Предания вершин седых

Девочки радовались подаркам и примеряли обновки, а матушка Владина разложила на столе вкусные гостинцы.

— Ох, какой нынче стол у нас! Ну, коли так, то не откажитесь разделить с нами трапезу, гостьи желанные!

Были тут и пышные белогорские калачи, обсыпанные льняным семенем и маком, и ватрушки творожные, и блины, липкие от медовой пропитки, и пироги с сушёной земляникой, и вишня в меду, и сметана, и гусь запечённый... Заглянув в судок с нарезанной тонкими ломтиками солёной сёмгой, матушка Владина покачала головой:

— Ах, роскошь-то какая...

Это были припасы из корзины Драганы. Хвалислава принесла запечённую баранью ногу с душистыми травами, сладкую пшеничную кашу с мёдом и орехами, большую головку белого козьего сыра, овсяные лепёшки и кувшин козьего молока. На середину стола она водрузила сдобный каравай, а на лавку у стены — полуведёрный бочоночек выдержанного хмельного мёда.

— Без мёда — стол не стол и праздник не праздник, — сказала она.

Сами женщины-кошки едва пробовали своё угощение, больше следили за тем, чтобы хозяева и их дочери ели досыта. У девочек при виде этих великолепных яств глаза разгорелись и слюнки потекли. Это было настоящее пиршество. Драгана, намазав овсяную лепёшку вишней в меду и сметаной, поднесла её Веселинке:

— Кушай, горлинка моя.

Такой вкуснятины Веселинка в жизни не пробовала. Девочки уплетали калачи с молоком и кашей, соблазнились и душистыми земляничными пирогами, а от гуся, поделенного на всех, остались только косточки.

Зрение Бермяты с каждым днём восстанавливалось. Семь раз женщины-кошки вливали в его глаза свет Лалады, а промывания водой из Тиши он делал ежедневно трижды — утром, днём и вечером. На четвёртый день он различал уже не только свет и тень, но и смутные очертания предметов, на пятый предметы стали чётче и обрели цвета, а на восьмой день Бермята видел так же ясно и остро, как в молодости.

— Не знаю, как и благодарить вас, кудесницы белогорские! — чуть не плакал он, кланяясь Драгане и Хвалиславе в пояс. — Вы не просто зрение моё восстановили, вы жизнь мою мне возвратили!

Вливания света Лалады благотворно сказались и на общем его состоянии здоровья. Бермята помолодел лет на пятнадцать, из кудрей исчезла седина, только несколько серебряных волосков остались в бороде и усах; плечи, ссутулившиеся за годы вынужденного бездействия, расправились, движения наполнились упругой силой и стремительностью, а голос звенел, как у юноши. Чистыми и ясными, прозревшими глазами всматривался он в лица дочерей, глядел на супругу, и слёзы счастья увлажняли его ресницы.

Ему не терпелось скорее вернуться к работе, и вскоре он уже трудился как раньше, не утратив своего мастерства. Сердце Веселинки наполнялось радостью при виде ожившего, возродившегося отца, который рьяно взялся за своё дело и уж больше не тосковал: некогда стало. Его глаза сияли молодым блеском, когда он с удовольствием занимался своим ремеслом.

— Не забыли руки своё дело! — радовался отец.

Счастлива была и матушка Владина. Сколько и она выстрадала, глядя, как её супруг медленно угасает в плену у недуга! Сердце и душа обливались кровью и слезами горькими... А теперь и она как будто помолодела вместе с ним, преобразилась: стала чаще улыбаться, сил прибавилось, потускневшие было глаза вновь засияли. Вот уж воистину — горе старит человека, а счастье исцеляет.

Облетали лепестки с белых нарядов яблонь-невест, усыпая собой землю, точно снегом. Свадьбы обеих сестёр с их избранницами были, по обыкновению, назначены на осень, а летняя пора отводилась им, чтобы получше друг друга узнать и крепче полюбить. Впрочем, Веселинка уже сейчас чувствовала: огонёк, который зажёгся в её душе — настоящий. С помощью кольца переносилась она вместе с Драганой в Белые горы; гуляли они по цветущим лугам, любовались серебряными водопадами, сидели у бездонно-синих озёр, а порой манили их тенистые и таинственные лесные тропинки. Очарованная красотой Белых гор, Веселинка влюблялась в этот благословлённый Лаладой край всё больше.

Дом Драганы стоял на опушке леса. Построен он был добротно, из камня, и имел две части: верхнюю — жилую, а нижнюю — хозяйственную. Наверху были спальни, трапезная комната, горница, светёлка, а внизу — кухня и кладовые. Под домом располагался просторный холодный погреб с ледником. Около дома стояли хозяйственные постройки — сарай, хлев для домашней скотины, амбар для зерна, сенник, а чуть поодаль — баня. Жила Драгана вместе со своей родительницей-кошкой, по чьим стопам она пошла, став золотоискательницей. Внешнее сходство между ними было удивительное: матушка Бронуша — вылитая Драгана, только старше на несколько десятилетий. Разговаривать она не любила. Оставалось только гадать, происходила ли её молчаливость и замкнутость оттого, что жила она почти как отшельник, возле леса, в нескольких вёрстах от села Золотой Ключ, или же — напротив, поселилась обособленно из-за своей нелюдимости.

Впрочем, угрюмой родительница Драганы не казалась. На Веселинку она глядела приветливо, с тенью улыбки и ласковыми лучиками в уголках глаз. Драгана по сравнению с ней была куда разговорчивее.

Веселинка долго не решалась спросить, где другая родительница её избранницы.

— Матушка Бронуша — вдова, — сказала Драгана. — Я тебе потом как-нибудь расскажу.

Сердце девушки вздрогнуло, почувствовав, что за этими словами крылась какая-то грустная история.

Мысль Веселинки о связи занятия Драганы с цветом её кудрей подтвердилась. Кошки-старатели действительно обладали волосами редкого, солнечно-жёлтого, мерцающего оттенка. В отличие от оружейниц и кошек-рудокопов, они не носили особую причёску: их принадлежность к лону Огуни, хозяйки недр и земных сокровищ, выражалась именно цветом волос. Если взять слиток золота и приложить к нему прядь кошки-старательницы — не отличить одного от другого. Золотоискательницы обладали даром видеть землю насквозь и таким образом находить места, где залегает этот драгоценный металл, и способность эта передавалась по наследству.

Одну пятую часть добытого золота кошки-старательницы могли оставлять себе, а остальное были обязаны сдавать в белогорскую казну. Но так работали государственные золотоискательницы на службе у княгини, а были ещё и те, кого нанимали знатные женщины-кошки с разрешения государыни на милостиво предоставленных ею участках. Вторые отдавали большую часть добычи своим нанимательницам, а меньшую брали себе как плату за труд. Тут уж размер вознаграждения был договорной. Всё держалось на честности. Попытка скрыть добычу от учёта без последствий не осталась бы: особо алчных могла невзлюбить сама Огунь и лишить дара, а то и похуже наказать. Богиня не жаловала тех, кто кривит душой и грабительски относится к её владениям, потому и придерживались белогорские старательницы особых правил чести.

Драгана и её родительница состояли на государственной службе. Работали они когда вместе, а когда по очереди: домашнее хозяйство тоже требовало внимания. Женщины-кошки держали коров, коз и птицу, сеяли жито, а у ручья у них был садик, где росли овощи и несколько плодовых деревьев.

— А почему село называется Золотой Ключ? — спросила Веселинка.

— Оно выросло вокруг ручья, дно которого состояло полностью из золотого песка, — рассказала избранница. — За века всё золото, конечно, уж выбрали, только название и осталось.

Они гуляли по берегу этого ручья с прозрачной, как хрусталь, водой, сверкавшей на солнце. Вокруг колыхались высокие колокольчики, невинно и застенчиво покачивая синими чашечками... Присев на корточки, Драгана опустила руку в холодную воду, поскребла дно, а когда вынула, на её пальцах поблёскивала пара золотых крупинок.

— Вот и всё, что осталось, — усмехнулась она. — А когда-то золото лежало здесь сплошняком... Так и сияло, так и горело жёлтым огнём на солнце сквозь чистую воду! Но это я только по рассказам знаю, сама уж не застала эти времена. Давно это было, много лет минуло с тех пор.

Сидя на берегу, они слушали журчание струй и нежились в пригревающих солнечных лучах. Трава звенела кузнечиковым колдовством, от ручья веяло прохладой, а солнце сверху приятно жгло плечи.

— Ладушка моя, — мурлыкнула Драгана, обнимая Веселинку и нежно прижимая к себе.

Утонув и растворившись в поцелуе, девушка чувствовала себя золотой песчинкой, уносимой потоком воды... Между пальцев струились кудри избранницы, а её тёплые руки скользили по телу, пробуждая в Веселинке жгучие отклики, от которых точно молнии разлетались. Воздыхатели, может, и мечтали бы о таком, но никому из них она не позволила бы ничего подобного. Ещё чего!.. А вот с Драганой таяла, обмирая в сладкой истоме, и ей была готова разрешить всё. Но избранница не спешила: им ещё предстояло пройти обряд принятия Веселинки в лоно Лалады.

Работу Веселинка пока не бросала, помогая отцу. Нужно было копить приданое для следующей в очереди сестрицы, Озарки, которая входила в брачные лета на будущий год, вот она и старалась, как могла. Иногда работа мешала её с Драганой встречам. Случалось порой так, что избранница приходила в её отсутствие, и тогда матушка Владина с досадой укоряла дочь:

— Что ж ты суженую-то свою не балуешь вниманием? Эх, ты... Всех денег на свете не заработаешь, а счастливые денёчки-то убегают!

Веселинка оправдывалась, обещала, что скоро будет передышка. Но когда долгожданный перерыв в работе наставал, горячие трудовые деньки начинались у Драганы. Так они могли не видеться по две седмицы, а то и больше. Но вот свободная пора у обеих наконец совпадала, и они, соскучившиеся друг по другу, спешили на лоно ласковой белогорской природы — на цветущие луга, к озеру, к реке, в лес, в горы. Там они могли без помех насладиться единением, открывая друг перед другом душу и сердце, а белоснежные вершины дышали мудростью и покоем.

Лето подошло к своей макушке, земля щедро разбросала ягодные россыпи. В эту-то чудесную пору и настал решающий миг соседского соревнования — у кого скорее внук появится.

— У Здемилы схватки начались! — взволнованно сообщила матушка Владина.

Она спешила в купеческий дом, чтобы присутствовать при родах дочери, но у калитки её задержала Снегурка:

— Слышь, соседка! У нас Милютка рожает! Готовь бочку мёда, как уговаривались!

Из дома Дерилы и правда доносились крики страдающей родовыми муками женщины.

— Э, соседушка, ещё неизвестно, кто первая разродится — твоя невестка или дочка моя, — прищурилась матушка Владина. — Прости, спешу я к Здемилушке: дитятко у неё уже на подходе!

К ночи Здемила благополучно разродилась сыном — крепким, голубоглазым мальчиком. Едва раздался первый крик младенца, матушка Владина послала девчонку-горничную к Дериле — узнать, как там дела у Милютки. Как ей и наказали, бежала девчонка со всех ног, дабы поскорее принести вести — запыхалась, из сил выбилась.

— Милютка... дочь принесла! — выдохнула она.

— Когда? — ахнула матушка Владина.

— Да вот только что! Когда я туда прибежала, пуповину ещё не отрезали!

— А-а... Ну, ладно. Нашему тогда уж отрезали, — успокоилась матушка Владина, довольная тем, что хоть на несколько мгновений, а всё ж опередили они соседей.

Да вот только как это докажешь? Разница совсем маленькая, временной зазор — с игольное ушко.

— Похоже, ничья у нас, — рассудил Бермята.

Но Дерила не спешил с этим соглашаться:

— Не-е-ет, соседушка, не выйдет! Уговор есть уговор! Выставляй бочку мёда!

— Это ещё с какой стати? — опешил Бермята. — Здемила первая родила, это все подтвердить могут!

— Кто может? — не сдавался Дерила. — Девчонка от купца прибежала, сказала, что ваша уже разродилась, да кто ж ей поверит? Её и подучить могли такое сказать.

— Что-о-о?! — рассердился Бермята. — Обманщиками нас выставить хочешь? Не ожидал от тебя, сосед, напраслины такой! Зачем обиду наносишь?

— Не напраслину, а правду говорю, — гнул своё Дерила.

— У кого и кривда за правду идёт, — в сердцах воскликнул отец Веселинки.

Слово за слово — разругались соседи, чуть-чуть не подрались. Дерила уж до того раздухарился, что к судье хотел Бермяту тащить, чтоб рассудил он их спор, да не вышло. Купец Зворыка, услышав всю эту историю, долго смеялся, а потом велел поставить обоим спорщикам по бочке самого лучшего, выдержанного мёда и поздравить новоиспечённых дедов с радостным событием — да и дело с концом.

А тем временем настала Веселинке пора окунаться в воды Тиши и получать благословение Лалады на брак. Но перед этим отмечался в Белых горах летний День Поминовения, к нему и решили приурочить предсвадебное посещение святилища. Накануне Драгана позвала Веселинку помочь им с матушкой Бронушей приготовить угощение, и ранним утром девушка перенеслась с помощью кольца в дом своей избранницы. Чудесное занималось утро: воздух лился в грудь щемящей свежестью, в ясной тишине птицы пробовали голоса, а на раскрывающихся чашечках цветов алмазами мерцали капельки росы — хоть пей её, как сладкий нектар. Веселинку удивило полное молчание, к которому нарядно одетая кошка-родительница призвала их во время приготовления сытной поминальной каши — кутьи, и Драгана ей после шёпотом объяснила:

— Таков уж обычай в этот особый день: утром полагается соблюдать тишину, а после посещения Тихой Рощи можно разговаривать, но тихонько.

В кашу шла отборная пшеница, сушёная земляника, мак, орехи и мёд. По обычаю, подавалась она на завтрак, после чего все шли в Тихую Рощу. Увидев погружённые в сон чудо-сосны с человеческими лицами, Веселинка ещё долго не могла вымолвить ни слова. Они не напугали её — скорее, повергли в глубокий, благоговейный и светлый трепет. Когда-то эти огромные, могучие деревья были женщинами-кошками, но теперь их больше не заботила мирская суета: они отдыхали душой в сладостном чертоге Лалады.

Служительницы Лалады из святилища Восточный Ключ при Тихой Роще приветствовали Веселинку свадебными песнопениями — негромкими по случаю Дня Поминовения. Их стройные, воздушные фигурки, окутанные плащами длинных волос, тихое журчание золотисто мерцающей воды, погружение в горячую купель и сгусток волшебного света под потолком пещеры — всё это походило на причудливый, сказочный сон, но нет — это была явь, новая удивительная действительность под названием «Белые горы». И Веселинка радостно погрузилась в неё с головой.

В Тихой Роще они встретились с сёстрами матушки Бронуши, которые тоже пришли навестить предков. Они происходили из знатного рода княжеских советниц, а точнее, из его побочной ветви; глядя на этих величавых, богато одетых белогорянок, Веселинка удивлялась, почему матушка Бронуша забралась в глушь, так далеко от своей родни, и жила просто и скромно.

Дома за обедом она всматривалась в сдержанное и замкнутое, но не мрачное лицо родительницы Драганы. Бронуша молча, с лучиками улыбки возле глаз, подкладывала девушке самые лучшие куски. Светлым покоем горных вершин веяла её немногословность, и вовсе не от угрюмости нрава происходило это свойство матушки Бронуши. Веселинка чувствовала это сердцем, но не решалась расспрашивать.

А под конец этого тихого торжественного дня, когда родительница отправилась отдыхать, Драгана рассказала ей историю своего рождения. Они сидели на крылечке под навесом, подняв взоры к мерцающему звёздному небу, высокому и прохладному, и Веселинка уютно устроилась, прижавшись к своей суженой.

— Горлинка ты моя, звёздочка моя ясная, — шептала та, обняв девушку за плечи.

Эти нежные слова остро откликнулись эхом в груди Веселинки, ветерок холодил увлажнившиеся от чувств глаза. Она ещё теснее прильнула, до мурашек утопая в объятиях Драганы и улавливая тепло её дыхания.

— А почему вы с матушкой Бронушей тут одни живёте? — осмелилась наконец спросить Веселинка.

Драгана помолчала, глядя вдаль, на снежные шапки гор, окутанные сонной дымкой сумрака.

— Печальный это рассказ... Ну, так и быть, слушай.

...В своё время матушка Бронуша встретила суженую — девушку по имени Весанка. Встретились они так же, как мы с тобой — на Лаладиной седмице, посреди светлого праздника весны и любви. Очи у Весанки были синие, словно колокольчики вдоль ручья Золотой Ключ, а душа чистая и прекрасная, как белая голубка. В косу свою русую она вплетала цветы полевые, а когда песню заводила, все птицы певчие смолкали — слушали и учились. Всё ладно у них с матушкой Бронушей складывалось: встреча, помолвка, а потом и свадьба. Ясной и безоблачной была их любовь — надышаться, налюбоваться друг другом не могли, души друг в друге не чаяли. И вот почувствовала Весанка, что дитя под сердцем носит. Убедившись в этом, она тотчас обрадовала этой вестью свою супругу. Та тоже была счастлива. Ждали они первеницу свою, радовались и ни о чём не тужили.

Повадилась Весанка гулять возле границы Белых гор с Воронецким княжеством. Как известно, нам нельзя пересекать рубеж и вступать в те земли. Конечно, супруга предостерегала Весанку, чтоб та близко к границе не подходила. Но однажды ту поманили прекрасные цветы — целая лужайка, а на ней такой ковёр разноцветный! И давай Весанка цветы рвать да венки плести... И не заметила, как подошла к границе слишком близко.

А по ту сторону рубежа за нею наблюдал Марушин пёс. Звали его Хромко. Молодым парнем он был, когда укусил его на охоте оборотень, и от укуса этого он стал таким же чудовищем. Глаза у псов днём плохо видят, но дело было под вечер, сумерки уж спускались. Смотрел Хромко на Весанку из укромного места, боясь себя обнаружить... Не хотел он её пугать, но в сердце его зажглась страсть к прекрасной Весанке, которую он не мог в себе побороть.

Так полюбилась Весанке эта полянка, что стала она каждый день туда ходить, цветам радоваться. И Хромко по другую сторону границы её поджидал, чтоб любоваться на расстоянии. В тот раз он был неосторожен и показался ей в зверином облике. Испугалась Весанка и лишилась чувств. Хромко нельзя было ступать на землю Белых гор, а потому он не бросился к ней, а скрылся.

От этого испуга навсегда уснуло дитя в утробе Весанки... Не зря люди говорят, что если беременная женщина увидит оборотня и испугается, дитя в её чреве превратится в камень. Надеялась матушка Бронуша, что с ними такой беды всё-таки не случится, но вот подошёл срок родов, а схваток нет. Тихо было в утробе, не билось сердце дитятка. Ясно стало, что неживое дитя Весанка носит.

Даже слёзы не лились, пересохли — так велико было их горе. Пошли они к девам Лалады в Тихую Рощу и просили хоть чем-нибудь помочь. А чем тут уже поможешь? Одно было ясно: покуда неживой плод внутри, не видать им других детей. Чтобы изгнать его из утробы, дали Весанке девы Лалады вырвень-траву и наказали заваривать и пить трижды в день.

Всё сделала Весанка, как девы говорили, но не помогла трава. Только боль от отвара её скручивала, но плод не изгонялся. Снова пошли матушка Бронуша с Весанкой к девам и попросили другое средство. А те говорят: так мол и так, уж если вырвень-трава оказалась бессильна, никакая другая и подавно не поможет. А помочь, пожалуй, могло только одно — новое потрясение, равное по силе тому, что и вызвало замирание плода во чреве. Но какое? Чем можно было так напугать Весанку?

Пока матушка Бронуша ломала голову, в снах к Весанке начал приходить пригожий юноша — темнокудрый, с печальными глазами. Назвал он своё имя — Хромко, а потом повинился в том, что он и стал причиной беды Весанки... Признался он ей и в своей любви. Просил он прощения и слёзно клялся, что не желал умышленно причинить Весанке вред. Всему виной было лишь то, что он — Марушин пёс, коим стал не по своей воле. Тронули сердце Весанки его слова, поверила она в их искренность. Простила она его, потому что была чиста и светла душой, как белая голубка. Более того, всем сердцем она ему сострадала и сокрушалась о его судьбе.

Снова явившись в сон, попросил Хромко Весанку ещё раз прийти на ту полянку, где она в первый раз увидела его и испугалась. Ещё сказал он, чтобы она сплела венок и надела ему на голову, а когда это нужно сделать, Весанка сама поймёт. Уверял он, что знает, как ей помочь. «Это как раз то, что тебе нужно», — говорил он.

И Весанка пришла. Сплела она венок, поджидая парня. Подняв взгляд, увидела она по ту сторону границы страшное чудовище — Марушиного пса. Но глаза его она узнала. Эти глаза она видела во сне.

А оборотень пересёк рубеж и ступил на землю Белых гор. Он знал, что за этим последует. Не успел он приблизиться к Весанке, как появились кошки-пограничницы, оберегавшие западные рубежи. У них был приказ: увидев Марушиного пса, стрелять без жалости и без предупреждения. А тут ещё Весанка... Всё выглядело так, будто оборотень угрожал ей. Натянули воительницы из пограничного отряда свои тугие луки и выпустили стрелы в Хромко.

Пронзённый белогорскими стрелами, он упал на землю у ног Весанки уже в человеческом виде — в облике того пригожего юноши, который приходил к ней в сны. Жить ему оставалось считанные мгновения, только и успел он поглядеть на Весанку в последний раз и улыбнуться. Закричала Весанка, заголосила, словно не ему, а ей утробу стрелами пронзили. Упала она на колени возле Хромко и, орошая его лицо своими слезами, надела ему венок. Как только цветы коснулись его лба, тело Хромко обратилось в прах: так действует белогорское оружие на оборотней.

Кошки-пограничницы подняли Весанку и понесли прочь от этого места, а она всё кричала. Это и было то потрясение, о котором говорили девы Лалады. Хромко обеспечил ей его, погибнув у неё на глазах. Сделал он это ради неё, чтобы ей помочь.

Дома у неё начались схватки, и вышло из её утробы дитятко — твёрдое, как камень. Страшненькое оно было: тельце маленькое, сжавшееся калачиком, ручки-ножки тоненькие, а головка — огромная. Хлынула кровь, которую ничто не могло остановить, и вместе с нею вытекла из Весанки жизнь...

Драгана умолкла, и в звенящей звёздной тишине Веселинка сглотнула горько-солёный ком, больно застрявший в горле.

— А как же ты появилась на свет? — тихо и глуховато спросила она.

Драгана, смотревшая в звёздные глубины, перевела грустновато улыбающийся взгляд на девушку.

— После смерти своей ладушки матушка Бронуша так и жила одна здесь, в этом доме. Родные ей советовали найти кого-то — хотя бы какую-нибудь деву-вековушу или вдову, но она даже думать об этом не хотела. Никто, кроме Весанки, ей не был нужен. Но ей очень хотелось детей. Хотя бы одно дитя — утешение для скорбящего сердца... И однажды, зарывшись пальцами в золотой песок, взмолилась она: «Силы земные, силы небесные — все, какие только слышат меня! Прошу вас, пошлите мне дитятко...» Так горяча и горька была её мольба, что в земле что-то гулко прогремело и загудело, как колокола огромные. А спустя короткое время в дом постучалась странница — женщина-кошка в красном кафтане и с золотыми волосами...

— Точь-в-точь как ты, да? — улыбчиво встрепенулась Веселинка.

Драгана усмехнулась, обнимая её и поглаживая по плечу.

— Незнакомка попросилась на ночлег. Матушка Бронуша впустила её, обогрела и накормила, спать уложила. А ночью проснулась оттого, что кто-то ласкал её, но при этом она не могла пошевелиться, тело не слушалось, а разум был будто дрёмой подёрнут. И сквозь эту дрёму видела она незнакомку с золотыми волосами: глаза сияли, как угольки, а дыхание обжигало, как плавильная печь. На красном кафтане плясали язычки пламени. Когда матушка Бронуша пробудилась, незнакомки уже и след простыл, только на груди ныл ожог — след от ладони. А вскоре моя родительница поняла, что зачала дитя. Кто была та незнакомка, она так и не узнала. Она выносила и родила меня, а та отметина у неё так и осталась.

Задумчиво улыбаясь, Драгана щёлкнула пальцами, и на её раскрытой ладони заплясал огонь — маленькие, озорные рыжие язычки. Она сжала кулак, и они погасли.

— Я знаю! — ахнула Веселинка. — Я знаю, кто это был! Это Огунь... Это она пришла под видом странницы, исполняя просьбу твоей матушки! Ты — её дочь!

История эта запала ей в душу так глубоко, что она ещё долго не могла прийти в себя. Ей даже снились кошмары: Марушины псы, окаменевшие младенцы... Будто у неё самой рождается такое «каменное дитя». Веселинка не ожидала от себя такой впечатлительности. А в том, что Драгана — дочь Огуни, она не сомневалась. Удивительная избранница ей досталась!

— Ты — огонь, я — дерево, — рассуждала она, когда они с Драганой лежали в обнимку на берегу ручья, греясь на солнышке. И засмеялась: — Огонь уничтожает дерево. Как же нам быть?

— Смотря как с огнём обращаться, — мурлыкнула женщина-кошка, играя прядками её распущенных волос. — Он ведь и готовит пищу, и согревает в студёную погоду.

— Хм, может, мне попробовать испечь на тебе пироги? — фыркнула девушка.

— Если как следует меня раззадорить, почему бы нет? — И Драгана заурчала, нежно кусая её за уши и щекоча.

Она и впрямь была горячая — гораздо теплее, чем кто бы то ни было. Веселинка любила прижиматься к ней покрепче прохладными вечерами на исходе лета, а когда поплыли сырые осенние туманы, она и вовсе бы никогда не отрывалась от избранницы.

— Мрр, мрр, радость моя, — урчала Драгана, обжигая ей дыханием шею.

В один из таких туманных вечеров, перекинувшись в кошку и свернувшись в пушистое ложе, она баюкала Веселинку на себе. Проваливаясь в уютную дрёму, девушка сквозь сон почувствовала, как ноги ей укрывает мохнатый кошачий хвост.

— Киса моя родная, — пробормотала она, перед тем как уснуть, и слабеющей рукой почесала огромного зверя за ухом.

Ответом ей было тёплое утробное «мрррр».