по узкой тропинке… поле, кусты — вот ее дом. Входит ее нет, ждет… Она появляется, равнодушная, злая, даже старая, какая-то опухшая, толстая и глупая… нет, темная, пустая… Упреки… говорит гадости, видит все в черном свете, гонит его, гонит… Он стоит, ждет, все терпит, потому что помнит — вчера… Иногда не выдерживает — уходит, бродит вокруг дома, прислушивается, смотрит на тени в окне… кто там?., с кем она?., как будто никто не входил, но кто знает, кто знает…
А иногда все меняется, голос мягчеет, она молодеет на глазах, он не может оторвать взгляда, говорит глупости — она смеется, он глупеет от счастья, теряется, ждет позднего вечера — она сядет, закурит, будет смотреть на него спокойно и лениво, в голосе появятся ласковые нотки… что дальше, что дальше… ему тридцать два года, он мальчик с бьющимся громко сердцем, сейчас решится его судьба, его жизнь — да или нет… ему не дожить до завтра, просто не дожить… Она что-то говорит, он что-то отвечает… может быть… все это неважно… когда же мы ляжем, когда?..
Иногда он чувствовал, что погибает и если останется с ней, то будет жить странной жизнью, будет терпеть чужой странный язык и эту страну ужасную, и ее глупые слова, и мелкую восточную хитрость, и вероломство, и обманы… и то, что она просто стерва… Нет, он не прав, ведь можно и Марию понять. Доверчивая была девушка Маша, буфетчица, ее обманул и оставил Гертруда. Потом еще несколько неудач… Ей уже около тридцати… красивая? — пока что… и никому не нужная, нервная уже, злая. Видит, мир враждебен ей, а мужчины все одинаковы: хотят одного, а потом как бы бесшумно удалиться. И тут появляется этот простачок — по-русски говорит смешно, уши лопухами — просвечивают, глаза круглые, рот разинул — люблю! А дальше что?.. Уедет обратно. Она сошлась с ним, для нее в этом трудности не было… но и мучила она его, ну и помучила…
Ему говорили дома, советовали: не задерживайся — опасно… а он остался, не мог ее оставить, и с ужасом смотрел на эту дикую страну, на разгорающуюся смуту, на красные и черные заголовки газет, призывающие, угрожающие… И тут границу закрыли. Увлеченный любовью, он не заметил этого вначале… нет, заметил, но событие показалось ему мелким и временным — как закрыли, так и откроют. А когда осознал — перестал спать, лежал по ночам с тяжестью на груди — как посмели?.. Бешенство его мучило и страх. И все-таки он надеялся — огромная страна, можно затеряться, и неужели не будет щелей в этой мифической стене, в которую он до конца не верил. Пробьюсь, пробьюсь, и Марию увезу! «Я увезу тебя, здесь начинается что-то страшное…» Она была не против — осточертела жизнь в этом городе, где все уже исхожено и известно наперед, да и наслушалась о сытой спокойной жизни на его родине.
Он поехал один, на разведку, кое-как добрался до Чудского — и увидел стену: красный кирпич, зубцы наверху, раз в десять выше той, которая стояла в Берлине. Откуда только взялся материал, да и построена так основательно, как не строили ничего другого. И почему она здесь, а не на морском берегу?.. Видно, решили, что хлопот будет меньше, а пользы от прибалтов тонкая соломинка, не выдержит все равно… Аугуст облазил все вокруг, подползал по ночам, искал щели, пытался подрывать — все тщетно. От ползания по сырой земле он схватил радикулит и месяц провалялся без помощи в заброшенной сторожке в лесу. Сама Стена была неприступна, а ведь еще и стрелять будут… Нет, тем более с женщиной — ничего не выйдет.
В ясные дни он забирался на высокое дерево на опушке, в километре от красной громадины — и смотрел, смотрел… Для маленького народа родина это конкретно… это как дерево в детстве: шероховатость коры, запах, листья — помнишь до конца со все возрастающей четкостью. И Аугуст, истинный эстонец, с тоской смотрел на плоскую и даже вогнутую землю за стеной, на чахлые деревья и болота до горизонта… Все, все, все. Он повернулся спиной к стене и пошел обратно. Он все потерял сразу, осталась только Мария.
Он возвращается — и что же?.. Мария в окружении нескольких поклонников, один из которых, кажется ему, преуспел больше других.
— Мария???
Она смеется:
— Ничего не было… а где ты был целый год?..
— Не ко-от, а три месяцеф-ф… Все его благоразумие испарилось. Только что он решил бесповоротно — «сдесь-сь пу-у-ту жить…» Нет, надо увезти Марию… Она машет руками — «безумно, безумно…»
«Не песумно… можно, можно…» И он почти силой увозит ее. Они живут у Стены, в деревне, а потом пытаются — видимо, близость родины лишила эстонца осторожности. Они тут же попадаются, Аугуста ссылают, а Мария?.. Как-то она выкручивается и через несколько лет возвращается домой…
Наш эстонец на мерзлоте выращивает овощи и процветает так, что его дважды раскулачивают, он уже всем надоел со своим «рапо-о-тать на-а-та», его ссылают все дальше… так он добирается до Ледовитого океана и там на берегу тоже что-то разводит, и дальше ссылать его некуда…
***
Прошло двенадцать лет. Мария теперь жена управдома, властного и жестокого старика. Она устала, никто ее не любит, она одинока — и вдруг… Аугуст?.. Эстонец все тот же, правда, слегка сгорбился, но светлые глаза сияют: «Мария, Мария…» Они украдкой встречаются, не знают, что дальше, ничего друг другу не обещают… в старом овощехранилище у реки… кажется, теперь любовь взаимна…
Но вдруг появляется Гертруда, изрядно потасканный, постаревший мужик и все-таки сильный и красивый еще. Кошкистам тогда приходилось скрываться, считалось, что они отвлекают от истинных врагов. Муж Марии, известный в прошлом кошкист, предал их, и следовало с ним рассчитаться. Но как это сделать? Жэк и дом начальника охранялись. Гертруда вспоминает о Марии, встречается с ней — и она снова без памяти влюблена. А Аугуст?.. Что, что Аугуст… она вовсе не любит его. Нет, он ее привлека-а-л — серьезный мужик… хотя сколько их было, серьезных и несерьезных, — и все исчезали куда-то… Но Аугуст-то, Аугуст среди этого мельтешения всегда оставался столбиком полосатым в тумане — человек, который всегда… Вот-вот, он был добрым, честным и абсолютно верным — это успокаивает… но иногда скучно… А тут Гертруда… Короче говоря, уходя от Марии, Гертруда имел все нужные отпечатки ключей и запомнил расположение комнат.
Глубокой ночью заговорщики вошли в спальню. Предатель дремал на высокой подушке и даже пикнуть не успел. Гертруда берет огромными пальцами его за подбородок и поворачивает голову, как будто отвинчивает пробку с резьбой… прием, отработанный на котах. Зря говорили про кошкистов, что они кровожадны, крови ни капли не было пролито — старик захрипел, забился под простыней, как слабая курица, и затих. Гертруда скрывается…
Настали для кошкистов светлые времена: население поредело, а рая все нет и нет. Похоже, что в самом деле коты… Управдомом становится неподкупный герой Анемподист, возвращается Гертруда, теперь он почетный зам по ЛЧК. Мария?.. Зачем она ему, он присматривает молодую и богатую невесту. Мария снова одна… Нет! Появляется Аугуст, он и не уезжал никуда, жил рядом. «Поженимся!» — в который раз умоляет он Марию. Она соглашается!.. А через месяц Аугуста уводят.
Не много ли для одной пары?.. Мария постарела, никого у нее нет. Анна, дочь старика от первого брака, так и не вышла замуж, живет с ней — они подружились. Годы идут, все вокруг теряет ясные очертания. Жизнь становится непонятной. А может, с возрастом так всегда бывает? Вдруг чувствуешь, что не живешь, а доживаешь… смотришь кругом — те же дома, деревья, река течет — все так же, но ни запаха того нет, ни света, ни тепла. Вспоминаешь мелкий теплый песок под ногой… лет пять, наверное, было или шесть… Вот он, пожалуйста, тот самый песок — и уже не тот. Вспоминаешь один какой-то вечер, отчаянное острое чувство… как это можно было вынести!., и что тут было переживать?.. Возможно, что возраст, но и в мире все перемешалось: всё хотят, чтобы лучше было, а непригодных людей, оказывается, полно, и никак они не улучшаются… борются, борются — с людьми, с землей, с водой… теперь вот с котами… Где простой женщине все это понять… Кто утверждал, что так только у нас, кто говорил, что и в других краях, а точно никто не знал, и не писали, и неприлично стало задавать вопросы… Мария работала в жэке, перекладывала какие-то бумажки и получала свой суп не бесплатно. Вспоминала ли Аугуста?.. Никто о нем ничего не знал — пропал человек и пропал, жаль, но что поделаешь, такое было время. И так оно шло и шло, это время…
Поделиться книгой: