Помоги проекту - поделись книгой:
Дан Маркович
ЛЧК.
(Записки старого человека)
…Даже в то время, когда исчезают сила и ум человека, благодарность и нежность продолжают жить в сердцах…
1. Возвращение
Я шел по узкой тропинке меж высоких стройных берез, перебрался через ручеек по бревенчатому мостику и оказался в городе. Прямо передо мной старое пятиэтажное здание с большими красными буквами «ЖЭК» над дверью. Внутри было пусто и тихо. Доска почета, объявления, приказы… На первой двери надпись — «Управдом». Я постучал, услышал голос за дверью — и вошел.
За столом сидел сильно укороченный человек — безногое туловище с одной рукой, багровая клешня вместо кисти. Перед ним небольшой, размером с портативную печатную машинку, пульт с зелеными и красными лампочками. Это был управдом Анемподист Бодров.
— На поселение?.. А кто таков?
— Вот бумаги.
Он бегло просматривает их — разрешение… разрешение… писатель?.. посмотрел на меня, глаза оказались живые, хитроватые:
— Из каких писатель, кто пишет али нет?
— Кто не пишет.
— А, вот… да-да… И надолго к нам?
— Не знаю еще…
— А мне надо, чтобы надолго, — жилой фонд осваивать будем. У нас тепло, свет… пенсию дам, в виде вермишелевого супа с мясом…
Он мне нравится, живой мужик.
— А что от меня надо?
— Огород выделю — десятую урожая мне, а дальше посмотрим… писатель… Работу могу предложить, в жэке, но денег мало. Свиньи экономику подрывают. Это все Блясов, доберусь я до него…
— Я согласен… Подумаешь, десятая, с супом и в тепле — проживу.
— Только сначала зайди в сто седьмую, к Гертруде, он у нас главный по политике. А поселим тебя…
— Нельзя ли в двадцатом?
Управдом удивленно поднял брови:
— Вот именно, в двадцатом, там все живут.
— Как так — все?
Он замялся:
— Ну, увидишь, увидишь… пойдешь вниз, к реке, последний дом и будет твой, панельный, квартира двадцать три. Я тебя сейчас подключу… — он подвинул к себе пульт и стал шуровать на нем красной клешней.
Я вышел в коридор. Навстречу мне двигался огромного роста мужик в резиновых сапогах до паха. Голова его, лицо и руки обросли густым рыжим волосом, похожим на медную проволоку, левый глаз — маленький, заплывший, смотрел свирепо и дико, правый — большой и неподвижный, сиял немыслимым лазурным светом. Рыжий человек с голубым стеклянным глазом был заместитель Анемподиста Гертруда, то есть «герой труда» в сокращении.
— Заходи.
Мы вошли в его комнату, заваленную странным инвентарем и перегороженную деревянным заборчиком. Гертруда зашел за барьер и сел на табуретку перед грубо сколоченным столом.
— Давай документ.
Он стал внимательно читать мои бумаги, а я тем временем разглядывал комнату. Инвентарь, похоже, предназначался для ловли небольших животных… Над столом лозунг — «ЛЧК — великий источник счастья народов». А на столе книга в черном переплете с этими же тремя буквами — ЛЧК — на корешке…
Гертруда прочитал документы, бросил их на барьер и сказал:
— Ладно, живи. Не писать. Черных котов не держать, не кормить, выявлять вредителей и докладывать лично мне. Распишись здесь и здесь.
Я не глядя расписался там, куда он тыкал громадным пальцем, заросшим золотистым волосом, сказал: «Знаю все» — и вышел.
Тот самый двадцатый панельный, в котором я хотел жить, а теперь просто обязан — такова воля указующей красной клешни начальника, — находился на другом конце маленького городка, около километра в диаметре, расположенного на вершине огромного, почти лысого холма. Город был заброшен — никакого движения, ни белья на балконах, ни детских голосов — ничего. Вокруг домов громоздились кучи мусора, местами доходившие до уровня третьего этажа. Своевольный ветер теребил обрывки газет, гремели сухие пакетики из-под молока… Эта картина показалась бы мне совершенно беспросветной, если бы не яркое весеннее солнце, новая трава, растущая из хлама и грязи, вода, бегущая вниз, к реке, и смывающая эту грязь — и ощущение, что я на высоком месте, где земли, в сущности, мало и много неба и света. И чем ближе я подходил к реке, тем светлей и просторней становилось, и наконец передо мной открылся необъятный простор. Внизу сверкнула полоска воды, за ней, вообще-то далеко, не менее двух километров, а казалось — совсем рядом, лежали поля, освобожденные от снега, воды реки наступали на них, затопили прибрежные кусты, красноватые от почек… и рядом со мной пылали какие-то тоненькие веточки, они вытянулись из старых, толстых, и ликующий красный победил глухой коричневый цвет. Небо, бледное и жидкое, отсюда, с вершины холма, казалось высоким и просторным, оно парило над голой черной землей, над кустами, первой травой, резко-зеленой, над всем этим странным оставленным городом, царством шорохов и мусорных куч.
И панельный дом, в котором мне предстояло жить, был таким же, как все, — обшарпанный, в глубоких трещинах, с выбитыми стеклами первых этажей. Зато дальше домов не было — он последний… перед окнами уютная лужайка, кусты, какой-то заброшенный сад, за ним спуск к реке, и река видна как на ладони, за нею лес зубчатой синей грядой до самого горизонта… а направо овраг, прорезавший себе путь в тяжелой бурой и черной глине…
Квартира была на третьем этаже. Я толкнул дверь и вошел. Две комнаты, окна выходят в сторону города, но я не привык выбирать… Не успел осмотреться, как в переднюю вошел невысокий человек.
— Вы новый жилец? Не хотите обменяться квартирами?
Почему он не занял ее раньше?.. Ах, да… я вспомнил пульт с лампочками и красную клешню на нем — здесь не было тепла и света, а теперь разрешено жить…
— …такая же, только окнами на реку…
Я не раздумывая пошел за ним. Он толкнул дверь соседней квартиры, вошел, а я задержался на пороге, долго вытирал ноги о старую мешковину… Ну что ж… квартира как квартира, и даже обжитая, и окна смотрят не на мертвые дома, а на простор, в поля и леса…
— Анемподист не будет против, — сказал мой новый знакомый, его звали Крылов. Сухой остроносый старик, на удивление аккуратно одетый, с длинным пробором, разделяющим гладкие, плотно прижатые к голове волосы… серые умные глаза…
Я снял телогрейку, было тепло-тепло, и сел на стул у окна. Он ходил по комнате, понемногу собирал свои вещи, книги и говорил:
— Не-ет, здесь невозможно работать… каждый вечер из подвала какой-то рев… видите ли, они поют песни… И эти коты! Я против варварских методов, но, согласитесь, разумный отлов совершенно необходим…
— А что коты?
— Ну, знаете… заглядывают в окна, смотрят нагло… и ведь вонь какая, инфекция… А вы, простите, кто по профессии?
— Был художник… писатель… из забытых давно.
— Я в некотором роде тоже — историк, пишу историю нашего времени.
— Вам разрешено?
— Выпросил разрешение на год, а они здесь забыли или не поняли… читают еле-еле… А вы?
— Мне запрещено.
— Какая дикость… — Вдруг он подбежал к окну: — Вот полюбуйтесь, на балкон выйти невозможно!
Я ничего не успел заметить, только мелькнула какая-то тень за стеклом.
— Мне коты не помешают.
А он уже говорил о другом:
— …привычный порядок исчез… дело не в разрухе… это шок…
Я очень устал и был растерян, его слова доходили до меня с трудом…
— …двести лет провисели на священном заборе… «у границы тучи ходят хмуро…». Ждали неприятностей извне, а тут свои противоречия…
Наконец я немного пришел в себя и стал смотреть по сторонам. Почему-то трудно дышать… что он там несет?., неурядицы, противоречия… даже с глазу на глаз — привыкли… Первыми я увидел картины, они висели на всех стенах, грубые самодельные рамы в пыли…
— Откуда они?
— А, что?
— Картины эти…
— Не знаю, говорят, здесь жил какой-то художник, давно, то ли уехал, то ли исчез, одним словом, бросил все, а картины никому не нужны — висят… Так вот, что сейчас важней всего? Построить теорию, что-то вроде старой теории катастроф, но на новом основании. Я уверен, этот скачок в пустоту фазовый переход третьего рода…
…Ученый человек, ученый… такие все вам объяснят, хоть небеса разверзнись и просунься оттуда рука…
— …важно, в какую точку истории мы откатились… как вы считаете?
— Не знаю, по-моему, это зависит от людей…
Он, кажется, возражал, говорил о какой-то объективности, а мне было не до него. Из темной рамы, из пыли и теплого сумрака смотрела на меня девочка в красном платье. Лицо у нее бледное, печальное, что-то ей надо было сказать… Она прижимала к груди черного кота, а кот не сомневался в жизни, смотрел на всех свысока, желтые глаза светились… Какая теплая пыль у нее под ногами… такая бывает в южных городах. Я всю жизнь любил эти города за свет, за тепло. Вот наберусь сил — может, найду себе дом среди теплых песков, рядом с южным морем…
Я встал и выглянул на балкон. Там стояло кресло, обычное кресло, обитое материей, потерявшей цвет. На сиденье клочья шерсти, черной с коричневым отливом, и много белых — седых волос…
Крылов позвал меня, он собрал наконец вещи, я помог ему перебраться, вернулся, с облегчением снял ботинки, лег, накрылся рваным, но теплым одеялом, которое он оставил мне, — и остался один. Кровать мягко опустилась и обхватила меня с боков. Совсем как в детстве, на раскладушке — безопасно и тепло… Вот и вернулся. Никто не узнает меня, слишком много времени прошло. Девочка эта совсем взрослая, живет далеко, а кот… кот давно умер, они ведь столько не живут… Отсюда был виден угол оконной рамы и кусочек выцветшего, синего с белилами неба. Злоупотребляем белилами. Что поделаешь — север… А небо становилось все светлей, и на нем отчетливо проступил зубчатый след. Шов на коже… такой хорошенький ровный шовчик. Медичка сказала: «О, как зажило!» Это в первый раз, потом заживало не так. Нет, это не шов, а молния, и небо — не небо вовсе, а голубоватый ситец, как на том кресле, на балконе, которое я помнил с детства. Молния бесшумно расползлась, из прорези вылезла большая рука, поросшая рыжим волосом, согнула корявый палец, и вежливый хрипловатый голос сказал:
— Ну, ты, иди-ка сюда… нет, подойди, падла…
Это уж точно мне. Вставать или не вставать? Сил нет, а не встанешь все равно поведут. Я с трудом вылез из мягкой люльки, всунул ноги в растоптанные ботинки. Шнурки?.. Зачем, наверное, идти недалеко…
— И душу, душу свою возьми, — сказал тот же голос. На столике лежала коробочка из-под рисовального угля, обтянутая резинкой. Там была душа, я взял ее и вышел.
Идти было недалеко. У парадного стол, накрытый зеленой тканью, за ним сидели двое. В большом кожаном кресле расположился декан Лунц, старик с лицом ученой свиньи, которая в молодости освоила несколько трюков и возомнила себя человеком. Слева от ученого на подлокотнике сидел тоненький белокурый мальчик, наш комсомольский вождь студент Белов. А, вот и Белов здесь. Толстая лапа декана поглаживала бедро студента. Ого, этого за ними я не знал… А за креслом стоял Подлинный, парторг факультета, человек с лицом боксера и улыбкой сводника. Он даже декана несколько смущал и после очередной оргии исчез, а через несколько лет объявился в столице, советник знатного вельможи, светло-серый костюм, золотые очки… С деканом и парторгом у меня были ясные отношения, а вот Белов удивлял. Талант, ученик знаменитого Лотмана, как же так?..
Мои размышления прервал Лунц:
— Дайте ваша дуща, — он брезгливо взял коробочку и стал ее простукивать.
«Перкуссия, — подумал я, — душа забьется в угол, и ничего он не услышит…»
Но простукивание удовлетворило ученого:
— Положите дуща во-он туда, — он указал под дерево. Там стоял большой фанерный ящик для посылок, в нем уже лежало несколько десятков коробочек, также обтянутых резинкой. А как же надпись? Коробочка-то не надписана…
— Ну, всё? — нетерпеливо махнул рукой Лунц. Я наклонился — все не надписаны… ну и ладно — и положил свою душу в ящик…
Вокруг было пусто, ни волнения, ни очередей, никто не спешил сюда.
— Что вы еще хотите? — с некоторым уже раздражением спросил декан.
– Я?.. ничего, вы сами меня вызвали…
Подлинный наклонился и что-то зашептал Лунцу на ухо, с другой стороны к нему склонился мальчик Белов… Я отошел в сторону. Небо осталось расстегнутым, руки не было, за разрезом виднелась стена, красная, кирпичная, с высокими зубцами…
— Подойдите, — сказал декан. Он протянул мне коробочку, на ней печатными буквами было написано: «Возвращается. Невостребовано адресатом».
— Так быстро?..
— У нас все быстро, — самодовольно сказала свинья, как будто демонстрировала свой лучший трюк.
Ящик стали заколачивать — тук-тук-тук… а я уже был где-то в другом месте, в сумерках, в тепле, и передо мной маячила странная фигура, расположена она была перпендикулярно моему телу… Сознание медленно возвращалось — и я понял, что лежу на старой, продавленной кровати, а передо мной стоит человек:
— Ты новый жилец? Я суп приволок от Анемподиета — это тебе пенсия…
Я вспомнил, что управдом обещал мне суп. Когда-то город осчастливили огромной партией сухого вермишелевого супа с мясом. Потом не стало жителей, разъехались или исчезли, и нескольким старикам этих пакетов хватит на много лет, но, пожалуй, они умрут раньше, а суп останется… Ящик с пакетами притащил Коля, он жил надо мной на четвертом этаже. Коля бегал по всему дому без обуви, в толстых шерстяных носках, и мог появляться неожиданно и совершенно бесшумно. Лицо у Коли широкое, с маленькими, косо посаженными глазками, спрятанными под стеклами очков, толстых, как линзы телескопа, с оправой, замотанной шерстяной ниткой… А нос интересный — огромный, распластался по лицу, с битой-перебитой переносицей, с вялыми сизыми лопухами ноздрей. И голова у Коли необычная — сплющена в висках, как бывает у младенцев, которых силой вытягивают на свет Божий. И штаны у него непростые, вообще не застегиваются, не сходятся, и из широкой прорехи торчит Колин живот, обтянутый снизу трусиками в белый горошек. Потом я часто встречался с этим необычным Колей, и будет время рассказать о нем. А пока он ушел, я встал и вышел на балкон.
Солнце приближалось к горизонту. Склоны оврага в пологих местах и многие поляны были расчерчены заборами и изгородями из проволоки. Я заметил несколько одиноких фигур и вспомнил слова Крылова: «Здесь было двадцать тысяч народу и Институт искусственной крови — гигант, а теперь развалины и десяток стариков… овраги — дна не видно, ползут, вгрызаются в землю, а под нами озеро опустошенное — пропасть под холмом. Вот и кончилась утопия…»
В передней стоял ящик, в нем полсотни пачек супа. В кухне я нашел электроплитку, был чайник, из крана текла вода… котелок, тарелка, что нужно еще? Неплохо бы хлеба… Вместо хлеба я обнаружил пакетик картофельных хлопьев, вскипятил воду, сварил себе суп, медленно ел его, в наступающих сумерках, на кухне, перед окном, обращенным в сторону реки и леса, смотрел на деревья, на темнеющее небо, потом долго пил кипяток… Хорошо. Есть еще радости, доступные мне… Я вспомнил Колю — бесшумный мужик. Перед уходом он вплотную приблизил ко мне лицо, черные глазки смотрели куда-то сквозь меня:
— Слушай, я летом буду рыбу ловить, понимаешь — р-рыбу!.. наловлю много — и повялю… и для тебя повялю… дай три рубля…
— У меня нет…
— Тогда рубль дай.
— И рубля нет.
— Ну, извини…
— Ничего, ничего…
— Нет, извини, извини… — И он так же бесшумно, как пришел, исчез.
Поев, я стал осматривать квартиру. Крылов занимал одну комнату заднюю, а через первую проходил на кухню, и в этой, проходной, почти все сохранилось, как было раньше. Я ходил от одной вещи к другой и везде узнавал прежнюю жизнь, она пробивалась сквозь мусор и наслоения последующих безумных лет. Я знал, что эта жизнь когда-то была моей, но не верил, не узнавал ее…
Поделиться книгой: