Помоги проекту - поделись книгой:
Первые год или полтора, пресса питалась слухами.
Потом — шум, нарочито преувеличенный, чтобы эта тема поскорее набила оскомину. Через десять лет — новый газетный взрыв. И первые случаи, наверное, сначала вынужденного или случайного людоедства. Но газеты подхватывали и раздували искры так, что вспыхнуло пламя.
Паника. В спешке выезжающие кто куда горожане.
Полицейские акции. Первый обезображенный труп киевца.
А потом трупы, трупы, трупы.
Окровавленные трупы людей и мутантов на серых утренних улицах. Каждое утро всё больше. И дни, когда их уже не успевали убрать одни или сожрать другие.
И воинские части по всему городу. И заваренные канализационные люки.
И журналисты, караулившие её в подъезде. И дни, когда она прятала Лешу и от соседей, и от военных.
Но все это было зря. Все «меры» — зря. Они просто растягивали время.
Прошлое Лариса помнила смутно. Какими-то обрывками. И, лучше всего — цвет этих обрывков.
Странно белая, сияющая с утра палата, яркий свет. Белый халат сестры.
— У вас мальчик, только понимаете…
Грязный, залапанный стол, тараканы из щелей, красные, как сырое мясо, пятна на лице алкоголика-соседа. Мутные глаза из черного экрана.
— Собственно, само название «генетическая эпидемия», мне кажется, не отвечает, так сказать, моменту дня. Конечно, невозможно отрицать наличие определенных фактов, но все сведения, которыми забиты газеты, это попросту преувеличения, основанные на слухах…
Черное.
— Наши медики в данный момент изыскивают методы…
Серый день.
— Вы не могли бы рассказать нам…
— Нет.
— А если…
— Нет.
— Но вы же даже не слушаете меня!
— Нет.
Красное и черное.
Агония. Мародеры. Погромы. Озверевшие от предчувствия смерти солдаты.
Днем, казалось, земля отдавала водкой, ночью, в свете костров, она уже пахла кровью.
Потом все стало бесполезным. Солдат вывели. Город закрыли. Кто мог — уехал.
Кто-то не мог.
Уцелевшие киевцы затаились под городом, голодные, озлобленные.
И нужно было как-то жить, потому что для неё другого города не было.
Свет пока ещё горит. Телевизор, правда, сломался. А радио работает.
Свежих газет бы… Почту, наверно, уже привезли, но идти за ней страшно.
Леша вчера принес большую пачку сухарей. Он раньше никогда ничего не приносил. И у нее сразу затеплилась надежда, что он все же понимает ее. Понимает, как страшно ей идти за продуктами. Но идти нужно. И Леша, даже если поймет, пойти не сможет, его просто не впустят.
И Лариса решилась.
Хорошо бы с Веркой, но Верки опять нет…
Лариса шла, прижимаясь к домам, заглядывая в подворотни. Говорят, не ходят они днем. Да мало ли, что говорят.
«Ничего. Я же знаю, чувствую, что со мной не может ничего случиться. Нужно только идти прямо. Сначала цель — вот до этого столба. Пока я иду по прямой, всё будет хорошо. Главное — не сходить с тротуара. И с прямой — ни шагу. И смотреть на столб. И по сторонам».
Наконец, показалось серое одноэтажное здание. Стеклянные братья этой кирпичной коробки все там, в кучах мусора и битого стекла.
Лариса постучала в зарешеченное окно.
— Лена, открой, это я.
Оглянулась по сторонам.
Одни двери, другие. Наконец, она в магазине. Прилавок — баррикада. За него так просто не попадешь. За прилавком неухоженная, испитая старуха — Леночка Ивлева. Она рада Ларисе до слез.
— Давно привозили?
— Со вчера. Хлеб черствый. Да ты все равно бери, когда привезут еще. У меня печенье осталось. Дать? Ты постой маленько. Как ты? Леша — как?
«Леша» продавщица произнесла с таким теплом, что Лариса не смогла не ответить. Она рассказала про сухари, про то, как страшно стало ей по ночам. Слезы сами вливались в голос, но после этих слез — много легче.
Наконец, она, озираясь, вышла. Тяжело нагруженной, ей казалось, что обратно идти еще страшнее.
Лариса почти добралась до дома, когда прямо из-под наваленных бетонных труб на нее выскочило что-то, пронеслось, было мимо, но остановилось, крикнуло и помахало рукой.
Старушонка. Старушонка в пестрой юбке с узлом в руках.
Лариса выдохнула. Страх вдруг ослаб, и она увереннее зашагала дальше.
Над бесформенной грудой кирпичей и железобетонных блоков, за которой грелись на солнце подростки, неожиданно показалась голова с гривой волос, похожих на крашеную серебрянкой паклю.
Любопытный Рыжик первым заметил Лохматого и с писком покатился к убежищу. Шестипалый тоже кинулся было бежать, но выскочивший из-за бетонной плиты взрослый киевец загородил ему дорогу. Шестипалый оглушительно завизжал, Ушан рявкнул на него и замер, перебирая в воздухе руками, словно стараясь прикрыть нежный, просвечивающий в прорехах одежды, живот. «Чего визжать, — думал Ушан. — И так ясно, что они попались. А солнце было такое яркое…»
Ушан продолжал беспомощно загребать руками, когда Лохматый спустился вниз. С ним было много других. Они вели себя не так, как если бы хотели съесть Ушана и его клан. Они вели себя иначе. Они звали.
В развалинах церкви укрылось сразу три клана. Самые смелые подростки вытащили из черного нутра здания тяжелый квадратный ящик со стеклянной стенкой, и бросили его на дорогу. Ящик весело загрохотал, но старшие обозлились вдруг и надавали затрещин. Подростки обиженно затаились, лишь изредка доносилось их повизгивание.
Наконец на дороге показалось что-то большое, черное, с белой полосой на боку. Оно пылило, воняло и двигалось. Подростки заволновались. Лохматый поднял бетонный обломок и швырнул навстречу чудовищу. И тогда все начали швырять камни.
Зверь заметался, закружился на месте. И глупые подростки с рёвом бросились на него, сжимая первое попавшееся оружие.
— Дим, смотри, очумели они, что ли? Они раньше никогда не вылазили днем!
— Жрать хотят. Давай назад!
— Смотри, оттуда тоже бегут. Сейчас дам газ, а ты стреляй!
Что-то загрохотало, как перед грозой, а потом затряслось быстро и страшно. Перепуганные подростки бросились врассыпную. Ушан дольше всех противился страху. Он видел, как Шестипалого ударило в спину, кувыркнуло, и тот, даже не успев вскрикнуть, ткнулся лицом в асфальт.
На шум и треск выскочило странное существо: фигуру высокого крепкого парня в ковбойке венчала уродливая голова киевца. Его глаза вспыхнули, он прыгнул вперед, но тут же опрокинулся, и черно-белое чудовище пронеслось по его телу, со свистом пожирая воздух.
Позвонила бабка Вера.
— Ты радиво включала? Говорят, выселять нас будут. Чиризвычайный комитет по городу заседает. Дальше, говорят, некуда. А не поеду я! Уже дожила. Веерку-то что — заберёшь?
— И я не поеду. Леши опять нет. Куда я без него?
— Может, и переживём тут. Бабы мы с тобой. Не реви. Кто знает, что будет, а мы переживём.
Леша не вернулся и на следующий день.
Утром, бессмысленно глядя в окно, Лариса услышала шум. Не в раз, но она распахнула створки: в воздухе висело гудение вертолета, и чей-то голос неразборчиво вещал в рупор.
Лариса догадалась включить радио, и, разобрав текст, бросилась к бабке Вере.
Дверь была отперта. Не успев удивиться, Лариса вбежала на кухню. Там громко орало радио, а бабка, держась одной рукой за подлокотник инвалидного кресла, другой — трепала за волосы Верку-беспутную.
Лариса закричала с порога:
— Вера, что ты!
Бабка оттолкнула Верку и тяжело развернулась к соседке.
— Уезжать надо, слышишь? Всех вывозят, газом травить будут! — она дико глянула на Верку. — А эта, пустоголовая, брюхатая от твоего Лешки! Дитё у нее будет, слышишь? Брюхатая она! Брюхатая! — орала бабка. И, склонившись под белой полоской радио, навзрыд плакала Верка.
В окно почему-то постучали.
Лариса, тяжело опершись на подоконник, высунулась и поняла, что стучат не в их, а в самое нижнее окно. Стучит маленькая пестрая старушонка. Стучит и машет. А она, не замечая слез, все плачет и плачет.
Может, и не случалось этого никогда. Только плечо у меня до сих пор болит и ноет к непогоде. И перед глазами стоит: как шли мы тогда болотом да гатью, как бились там с чернолицыми, и стрелы их были чёрные.
В год сей далёкий, люди даже иначе одетых за ровню себе не считали. Нет положенных оберегов — значит, нелюдь ты, в человека обёрнутый. А коли лицом другой да статью — то и просто зверь. Оно ведь и сейчас не всем ведомо, что у непохожих лицом — так же болит. Что тот, кто телом странен, душою и сильнее и тоньше может родиться.
А если без присказок (ведь кому-то читать их трудно), то приснилось мне однажды, как ранили меня в спину стрелой. Не враги ранили, а те, кого грудью своей прикрывал. И так и не узнал я во сне, кто стрелял, а главное — за что? Не было за моей спиной мною обиженных.
Долго я не хотел вспоминать эту историю про Зайца. Уже написал «Путями истины», где Заяц под своим, родовым именем от раны мучается, возвратившись из дальнего похода. А про стрелу — не мог. Не любил я тогда предательства, да и сейчас не люблю.
Вот только под лопаткой ноет с тех пор, как приснилось. Хоть наконечник стрелы и вышел — память осталась. Словно ждёт, что встречу я того, кто стрелял. Ударю ли?
— Тю, Заяц!
Вой вынужден был оборотиться. Здесь его прозвали Зайцем. (А настоящее имя, данное родичами, по чужим землям не треплют. Негоже.)
Зайцем стал он не за осторожность совсем, а за быстрое жилистое тело, да за привычку лесную. Разворотлив, в комок сжат, следы путал, не без того. Вот тебе и Заяц. Да и орла, что твой заяц — тоже порвать мог.
— Ты бы кольчужку-то поновил? Не ровён час…
Поделиться книгой: