Игра за престол

Наемники приободрились.

Хороший план. И брюхом на клинки лезть не нужно.

Сказано — сделано.

Однако минут через десять пришлось прерваться. За воротами послышался топот. И кто-то заколотил в створки со всей дури. Минута. Другая. И над сплошным забором показалась первая голова казака.

Бах!

Дмитрий с такой дистанции из штуцера не промахнулся. Голова разлетелась как спелая тыква.

С той стороны затихли.

Минуты две спустя с дальнего края забора аккуратно выплыла еще одна голова с чубом.

Бах!

И ее постигла та же участь.

Вновь затихли. Разве что бегали туда-сюда. Явно готовились к чему-то.

Дмитрию это совсем не понравилось. Он оттянул своих людей на первый этаж терема. Заблокировал дверь. Подпер баррикаду, идущую на верхние этажи, со своей стороны. И приготовился к отражению общей атаки. Великого ума не требовалось, чтобы понять — лестницы ищут, чтобы махом перевалить и взять в сабли. Судя по топоту, там десятка три человек или четыре. Может, больше.

— Вот и все, — тихо произнес Дмитрий, усмехнувшись. — Повоевали. — А потом громко: — Эй, люд лихой!

— Чего тебе? — ответили ему спустя довольно долгую паузу из-за забора.

— Сколько эти христопродавцы вам дали?

— Хочешь дать больше? — со смешком поинтересовался тот же голос.

— А может, один на один кто со мной? А? А потом по домам?

— Мы уже знаем, что ты хорошо железом машешь. Тут разве что пятеро на одного.

— По очереди? — нервно хохотнул Дмитрий.

— Пожить хочешь? — поинтересовался с той стороны новый голос.

— Да куда мне, — фыркнул Дмитрий. — Не вы — так кто другой. У меня теперь каждая кочка во враги метит. Кто зипун с меня содрать хочет, кто — кровь пустить. Такие долго не живут!

— А чего отказался народ подымать? — после долгой паузы с той стороны спросил уже третий голос. Хриплый до такой степени, будто наждачкой по ушам гуляли.

— Ради чего? Ради этих жирных задниц?

— Так венец же царский наденут! — воскликнул какой-то молодой парень. — Люд тебя поддержит! Казаки поддержат!

— Святая простота! — воскликнул Дмитрий. — Словно дети, ей-богу! При чем тут люд да казаки? Кто воду мутит? Кто выгоду великую для своей мошны замыслил? Вон даже вас мерзость всякая нанимает. Неужто не понимаете? Или и правда хотите всю Россию в крови утопить? Чтобы брат на брата? Отец на сына? Вперед! Только крест снимите! Не позорьте! А я так не могу. Лучше самому сдохнуть!

Наступила тишина.

С той стороны напряженно перешептывались. Не понравился им ответ.

Как бы там дело обернулось, не ясно. Однако спустя минуту на всю улицу разнеслось истошное:

— Стрельцы!

Потом десятка два выстрелов. И топот множества ног и копыт. Крики. Удары клинков.

Минуты через две в ворота громко постучались.

— Откройте! Именем государя! Откройте!

Дмитрий кивнул ближайшему немцу и тот, убрав оружие, вылез через окно и, разблокировав, раскрыл ворота. За ними стояли стрельцы. Много. Очень много. С полсотни только проглядывалось. А, судя по шуму, там и две сотни не удивят.

— Чего надо? — крикнул Дмитрий, подождав, пока его немец отойдет с линии огня. Наемники, очевидно, со стрельцами воевать не стали бы. Но те могли. Сам же он встал в окне в полный рост, чтобы его видели.

— Государь приказал задержать тебя, твоих людей и англичан, коли живых застану, — произнес незнакомец в довольно дорогом «окладе».

— Кто таков?

— Окольничий Иван Иванович Годунов[30].

— Своих людей не сдам.

— Я не могу их отпустить, — нахмурился Иван. — Приказ царя.

— Я за все ответственен. Мне и отвечать. Ты отпустишь их.

— Не могу.

— Тебе живым нужно меня взять?

— Живым, — еще сильнее нахмурился Иван.

— Значит, ты их отпустишь. Мне все равно жить осталось недолго. Днем раньше. Днем позже. А они — доброе дело делали. Не хочу, чтобы под горячую руку попались. Ослушаешься — пулю себе в голову пущу. То дело верное. Если должно приложить и рукой не дрожать, смерть в мгновение, а голова в труху.

Окольничий задумался.

Ослушаться царя? Дурная идея. Так ведь и этот вроде как не шутит.

— Неужто не боишься самоубийцей стать? — наконец после минуты раздумий произнес Иван.

— Боюсь. А что делать?

— Деметрий, — хмуро произнес Хосе. — Не надо.

— Чего не надо? — громким голосом начал возмущаться Дмитрий, так чтобы и окольничий, и стрельцы все слышали. — Вы давно на дыбе не висели? Чай не для радостных объятий Борис Федорович стрельцов прислал. Испугался. Мало ли я бучу подымаю да злоумышляю что против него. Разобраться-то разберется. Наверное. Только вы после пыток уже все переломанные будете. А то и головы порубят. Нарветесь на деятельного дурака, и поминай как звали. Я убедил вас идти за мной. А значит, мне за вас и ответ держать!

— Проклятье! — прорычал Густав и пошел разбирать баррикаду у двери.

— Ты чего?

— Да ну к черту! Гнилая история! Мы же все слышали! И казаки, и гости эти торговые свою вину признали. Неужели царь не послушает?

— А если не послушает? — нахмурившись, громко спросил Дмитрий. — Или услышит что не то? Ему-то и меня, и англичан на одном эшафоте удобнее всего развесить.

— Если так, то нас все одно перебьют, — буркнул Густав. — Уйдем мы сейчас или нет. Найдут. Из Московии не так и просто выбраться.

— Окольничий! — крикнул Хосе, подумав. — Так еще местных поспрашивай. Тут, считай, вся улица уши грела о нашу перебранку с казаками.

— Поспрашиваю, — кивнул окольничий, мысленно крестясь. Не в том он был положении, чтобы не выполнять царский приказ. Сказано живыми доставить, значит, живыми. Привезет трупы, с ними не закопают, но в опалу попадет совершенно точно. Что он, глухой? Люд московский не простит царю смерти Дмитрия. На вилы поднимет. Да и среди стрельцов за спиной ворчание. Кое-кто, из старослужащих, шепчет чего-то да крестится. Ой неспроста. В такой напряженной обстановке любой промах может обернуться реками крови.

Глава 7

10 октября 1603 года, Москва

Царь Борис сидел нахохлившимся воробьем и напряженно разглядывал треснувшую ножку стола. Рассохлась, видимо.

Ситуация ему нравилась все меньше и меньше.

Только что от него ушел патриарх, доложивший свою часть расследования. В очередной раз подтвердив невиновность Дмитрия и пришедших ему на помощь немцев. Даже более того. Оказалось, что они грудью встали на пути бунта, который пыталась поднять Московская компания англичан.

В самой же столице становилось жарче день ото дня. Народ волновался.

И если простой люд — бог с ним. Перебесится. То волнения стрельцов и немецких рот сильно пугали. Он уже и так потихоньку охрану в Кремле менял на лично верных людей из числа поместного ополчения. Да на жалованье двойное поставил. Но все одно — страшно. Положение стало шатким как никогда.

Дмитрий же, к вящей грусти царя, стремительно превращался в народного героя. От разбойников стрельцов спас? Спас. От бунта Москву огородил? Огородил. Даже казаков, вон, и то пытался на путь истинный наставить. Конечно, никаким он героем не был. И Борис это прекрасно понимал. Но людям хотелось верить во что-то светлое. Дмитрий просто пришелся к месту. Понравился.

— Что делать будем? — настороженно спросила царица. — У меня все готово.

— Что готово? — не понял Борис.

— Яд. Недели за две тихо увянет.

— Дура! — взревел царь. — Узнаю, что пытаешься убить, — сам на плаху потащу! И голову твою бестолковую на пике выставлю! Так хоть детей убережем…

— Ты чего? — удивилась Мария Григорьевна. Реакция мужа ее удивила.

— А ты чего? Совсем страх потеряла? Ты не понимаешь, что, если сейчас или в ближайшее время Дмитрий умрет, мы последуем за ним. Даже если мы к этому будем непричастны! Не понимаешь?

— Ты — законный царь! А кто он? Безродный приблуда, отдаленно похожий на давно сдохшего Ивана.

— Иди, объясни это толпе, — фыркнул Борис. — Тем более что не так уж и отдаленно. Патриарх так и вообще до сих пор трясется. Как увидел — подумал, что покойный из земли восстал и пришел по его грешную душу. Все, кто видел его, — как один сходство видят. И великое. Так что думай, что говоришь!

— И что ты предлагаешь? — нахмурилась крайне недовольная царица.

— Я уже послал за Нагой. Приедет. Опознание проведет. Там и видно будет. Надеюсь, что это не тот окажется.

— А если тот?

— Меня избрал Земский собор. Я законный царь.

— Ты — не законный, но избранный, — произнесла, гадливо усмехнувшись, царица. — А он…

— Заткнись! — прорычал Борис, сверкнув глазами. — И не вздумай чего против Дмитрия учинять. Сейчас деликатность нужда. За любую ошибку награда только одна — смерть. Улыбайся. Будь приветлива. И болтай поменьше, чтобы яд не расплескался.

— Какой яд? — удивилась царица.

— Так природный. Змея ты моя подколодная, — с наигранной нежностью произнес царь.

Глава 8

25 октября 1603 года. Москва

Дмитрий с кислым видом просматривал Евангелие, изнывая от безделья вот уже добрый месяц. К удивлению, в подвал его не запихнули. Отнюдь. Выделили довольно просторные апартаменты в гостевых покоях. И после инцидента, который случился в первый же день ареста, его за пределы покоев не выпускали.

А дело было так.

Задержали, значит. Все оружие и «лишние» вещи изъяли. А самого пригласили помыться в баньке после тяжелого боя. Потный ведь, грязный. Отчего не помыться? Только вот незадача, когда Дмитрий вышел весь из себя довольный в предбанник, оказалось, что вся его одежда куда-то делась. А ее место заняло облачение простого холопа. Чистое и новое. Этакий толстый намек. Парень поинтересовался, куда дели его вещи. Слуги промычали что-то невнятное, потупив глаза. Нет и нет. Он плюнул и прямо нагишом выдвинулся к выделенным ему апартаментам.

Спина прямая. Плечи откинуты назад. Взгляд дерзкий. На лице легкая усмешка.

Шлеп. Шлеп. Шлеп. Босыми ногами по брусчатке Кремля.

Ну а что ему стесняться? Тело красиво прокачано, здоровое и полное сил.

Казалось, что в каждое окно смотрели любопытные глаза, ожидавшие развязки провокации. А уже возле терема Дмитрия нагнал патриарх. Глаза — как блюдца. От возмущения чуть ли не задыхается. Поинтересовался, какого беса парень творит.

— Это платье Адама, — невозмутимо ответил Дима. — Его не стесняются, если уродств или болезней нет. Да и что мне надеть? Воры украли мою одежду здесь, в Кремле. Куда катится мир?!

После чего развернулся и, сверкая голым задом, прошествовал дальше с максимально гордым видом.

Одежду вернули. Через несколько часов. Постиранную и просушенную. С извинениями. А вот передвижение ограничили. Большую и малую нужды пришлось справлять на месте. Горшки выносили исправно. Аналогично обстояли дела и с омовениями. Выходить нельзя, а в покоях хоть два раза в день плескайся в большой деревянной кадушке, куда слуги натаскивали горячей воды. Не говоря уже про помывку морды лица и лап всевозможных.

Из развлечений только книги позволили. Да и тех три штуки: молитвослов, Евангелие и Житие Антония Сийского, сочиненное лично царевичем Иваном. Учитаешься! Для человека из XXI века — «самое то». Как будто пошутили с особым цинизмом. Хотя, в принципе, Дима допускал, что этот поступок был вполне себе обычным благим намерением. Они-то тут не разбалованы чтением.

Так что ничего, кроме тренировок, ему не оставалось. Иначе от безделья взвоет. Вот и убивался до полусмерти, изнуряя тело. А потом отмокал в деревянной кадушке. Сон. Еда. И по кругу. Считай — тюрьма повышенной комфортности. Разве что женщин не было. А те служанки, что к нему заглядывали по делам, были не только стары, но и страшны, как черт с бодуна. Ему явно мстили за его голожопое дефиле да крики о ворах.

Но ничто не может идти вечно. И даже этот вздор.

Сидел он, значит, за столом и пытался в очередной раз осилить зубодробительный текст о злоключениях самоотверженного мазохиста. Ну, Житие святого то есть. И тут шум за дверью. Явное и весьма бурное движение. Топот. Говор. Видно, целая делегация. Впрочем, он как сидел, так и остался. Вот еще. Вставать. Обойдутся.

Лязгнул засов. Дверь отворилась. И в помещение вошли двое крепких мужчин в дорогих одеждах. У каждого на поясе сабля да кинжал. Следом патриарх. Ну и так далее — целая толпа лиц в двадцать. Последней в помещение робко скользнула старая женщина, в простой иноческой одежде.