Закон предков [Рассказы]

— Пойду, побалуюсь, — говорит Андрей и просит для лесы суровую нитку или кусок капроновой жилки.

— Во, жилка! — выходит из палатки Чохтоо с мотком в руке. — Настоящая, оленья: шигда.

Андрей пробует — крепче капроновой. Шигдой женщины унты шьют, объясняет Чохтоо. Но и для лесы годится, поди.

Андрей срезает ветку для удилища и уходит по речке вниз. По кустам тихо крадутся обе девочки — Чэкэрэк и Аярик. Дюдувул велел смотреть, куда пойдет парень и что будет делать. В далеких землях нет мира, нельзя никому верить. «Хунта…Ирландия…Израиль», — говорит радио.

Дыбятся горы Кодара. Гудят. Вечная песнь жизни и смерти. Вечная тень радости и печали. Кодар — жестокий и добрый. Кодар, который отнял у Андрея любовь и теперь дает ему силы. Щербатые камни высот скребут облака. Сливаются в белое дым облаков и вечные снега гольцов, где не обитает живое. Редко-редко пройдет лишь загадочное животное — снежный баран.

Между высотами — седловина. Там угадывается оленья тропа. Тропа диких оленей. По этой тропе ушла любовь. Ушла в рубчатых горных ботинках и брезентовых джинсах. Ушла перевалить Кодар, а он, Андрей, остался со стертой ногой у камня, возле которого упражнялся с бубном шаман-любитель, молодой тунгус с речки Курунг-Урях.

И вот теперь Андрей третье лето прилетает из Минска — «с другого края земли» — в Чару, чтобы одолеть Кодар, стать самим собой. Или чуть выше! «Надо быть выше», — говорят про униженных.

В кустах хихикают Чэкэрэк и Аярик. Андрей смешно хлопает себя по щекам и шее — ловит паутов для наживки. Прыгают в бочаге цветастые рыбы — хариусы, ловят мух, паутов и бабочек, упавших на воду. Падает на струю паут с крючком — бросок цветной молнии, вода бурлит. Сгибается в колесо ивовое удилище. В руках Андрея — холодная рыба. Поднебесный гольцовый лед. Запах льда. Настоящая удача всегда цветастая, но холодная. Как дождь для сухого поля. Лед и мудрость. «Истинная мудрость отдает холодком», — сказано древним. Вода холодна и прозрачна. Рубиновые плавники хариусов дрожат в струях. Струи — струны. Река — гитара. Басовито поет в камнях, толкутся в хороводе рыбы. На крючок они кидаются с жадностью. Андрей бросает в траву тяжелых рыб — одну за другой. В сонной траве зундят мухи. У себя за спиной Андрей слышит возбужденный шепот Чэкэрэк и Аярик. Хочется ему хоть одним глазком увидеть Аярик — дивная! Но Андрей чувствует: один шаг в ту сторону — и девушки прошумят в чаще, как ветер.

Дюдувул послал девчонок подсматривать, Чохтоо не пошлет. У Чохтоо лицо мудреца. Мудрость приходит с годами. «Атомная война будет, нет? — спрашивает Чохтоо. — Если будет, то люди одичают и обрастут шерстью, Опять на земле станут жить одни только звери». Старики думают об одном и том же — в Москве, на Волге и вот здесь, в диком углу Кодара: будет ли война?

На таборе шум. Потные Чэкэрэк и Аярик показывают руками, как Андрей машет палкой с ниткой из шигды — ловит рыб. Много рыбы!

Через час приходит и сам Андрей. Он, действительно, едва несет улов. Жирные хариусы тяжелыми гирляндами висят на здевках — таловых прутьях. Два толстых ленка висят отдельно — через плечо. Третий ленок оборвал лесу, ушел с крючком.

— Давай бочки, Дюдувул! — смеется Андрей. — Солить будем.

Чохтоо одобрительно щурится. Шилборок хохочет. Дюдувул недоверчиво трогает рыб: сети нет, как одной маленькой железкой поймал столько рыбы?

Горит костер. Запах ухи и дыма. Солнце упало за спину Кодара — тихо шевелятся последние лучи в оранжевых и зеленых размывах. Уху варит Андрей. Но сначала он рубит дрова. Сверкает лезвие топора, летит щепа. Куча дров! Потом Андрей учит Шилборок готовить уху.

— Сам варить мастер, жену не надо! — смеется Шилборок.

— Надо жену, но-но! — не то сердится, не то смеется Чохтоо. — Аярик нашу бери, сладко жить будешь! Ладная девка. Мальчика родит. Надо мальчика!

Этот рыжий — ладный парень, только все время горбится, будто на его плечи тяжелое давит.

Аярик в смущении прячется за спину матери. Андрей тоже вдруг краснеет от неожиданности: Аярик красивая. Чэкэрэк низкорослая, толстенькая — тарбаган, каким он бывает под осень, в сезон охоты. Аярик быстрая, тонкая. Глаза на матовом смуглом лице по-восточному длинные. Губы не надо красить и щеки — натуральный румянец, свой. Имя Аярик — звук летящей стрелы.

— Завтра вместе пойдем рыбачить, — чтобы скрыть смущение, говорит Андрей Дюдувулу.

Аярик! Андрей даже смотреть на нее боится. Глаза слепит. А точнее — накатывает липкая робость, туман. «Аярик нашу бери себе в жены».

Костер качает тени. Схлебали уху, хвалят Андрея. Дареный радиоприемник Дюдувула гудит без умолку. Звучит венгерский чардаш.

— Плясать охота, — говорит Шилборок и колотит ладонями в ритм танца.

— Аде! Аки! Омоко!

Гудит лунный Кодар, гудит чардаш. Пляшет Дюдувул с Шилборок, и обе девчонки пляшут.

— Хумкай, хорго, хунде! — забавно кривя рот, кричит эвенкийские танцевальные выкрики Дюдувул.

Аярик в черном спортивном трико и белых «городских» туфлях. Ломкая стрелка. Молния. Огонь в глазах. Не по земле стучат каблучки белых туфель — по сердцу Андрея.

Аярик зовет в круг — улыбкой, взмахом рук. Но Андрей сидит — размяк, словно рыба на солнце, недвижимый. Оцепенел. Сладкая тоска, боль и робость. «Аде, аки, омоко!» — эвенкийско-венгерский чардаш.

А Чохтоо опять о войне. Были люди хунну. Не хотели работать. Воры. Хотели обманывать, отнимать, грабить. Бумагой и спиртом отнимать не умели, отнимали прямо — дубиной и топором. Саранчой шли, тучей. Вой, дым и пыль. Эвенки отодвинулись в глубь тайги, в сторону Ночного моря. Унесло хунну. Пришли ниоткуда и ушли в никуда. Только искры остались. Размело по земле искры. Сейчас они мелькают в глазах людей. Искры вражды, жадности, зависти. Свирк — и нету. Свирк-свирк! Мелькающий стоп — огонь самолета. Пересилят, разгорятся искры в огонь — будет атомная война. Люди одичают после того и обрастут шерстью. Будут ходить в лесу одни только звери.

Огонь костра качает танцоров. Тени качает. Ночь блестит в круглых глазах оленей.

— Хунну-хунта! Хунну-хунта! — изобретает новые танцевальные выкрики Дюдувул.

Силы исходят. Дюдувул и Шилборок падают на траву. Чэкэрэк и Аярик убежали в кусты. Смеются, хихикают. В спину Андрея летят из темноты пихтовые шишки. Девичьи игры.

Андрей не знает, что делать: обидеться на эти смешки или вскочить, догнать Аярик, осыпать лицо дикими поцелуями? Догнать и схватить невесту — бывает такой обычай…

Спят на стойбище. Все спят. Только Андрей остался сидеть у костра на медвежьей шкуре. В палатку нельзя. Там — Аярик. Магнитное поле. Дрожь осиновых листьев.

Олени фыркают, трясут ушами. Звенит бурбулен, окликая звезды. Белый пепел на углях. Струйки дыма как бы сплетают в замысловатое кружево слова и думы Чохтоо, который сидел на той стороне костра. Старик опять спрашивал про отца. Среди молодых певцов у отца кличка: Сипатый. «Водку-спирт пьет? Но-о! Почему старости-то боится?» Бывают такие люди: боятся своей старости и чужой молодости. Пинают молодых. А может, на крепость пробуют? У дикарей было испытание для молодых воинов: ставили босыми ногами на раскаленные угли. Андрей обжегся, не выдержал испытания. У него свое: Кодар! Висит над головой — огромный и темный. Давит. Где-то далеко наверху ледяные поля Сыгыкты — застывший страх.

Ночь и дым. И рассвет — дым. Туман в отрогах. Андрей несет к речке бочонок замачивать. Приволок из лесу на дрова две огромные сушины, а теперь налаживает бочки. Бочки у Дюдувула рассохлись. Клепки рассыпались. Олень с бельмом на глазу сопит, тычется мордой в плечо Андрея — соли просит. Олень Чохоты — одноглазый. Смирный олень. Дюдувул стоит босиком возле палатки, чешет спросонья грудь. Андрей манит его ладонью: пойдем рыбачить! Уйти, пока спит Аярик.

Речка петляет в камнях, крутит прозрачные струи в ямах. Ямурит. Андрей налаживает удочку себе и Дюдувулу. Паутов еще нет — рано. Андрей цепляет на крючок рыжего древесного муравья, забрасывает на воду. Всплеск, удар! Дюдувул хохочет, радуясь первой рыбине. Все просто! Рыб в яме — стадо оленье. Кажется, сунь руку — пальцы откусят. Роса блестит на траве. Радуга в каплях росы, цветной огонь.

Андрей инструктирует Дюдувула, уходит. Ловит на другой яме. Рыбу он сегодня складывает в переметную суму из сыромятной кожи. Сзади кто-то кустами шуршит, травой. Олень Чохоты идет? Оглянулся — двое: Аярик с сестрой. Хоть на ту сторону речки прыгай.

— Бувки! — смеется круглолицая Чэкэрэк, закрывая ладошкой рот.

— Так мама сказала, когда увидела тебя возле палатки в торанг, — говорит Аярик и тоже смеется, — но ты не бувки. Ты — солнышко. Ты — рыжее солнышко.

Андрей нагибается к суме — положить рыбу. Аярик рядом. Гладит рукой волосы: рыжее солнышко, делыча!

— Ты меня любишь, — тихо говорит Аярик, — я видела. В твоих глазах видела. Люби меня, не бойся!

На Аярик шелковый зеленый халат, медные пуговицы-бубенчики. Волосы пахнут ягелем. Речка вызванивает голосом Аярик невероятные слова-ласки? Сон!

Дюдувул щурит глаза. Подошел и сел на камень, стругает деревяшку. Удочку Дюдувул бросил. Пауты гудят. Муравьев ловить неохота, а паутов Дюдувул брезгует. Ладная парочка — Андрей и Аярик. Удалый парень… «Хунта», — думал всякую чепуху Дюдувул. Теперь самому смешно. Хунта не умеет работать — еду и всякое добро обманом к себе гребет. Рыжий — удалый мужик. Работящий. Сразу видно. Две тяжелые сушины принес на табор. Утром по железному обручу стучал топором — колхозные бочки налаживал. Аярик гладит рукой рыжие волосы. «Палатку поставлю, — радуется Дюдувул, — палатку Андрею с Аярик. Чохтоо сказал: мальчик будет!» В природе все просто. Дюдувул — сын природы — ставит палатку Андрею с Аярик.

— Твоя палатка, — смеется Чохтоо сквозь табачный дым, — и Аярик твоя.

На ночь Андрей опять остается возле костра. Но теперь не один — рядом с Аярик. Девичьи волосы черной рекой стекают на плечи, мерцают глаза. Может, она в нетерпении ждет, когда он возьмет ее на руки и внесет в брезентовый дом. Мягкое заячье одеяло, оленьи шкуры, полог от комаров…

Звезда над Кодаром. Ее чистый блеск говорит о чести. Не всякому дано понимать звезду. И внутренний смысл свечения алой саранки не каждому живому существу дано разгадать. Для оленя, к примеру, красная саранка потому и красива, что ее можно вместе с травой растереть на зубах и ощутить вкус сладкого сока.

Войти в палатку с Аярик на руках под глазом звезды— поставить себя на положение вора, обмануть. Ведь он не мужчина! Не с физической стороны, конечно. Тут все на месте. Но со стороны духовной — он нищий. Оскорблен и осмеян. Унижен три года назад через свою боязнь. Крутится вокруг костра, переплетаясь с дымом, нечто похожее на беззвучную музыку. Разговор без слов. Очень тонкий и сложный разговор, понятный ей и ему. Взявшись за руки, уходят они к ночной реке. Олень Чохоты звенит колокольчиком.

На восходе Дюдувул заглядывает в палатку молодых. Сильно разочарован: постель осталась неразобранной. Как лежала, так и лежит. Никто не спал.

— Ты мне лучше дай топор, спички и немного еды, — усмехается Андрей, — в Кодар пойду.

— Ты потерял что в Кодаре?

Дюдувул сердито плюет. Он оскорблен в лучших чувствах. Аярик рядом нет — ушла к речке мыть посуду. Дюдувул думает вслух: разве у него дочь горбата или крива на один глаз?

Андрей, сутулясь, неловко объясняет Дюдувулу: он очень благодарен за уважение к нему. Аярик красива, он ее любит. Но у него сердце сейчас другим занято. Он очень многое потерял в Кодаре. Себя потерял. Свое достоинство. На него давит груз унижения. Он должен его сбросить. А было так: шли они в Кодар с группой туристов. Андрей слегка натер себе ногу. Почти у самого перевала на скалах встретили парня с реки Kypyнг-Урях, который держал на коленях шаманский бубен. Парень, возможно, постигал тайны телепатии и гипноза, упражнялся. Он сказал: на белых полях ледников Сыгыкты группу застигнет торанг и все умрут.

Над предсказанием посмеялись. Но с перевала открылся неземной вид. Холодный и грозный. Чернели рытвины морен и трогов, мертвенно белели поля вечных льдов, зыбились обрывы. А прямо за перевалом, как бы зловеще предостерегая, вздымался пик Чертов Зуб. Не за себя — за девушку Андрей испугался: до озера Орон они не дойдут! А может быть, за себя. Он стал звать группу повернуть обратно, кричал, что у него стерта нога. Поругался с руководителем группы. Девушка, его невеста, смеялась.

Он ее больше не видел, никогда не увидит. Он тогда вернулся один, догнал пария с бубном, у которого в поводу были олени. Парень его отвез на стойбище Чапа-Олого. А достоинство и гордость остались на перевале. Чтобы вернуть их, он должен перевалить Кодар. Он уже третий год пытается это сделать.

— Чепуха! — не слушая, ругается Дюдувул. — Ты отверг самое большое выражение гостеприимства. Но-о!

Чохтоо дымит трубкой, внимает словам парня, думает. Потом говорит: парень говорит правду. Однажды струсивший валяется у людей под ногами кумаланом, тряпкой. Об него всю жизнь вытирают ноги. Он всегда внизу, а если выходит наверх, то сам начинает портить ум хорошим людям, мажет их грязью — в отместку, тайно. Этот парень не хочет быть червяком или тряпкой. Он говорит правду. Пусть перевалит Кодар и выйдет к озеру Орон. Добрые духи Кодара вернут ему достоинство и доблесть мужчины.

Чохтоо — мудрый, кто с ним будет спорить? Дюдувул успокоился, кивает: так, так! Он готовит Андрею понягу — рюкзак. Спички, соль, вяленое мясо — все, необходимое для похода. Вынимает из кармана оструганную деревяшку: ревущий олень. Рога вдоль спины.

— Барилак, амулет, — говорит Дюдувул, — пусть он охраняет тебя в дороге!

Пьют чай. Аярик выбирает для Андрея лучшие куски вареного мяса. Она спокойна: он уйдет и вернется. Любимый — делыча, солнце! Дюдувул учит, где лучше ночевать и что делать, если настигнет в пути торанг. По ту сторону, на реке Сыгыкта, есть охотничье зимовье.

И вот — Мраморное ущелье. Невидимая тропа в каменной осыпи. Красные жилы в глыбах мрамора. Живое тело Кодара…

— Авгарат бекэл! — кричит Дюдувул, — До свидания!

Чохтоо машет рукой. Он сидит верхом на олене. Аярик четкой нефритовой статуэткой стоит на белом камне. На прощанье Андрей и Аярик потерлись носами, обнюхали друг друга — старый эвенкийский способ выражения ласки.

— Приходи! — говорит Аярик.

Орел парит в небе. На кедровых иглах капли прозрачной смолы. Сверкают на свежих изломах кристаллы мрамора. Праздник сегодня. Впервые за эти три года Андрей идет не горбясь. Идет и видит себя по ту сторону Кодара, на берегу озера Орон.

Варакушка-соловей

Паромщик Егор Бодров озабоченно тукал по палубе деревяшкой, прибирал паром. Правой ноги у Егора нет — дань войне. Он хоть на одной ноге, да притопал к себе на родину, а младший брат Костя — тот и совсем не вернулся.

Но и на одной ноге Егор прокрутился — будь здоров! И семью завел, и дом себе срубил новый, и детей вырастил — давно они поразъехались кто куда. Сам-то Егор работал в колхозе бухгалтером, а теперь шестой год на пароме орудует. Приставать стал последние годы: старик! И паром, может быть, запустил до этого.

Хотя паром — сам по себе старик. Еще до войны его ладили, списать пора. Доски парома изработались и подгнили. Прибирать — мало толку: старье оно и есть старье.

Гостей ждал Егор! Из сельсовета ему передали: приедут, мол, к тебе из газеты, жди! А кто и зачем приедет — не разобрали по телефону.

У Егора в груди торкнуло: писал он письмо в газету, вроде как жалобу на колхозного председателя — запил председатель!

Но про письмо он подумал вскользь, мельком, а думалось старое — про Гошу с Мишей, это они к нему в гости собрались, не иначе.

Плыли как-то на плоту два чудака немазаных, стали тонуть — Егор их выловил из воды. Оказалось — вчерашние студенты, родом с запада. Очухались, обогрелись в будке — хохочут: Сибирь, мол, поплыли осваивать, таежники-землепроходцы, ловцы костров и романтики. Оба в областной газете работали — год как из университета. Веселые были ребята! На балясине парома в память о себе вырезали: «Кто мелко плавает, на мель не сядет. Миша с Гошей, ха-ха!» Егору прозвище выдумали: Бомбардир. Такие они были веселые, хохмачи.

На вороток, истертый канатом, села варакушка — неприметная серая птичка. К добру, видать! Не часто услышится кому в кустах голос варакушки, а увидеть ее и вовсе редко кому приходится. И будто бы удача тому случится, кому в глаза увидится соловей-варакушка.

И опять подумал Егор, что это Миша с Гошей обрадуют его своим приездом. Хороших людей увидеть — тоже удача! Егор тогда прямо помолодел возле них. Гамаюн Гоша походя шутками-прибаутками сыпал, а Миша к вечеру запалялся. Возле костра стихи читал о земной силе, а то с лицом ведуна говорил о людских слабостях: каждый человек, мол, за исключением немногих героев, подвержен зачатку порока. Постоянный духовный врач, дескать, человеку нужен, и что, мол, газетчик-писатель и есть такой врач. Гошу Миша Куликов называл талантом, будущим инженером человеческих душ, и Гоша переставал смеяться и тоже пускался в мудреную речь. Гошин хрипловатый тенорок накалялся и потрескивал, а светлые прямые волосы на голове разметались в разные стороны пшеничной соломкой. При этом Гоша весь подбирался и строго глядел в темноту.

В газете Миша Куликов писал про чужие книжки и кинофильмы, а Гоша Фокин сочинял фельетоны про разных бюрократов и ловкачей. Эти фельетоны Егор перечитывал по нескольку раз и даже приносил газетку с собой на паром — читал мужикам вслух. А если был пьяненький, хвастал: вот, дескать, какого человека спас от гибели Егор Бодров!

Теперь Егор так и считал, это они к нему едут — Гоша с Мишей. Но потом стал сомневаться и даже огорчился по этому поводу: времени прошло много, а писем от них не было, не писали они ему. Да и фамилии этих ребят перестали встречаться в газете. Может, давно отбыли к себе на запад яблоки кушать. Послали из газеты, конечно, человека по жалобе, и едет, всего скорее, кто-то другой, хотя письмо Егор адресовал на Гошу Фокина.

В газету Егор писал критику на колхозного председателя Чуркина: что-де паром совсем прогнил, а новый допроситься невозможно — сколько можно ходить? Как в пустыне: криком кричи — никто не слышит. Задурил, мол, наш Чуркин: водку глушит, а, глядя на него, помощники тоже пьют. Но давно писал Егор такое письмо — полгода прошло, а может, и больше.

Покатилась с бугра машина — оранжевая, сверкающая стеклом и никелем. Яркая эта машина казалась осколком нездешнего праздника. Не любил такие машины Егор, ездят в ярко накрашенных автомобилях бездельники — так он думал, хотя и понимал, что так думать неправильно. Все их теперь такими на заводе делают.

Не хотел Егор, чтобы те, редакционные, прикатили на такой нарядной оранжевой колеснице. Он успокоился и взялся за дело, когда увидел, что это горожане приехали на вольный воздух. Вытаскивали на траву сумки с едой.

Егор соскреб с палубы конский навоз и разный мусор. Потом бултыхнул на дно барки ведро — накопилось в левой посудине воды чертова уйма! Аж паром на один бок клонит, когда плывешь. Так и до беды недолго: течет барка-то! Егор замучился черпать воду да конопатить.

Под палубой пахло теплым варом и гнилью. Деревянная нога цеплялась за поперечины, приходилось сгибаться с ведром в три погибели, а потом тянуться до края барки. Егор вытер рукавом потный лоб, насторожил ухо: будто машина опять почудилась — гудит на бугре. Егор тяжело закинул наверх деревянную ногу и перекатился на палубу.

Так и было: пылила «Волга» председателя. С Чуркиным они едут, что ли? Но — нет, не похоже. «Волга» нырнула в сторону и покатилась вдоль реки, где дымились белым кусты черемухи. Женщина в пестрой кофте, показалось Егору, сидит рядом с Чуркиным.

Пока Егор так стоял и думал, вода в барке опять уравнялась. А может, это только так показалось, что воды прибавилось. Егор в сердцах швырнул на дно барки окурок и выругался:

— Да растуды т-твою в канитель! Гори оно все синим огнем…

Выкурил еще одну папиросу и лег на горячие доски парома — часто теперь кружилась голова и ватным делалось тело, когда портилось настроение.

Обласканный солнышком и хлюпом воды о боковины барки, Егор пригрелся и задремал. Ощутился свободный и легкий полет земли сквозь невесомость космоса.

Разбудил Егора знакомый веселенький тенорок:

— A-а, старый Бомбардир! Ну, так и есть: над собой работает.

Спать — это у них «над собой работать» называлось. У Миши с Гошей. Это они… Рано или поздно они должны были приехать к Егору — просто им нельзя было не приехать. Ведь он их, можно сказать, спас от гибели — такое не забывают!

Егор плеснул в лицо воды из бадейки и окончательно стряхнул дремоту. Стоял перед ним Гоша Фокин в самом наилучшем виде. Волосы на голове Гоши торчали свежей соломкой, стекла очков легко отражали солнце и берега, а тенорок потрескивал от избытка веселья.

— Значит, прибыли? А я все думал: почему не едут? Год прошел, второй, третий…

— Чаще всего люди торопятся туда, где их меньше всего ждут! — сказал Гоша Фокин.

— А ну-ка, дай гляну. В штанах хоть ты? — заразился весельем и сам Егор, два раза повернул Гошу Фокина вокруг его оси.

— А у тебя что — лишняя пара брюк завелась?

Это они вспомнили, как Егор вылавливал их из воды, а потом собирал для них в деревне одежду: Миша с Гошей остались в чем мать родила. Плот у них тогда заволокло под паромный трос — болтался трос, провис, и хватало стальным канатом по мутным струям. Поднялась в то лето река и разбухла от большого ливня в гольцах. Егор, услышав вопли и крики, едва успел спихнуть на воду лодку…

— Да, идут годы! Но будто вчера все было! — радовался гостю Егор. — А Миша-то где?

Спросонья Егору показалось вначале, что друзья- приятели оба приехали. Но возле машины с пыльным брезентовым верхом никого не было, кроме шофера.

— Ха, Миша! Мишу Куликова теперь голой рукой не взять. Миша теперь в столице, в Москве. В аспирант туре учится — будущий академик! Книжку стихов выпустил.

— Ну, а ты сам-то как? Читал я твои фельетоны, читал! Все эти годы следил за газетками. Увижу «Г. Фокин» — так я прямо вместо конфеты твои рассказики сглатывал!

Гость порылся в портфеле и протянул Егору подарки: нарядную рубаху в красно-желтую клеточку и тоненькую книжечку. На книжке был нарисован дикий растрепанный парень, ломающий деревце, а вверху стояло: «Георгий Фокин. Скрипы и типы».