Создания Света

Эмили Б. Мартин

Создания Света

Лесничая — 3

Перевод: Kuromiya Ren

Пролог

Кольм Аластейр держался за бок, легкие пылали от часов вдыхания холодного горного воздуха. Его борода покрылась инеем от его дыхания, и его рыжеватые волосы стали белыми. Он был почти на вершине Частокола, вышел в путь до заката. Теперь была глубокая ночь, почти полная луна висела низко на зимнем ясном небе. Она озаряла огромное озеро перед скалами серебряным светом, острова казались черными. Несмотря на необычную красоту его родины, он не замирал, чтобы восхититься видом. Ему нужно было завершить задание, и если он не вернется к середине утра, Мона начнет задавать вопросы, и ему придется врать.

Ему уже надоело врать.

Он поправил плащ и осторожно пошел дальше, зная, что сиплое дыхание и хруст снега под сапогами выдаст его любому рейнджеру Сильвервуда с их острым слухом. Он не хотел столкнуться с отрядом Лесничего, ведь тогда его могли оттащить еще дальше в горы, в замок Сильвервуда, и тогда он никак не сможет сохранить свой поход в тайне, если королевская стража схватит его. Нет, он должен дойти, или все будет испорчено. Несмотря на усталость в ногах и онемение пальцев, он ускорился, заметив темную линию деревьев без листьев, что стояли как статуи в безветренной ночи.

— Я смогла бы попасть по тебе в бурю с закрытыми глазами.

Он застыл на обледеневшем камне, сердце забилось быстрее. Она стояла так неподвижно на краю леса, что его взгляд посчитал бы ее частью пейзажа. Но она была там, расставив ноги на снегу, луна блестела на серебряной броши на отвороте. Хоть плащ и закрывал всю ее форму, брошь и два слоя бахромы на сапогах показывали, что она была Лесничей, защитницей гор Сильвервуд, не дающей таким гостям, как он, вредить лесу и его жителям. Блеск серебра на ее лбу выдавал ее другой титул, который она воспринимала не так пылко. Королева Сильвервуда.

— Серьезно, — сказала она. — Обязательно нужно так шуметь?

Его тревога сменилась облегчением, он склонился, упер ладони в колени, тяжело дыша.

Несмотря на ее возмущение, она развернула плащ и вытащила две фляги — в одной была теплая вода, что освежила бы его после долгого пути по Частоколу в ночи, а другая была с кукурузным виски, чтобы прогнать холод.

Он благодарно взял фляги и откашлялся после виски.

— Где твои скауты?

— Я отправила отряд, что патрулировал край, ломать лед у низин, — сказала Мэй. — Не их обычное задание, но они догадались не спрашивать. Сегодня на Частоколе только мы.

— Тебя кто-нибудь видел? — спросил он.

— Тебя кто-нибудь видел? — пробормотала она. — Видел ли ту, что провела группу шумных ныряльщиков по населенной горной гряде.

— Серьезно, Мэй. Я не хочу, чтобы услышали в озере.

— Мы притворимся, что у нас роман, — ответила она.

— Не смешно.

— О, точно смешно. Подумай, какой лицо будет у Моны.

— Подумай, какой лицо будет у Валиена, — возмутился он. — Что он скажет?

— Я бы сказал, решайте уже или уйдите в другое место, — проворчал сонный голос из-под деревьев, и Кольм снова вздрогнул. — Дайте человеку поспать, насколько это возможно на холоде.

— Вал никогда не любил спать на улице, — отметила Мэй, король суетился за ней в темноте, пытаясь поднять спальный мешок до ушей. — От этого он ворчит, — она чуть повысила голос. — Вот что бывает, когда кто-то с младенчества спит на мягкой подушке.

— Он пришел с тобой? — она говорила громче, а Кольм тревожно шептал, дыхание вырывалось облачками перед лицом. — Почему?

Мэй посмотрела на него.

— Знаю, ты думаешь иначе, Кольм, но я не люблю врать людям, особенно мужу. И мы не ходили в горы вместе давно. Хотелось тряхнуть стариной.

Из-под одеял прозвучало нечто схожее с солдатским ругательством.

Кольм взял себя в руки. Он не мог переживать из-за Валиена — король был верен своей жене больше, чем королеве озера Люмен, и если Мэй попросит сохранить секрет, Валиен не выдаст его и перед угрозой смерти. Отогнав тревогу, Кольм потянулся в тунику и вытащил толстую пачку пергамента, покрытую воском, чтобы не намокала.

Мэй посмотрела туда и замешкалась, а потом взяла. Она с опаской посмотрела на подпись спереди и кашлянула.

— Кольм… ты уверен в этом?

— Да. Уверен. Ты знаешь, что это могло означать.

— Мне не нравится иметь дело с Алькоро, — она посмотрела на него, луна сияла в ее пронзительных карих глазах. — Тем более, не за спиной сестры.

— Мона поняла бы, — сказал он, игнорируя укол вины в животе. — Я скажу ей со временем. Но не сейчас. Доверься мне.

— Придется, — она спрятала пергамент под тунику. — Я отправлю ее с всадником, как только мы вернемся в замок.

— Спасибо.

— Но ты знаешь, что на путь уйдут недели, а то и месяцы? — добавила она. — Мы даже не знаем, где она. Мы не знаем…

«Жива ли она», — закончил мысленно Кольм, борясь с напряжением в груди.

— Знаю, — сказал он. Это не давало ему покоя с тех пор, как его сестра и Мэй вернулись из их кошмарного путешествия в Сиприян. — Ничего не поделать, — он кивнул на озеро, словно это доказывало его, возможно, неправильные убеждения. Он вдохнул. — Королеве Джемме нужно знать о пещере.

Глава 1

Измена.

История моей жизни.

Почти всей моей жизни.

Раньше было приятное незнание, пустое место в детстве. А потом, в один день все стало призраком, что поглотил то, что я считала правдой.

И слово «измена» висело рядом годами, медленно гнило, но порой возникало на важный развилках, вылезало из шкафа как нежелательный подарок, от которого я не могла избавиться. Это постоянно упоминалось. Те же вопросы задавались снова и снова. Я радовалась, что в последние годы шепот об измене утих.

Пока пять недель назад я не предала Седьмого короля Алькоро в пользу врагов.

Я знала, что прошло пять недель, по прошедшим месячным, и потому что я отмечала дни на куске пергамента, прикрепленном к покосившемуся столу в неопрятном кабинете мест, что стражи звали Пристанищем, но на деле это была искусная темница.

Пристанище было построено шесть поколений назад для принца, убившего противника из-за академического спора. С тех пор сюда помещали членов королевской семьи, что выбивались из рамок приличия — дряхлую королеву со склонностью снимать одежду на публике, болезненную принцессу, страдавшую от нарколепсии, короля, что любил избавляться от тревоги, поджигая свои вещи.

И теперь меня.

Это место было в трех милях от города, в конце одинокой дороги на краю каньона. Здесь был один этаж, здание было из выбеленного кирпича с пухлыми углами. Здесь были кухня и столовая, маленький кабинет, ванная и спальня. Двор был вдвое больше дома и был бы приятным, если бы не стена в двенадцать футов высотой, окружающая периметр, закрывающая вид на каньон и равнины вокруг. Всклокоченный тополь рос посреди двора вместе с шалфеем и одинокой грушей. Я слышала, что болезненная принцесса садила полевые цветы, пока была тут, но проверить не могла, ведь все было покрыто снегом.

Я поежилась у окна с бриллиантовым стеклом в кабинете, мое лицо отражалось в мутном стекле. С катастрофы в Мрачном луге прошло пять недель, три из них я провела здесь. Первая неделя была в камере в Беллемере, пока мой народ пытался найти королеву Мону, королеву Элламэй и Ро Робидью, надеясь схватить их раньше, чем они покинут страну. Вторую неделю я провела запертой в карете, что подпрыгивала вдоль реки Алозии и в горах Стелларендж. Оттуда мы направились в столицу Каллаис, спустились в глубины подземелья дворца и направились сюда, и это не давало понять, собирались ли они меня повесить, или у них не было времени вынести приговор.

Сюда пришел лишь один посетитель — писарь, что записывала все, что произошло с тех пор, как мы покинули пристань порта Жуаро в октябре и отправились в Лилу. Она была смутно знакомой, но я не помнила ее имя, и это меня удивляло — я думала, что знала почти всех писарей в Ступенях к Звездам. Но я и не общалась с тем, кто отвечал за узников. Она, казалось, мерзла все время, пока была здесь. Она склонялась над блокнотом в своих толстых очках, рукав не ведущей руки был натянут до пальцев, и ее волосы были под шерстяной шапкой. Я предлагала развести огонь в маленькой железной печи, но она только качала головой и продолжала писать на пергаменте. Я относительно немного времени потратила, перечисляя произошедшее — встречу с королевой Моной и королевой Элламэй в Лилу, нападение на корабль, похищение братьями Робидью и попадание на болота, вереницу комнат, где меня запирали, и столкновение на берегах Мрачного луга. Писарь записала то, что было ей нужно, а потом кивнула и заявила, что ей нужно осмотреть виллу для отчета стражи. Один из стражей сопровождал ее, она ходила вдоль стены, тыкала места, где рушился кирпич, осмотрела тополь, чтобы убедиться, что ни одна из ветвей не позволит сбежать. Она выведала расписание стражей. Она долго изучала маленький плиточный фонтан в задней части двора, сухой и погребенный под снегом, где в летний день могли быть лилии или сорняки. Удовлетворившись результатом, она сделала еще пару записей и ушла, ничего не сказав мне, даже не взглянув в мою сторону.

То было десять дней назад. Теперь из людей в этом забытом месте были только мои стражи и повар, что приходил каждый второй день, готовил рагу и кукурузный хлеб. Остатки я отставляла в сторону и потом грела и съедала в другой день.

Не секрет, что мое настроение давно не было таким плохим. Даже с кошмарными событиями прошлого года я хотя бы могла заняться работой, у меня было молчаливое понимание своей роли и ответственности.

Я хотя бы не была совсем одна.

Я проводила время, записывая детали, которые писарь сгладила в своем отчете. Как Лиль Робидью показал мне свои записи с технологией поджигателей, рядом с которыми наши химики и инженеры выглядели как дети, играющие с палочками и нитями. Как его брат Ро был удивительно добр ко мне, и я почти забыла, что была пленником его страны и рычагом в политике. Как королева Мона безукоризненно пришила к моим нижним платьям воротники, чтобы скрывать мою шею. Как Селено смотрел на меня с потрясением, когда я бросила световую гранату, которая дала ей и Ро сбежать по реке.

Я уже не гадала, посмотрит ли он на меня снова.

Когда я закончила это, я стала записывать события каждого дня, но они состояли из «помылась, поела, записывала». Я пыталась читать, но книг в вилле было мало, и все были религиозными текстами, полными теорий и постулатов касательно пророчества Призма, которое было вышито на плотном гобелене, что был прибит гвоздями к стене в спальне.

МЫ — СОЗДАНИЯ СВЕТА,

И МЫ ЗНАЕМ — ОН ИДЕАЛЕН.

СЕДЬМОЙ КОРОЛЬ КАНЬОНОВ ПОДНИМЕТСЯ

И ПРИНЕСЕТ БОГАТСТВО И ПРОЦВЕТАНИЕ НА ТЫСЯЧУ ЛЕТ.

МИР ПРИДЕТ ИЗ БОГАТСТВА.

Я — ПРИЗМА, РАССЕИВАЮЩАЯ СВЕТ.

Под архаичным шифром было два живописных изображения, одно — человека, которого считали самим Призмом, а другой — шестиконечной звезды, которую считали нашим национальным символом. Мои пальцы покалывало при виде этого гобелена — тот, кто вышивал его, сделал звезду чуть кривой, и если бы у меня были нить и игра, я вырвала бы стежки, чтобы выровнять ее, хоть и не умела вышивать. И я пыталась игнорировать гобелен, напоминание, что я продолжала рушить свои надежды и планы изо всех сил.

Мне нужны были чернила и альбомы. Разум был в клетке без них, застрял на месте, и даже записи не могли помочь. Я пыталась рисовать пером, но это выводило из себя, чернил не хватало на длинный мазок. Я пыталась сделать кисточку из краев нитей гобелена в спальне, но она получилась грубой и оставляла неопрятные линии. И я выбрала уголь, приберегала его только для рисования. Результаты были смазанными и плоскими, но лучше, чем ничего.

Но этих мелочей не хватало, чтобы полностью отвлечь меня от моего положения, и я все чаще просто сидела в кабинете, смотрела в окно на замерзший двор. Время понемногу ускользало, наполняя меня тревожным страхом, что был со мной и в Сиприяне. Та страна боролась, но военная сила Алькоро была организована и вооружена лучше их. Если мой народ вернет хватку, будут плохие последствия, и каждое из них несло смерть. Я часто думала о поражающих обрывках новостей, что слышала от королевы Моны и Ро, что народ Сиприяна бушевал, в основном, из-за того, что людей собирались призывать в армию, чтобы идти на Пароа. Контроль портов, контроль торговли. Контроль берега, контроль артерий богатства в Восточном мире.

От этой мысли стало горько. Я боролась с идеей призыва, я мешкала, возражала, подавала петиции нашему совету, чтобы эту идею оставили. Но Селено тогда болел, это отвлекало меня, добавляло напряжения делам совета. Не помогало, что люди шептались, пытались подтолкнуть к подтверждению призыва. Я знала, откуда они могли быть, но Прелат никогда не выступала открыто, она умело сплетала свои слова в молитвы и чтения из Книги пророчества, добавляя уверенности, что это была ступень в пути Алькоро, ведомом свыше.

Но я смогла убедить Селено созвать переговоры в Лилу. Я думала, что смогла. Когда переговоры с Моной и Элламэй пошли наперекосяк, я поняла, что он позволил призыв жителей Сиприяна без моего ведома.

И теперь каждый пролетевший день, казалось, добавлял смертей — если Алькоро вернет контроль над Сиприяном, это лишь усилит необходимость распространить контроль над берегом, проливая кровь и тратя жизни всех трех стран. А если Алькоро не захватит Сиприян, кто знал, на какие меры пойдут совет и Прелат. Мы будем лишены главных торговых путей, ресурсы иссякнут, и появится угроза не исполнить Пророчество, а это вело к плохим последствиям. Военная сила могла взбунтоваться и начать гражданскую войну.

От мыслей постоянно кружилась голова, и я была в отчаянии, ведь ничего не могла поделать.

Да, мне не хватало времени.

Я была в таком состоянии на десятый день, кусала губу и смотрела, как облака собираются, обещая снегопад. Я размышляла, удастся ли отправить письмо в облике научной статьи моему старому учителю биологии — стражи не слушали мои просьбы о письмах. И тут я услышала гром ключей и скрип железных ворот. Я оглянулась через плечо, когда дверь виллы открылась.

Кто на этот раз?

Один из стражей, ходивших по периметру, появился на пороге.

— У вас гость, — сказал он. Страж отошел, и, словно призрак из тени, на порог прошла Прелат.

Шаула Отзакамос обладала способностью вызывать у меня ощущение, что я оговорилась, еще до того, как я открывала рот. Ее седые волосы цвета стали были стянуты в тугой пучок под ее звездным обручем, простом с тремя плоскими стеклянными бусинами, в отличие от моего резного, который я еще носила, несмотря на заключение. Ее плащ с меховым подбоем был черным, без вышивки, что была популярна при дворе. Из украшений, кроме ее звездного обруча, была большая отполированная призма, что висела на груди.

Это не имело значения. Она могла быть в обносках, но все равно источала бы власть.

Она махнула рукой стражу.

— Оставьте нас.

Ее влияние сказалось на том, как он быстро поклонился и пропал. Когда писарь был здесь, хоть она была и с королевской печатью и значком, стражи стояли за ней все время. Как только он ушел, Шаула посмотрела на меня, мою серую юбку и болеро, на пояс, что был чуть темнее. Она посмотрела на письменный стол, ее губы сжались при виде угольных набросков. Она взглянула на меня.

— Итак, — сказала она.

Да, итак.

— Стражи говорят, ты сидишь и рисуешь весь день, — сказала она.

Не просто сижу все-таки.

Она посмотрела на ближайший рисунок — фонтан, что был во дворе. На нем была интересная паутина трещин, что расходилась от дыры в кирпиче за ним. Наверное, писарь долго осматривала фонтан из-за хрупкости его строения.

— Ты всегда была такой же, как твоя мать, — сказала Шаула.

Когда такое сказала моя старая учительница, Анха, она произнесла это тепло, почти с благоговением.

— У тебя навык матери и ее характер, — сказала она, разглядывая иллюстрацию золотых шершней, который я рискнула поймать сачком.