Помоги проекту - поделись книгой:
Она плачет, но я не утешаю даже из вежливости. У него нет родственников. Ей достанется двухкомнатная квартира, ей есть за что страдать.
На следующий день вместо обеда еду в церковь.
Когда-то в нашем городе была всего одна раскрученная церковь. Теперь я сбился со счёта: так резво поспешает искушённый народ зарабатывать на вере деньги.
Церковь достроена больше, чем на две трети. В ней холодно. Хорошо, что успели закрыть крышу.
На лавочке, у чёрного, как и при жизни, тела, сидит женщина лет сорока пяти, полная и неопрятная. Наверное, она плохо замечает сейчас, как и во что одета. На голове — чёрный платок.
Батюшка, увидев меня, маскируется за аналоем. Больше в церкви нет никого.
Я отдаю фото, сажусь на деревянную скамью, внимательно оглядываю неуютное помещение. Струганный пол, покрытый домоткаными половиками. Очень мало икон. Я фиксирую внутренний взгляд в правом верхнем углу, где часто тёмными, мучительными сгустками висят обрывки астральных тел умерших. Пусто. Ворон покинул нас, крылья его расправились перед смертью. А чёрное — не внизу, и белое не вверху. Всё иначе. Главное не бояться, и бог примет тебя любого.
Пусто…
Я сделал всё правильно. Смертные слои души уже разложились. Фантомов нет. Углы, куда часто уходит негативный энергетический ком — пусты.
Я поднимаюсь.
— У него не было друзей, кроме вас, — говорит женщина. — Это очень странно. Вы и он… Вы совсем другой.
Ну да, я — с другой стороны монеты. Но кто вообще знает, что такое настоящая дружба? Люди считают дружбой разделяемое в радости. Испытания они делят чаще всего с чужими.
Наверное, черноволосый красавец-Ворон знавал многих женщин, но в горе последних дней с ним не побоялась остаться лишь эта.
Я касаюсь её руки и ухожу.
Священник испуганно смотрит мне в след. На мне всё ещё лежит тень Азараила, Меченосца, Ангела света и Демона тьмы по совместительству.
Но это — не серый путь, который искал Ворон. Нет при жизни никакого серого пути. Как нет добра и нет зла. Есть великое сияние света. И мы летим к нему, как мотыльки на огонь костра. И нужно лишь суметь вовремя остановиться. Иначе свет сожжёт наши устремления в пепел, а пепел опустится в Бездну. Чтобы когда-то начать всё заново.
Но мы почему-то понимаем под жизнью вечное кипение у самого огня.
Так пусть же Ворон кипит!
Я выхожу из церкви в свой город. Если он сейчас не вернёт меня туда, где я смогу отлежаться, я не сумею дойти сам. Я не чувствую земли под ногами и не вижу сигналящих мне машин.
Но автобус подхватывает на середине тёмной улицы, и просыпаюсь я уже у знакомых домов.
Ночь. Бездна.
Я не помню где и когда я был. Воздух всё ещё струится перед глазами, не давая вышагнуть из себя в сейчас.
Спрыгиваю на тротуар, проникая взглядом сквозь тёмные дома и плывущие между ними машины… И вижу на лавочке возле дома мою Вторую.
Я забыл про неё. Не помнил даже, как мы расстались в утро смерти Ворона. Не помнил данных на днях обещаний.
И лишь она помнила. Ждала меня здесь, в темноте, на грани города и миров, исчезающих в бездне водоворота маленькой капли из сосуда Кали. Чёрной капли.
Я поцеловал её и не ощутил ревности в сумеречном небесном звоне. Солнце чернело во мне.
Мы обнялись.
— Он умер? — спросила она. — Скажи, ведь он же умер?
Она оцепенела и замёрзла. Но холод постепенно возвращал мне память. Наверное, моя Вторая ждала на лавочке часов с пяти, ведь мы собирались с нею сегодня в кино. Вспоминая об этом, я тут же теряю чёткость другой, теневой памяти.
— Кто? — почти искренне удивляюсь, пытаясь согреть.
Ей не нужно этого знать. Я не ангел и не убийца. Мы просто приютили на ночь пьяного больного духом человека.
Но сейчас — она почти знает. Если она станет мне другом, это будет куда больнее любви. К моей неразделённой боли добавится её боль. Боль сердца, которое никогда не сможет забиться в полную силу.
Я поднимаю голову. Ход чёрного солнца ещё можно изменить. Я уже уходил в своё личное прошлое на неделю, а здесь на весах всего лишь часы.
Сжимаю сердце в ладони левой руки, оно согревается от боли, и напитанный кровью воздух — сохнет, а время послушно тянется назад, порождая и во мне сосущую, тянущую тоску.
Но солнце подпрыгивает от горизонта. Красное. А моя Вторая оглядывается и переминается с ноги на ногу у моего подъезда. И мы ещё успеваем в обещанное ей кино.
Мне плохо. Это слишком для одного долгого дня.
Да, я опять усну в кино, моя малая. Да, я сам не знаю, где я опять устал.
Город? Живой? Ну, да ты что?
Как ты смешно целуешься.
Ну, ладно, я покажу тебе его с изнанки. Я верю, что ты у меня ничего не боишься.
Не знаю, прав ли я, доверяясь тебе. Не знаю, будешь ли ты счастливой в своём ведении. Но ты хотя бы не заточишь себя в клетку снов о жизни, как наша милая старенькая верстальщица. Ты знаешь, ведь если она вдруг сделает шаг из своей темницы — то просто ослепнет от солнца. Такова сила тюрьмы, в которую загоняешь себя сам.
А ты — будешь свободной. Это я сумею дать тебе и с той частью сердца, что осталось у меня в груди.
«Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus»[3].
Пролог
Коричневый жирный дождь снился Вениамину. Отвратительный, медленный дождь. Капли ползли по оконному стеклу, и кто-то невидимый тряс его за плечо и кричал в ухо: «Кровь, кровь! А все говорят, что машина, матрица! Но вся матрица — в крови!»
И тут Вениамин проснулся.
Было самое обыкновенное утро.
И никакого дождя.
Глава 1. «Такая разная смерть»
Мне кажется, эту историю следует начать с того, как я умер.
Я умер.
Случилось это на операционном столе под чутким руководством хирурга, ковырявшегося в моей печени. Сначала я, как и все, окружавшие меня, не осознавал происходящего, лежал безмолвно, и был подобен бревну, недоеденному на обед кворстром. Кстати, о кворстрах… О, простите, я постараюсь не отвлекаться.
Итак, пока садист-хирург, не желая признавать, что он по колено в дерьме, пытался заштопать дырку, просверленную в моей печени, я вдруг пришел в себя.
Это было как бросок из черного мрака в красный. Мне показалось, будто в меня вместо крови, вкачали пять литров свинца. Глаза не открывались. В ушах — дум-дум — наяривали в барабаны дикари. Сердце растягивало вены, пропихивая в них свинец. Казалось, оно вот-вот лопнет от натуги. Еще немного, и я наверно, сошел бы с рельсов или разлетелся на тысячу осколков, но вдруг все кончилось. Я открыл глаза и увидел себя как бы со стороны: лежу весь белый от простыней и потери крови, а красномордый хирург целит в меня блестящими ножницами. Я поднялся еще выше, чтобы охватить взглядом всю панораму событий и лишь тут понял, а ведь это душа моя отделилась от тела и сейчас вроде как озирает окрестности. Растерявшись, я завис где-то под потолком и снова глянул вниз. Надо мной уже суетились мымры в белых халатах, и что-то орал разлученный со скальпелем хирург. Голосов я не слышал, и слава Богу. Иначе золотая мысль о свободе пришла бы мне в голову значительно позднее. Нет, вы понимаете, я был свободен! Они все остались там: и садист, и мымры, и фараон под дверью палаты. Ведь, честно говоря, в больницу-то я попал прямо из академии: только не той, где учат, а той, где лечат — от болезни присваивать чужие деньги.
Однако вернемся с грешной земли на небо. Мысль о свободе наполнила меня такой легкостью, что я взмыл через потолок. Но как только я потерял из виду свой труп, меня вдруг со страшной силой закрутило, небо разверзлось, и я оказался в серо-прозрачной трубе на манер канализационной. (Слава богу, запахов я не чувствовал). Впереди замаячил свет, и какой-то бородатый мужик в распашонке выплыл из него. Если у меня и было сердце, тут оно окончательно ушло в пятки. Мужик протянул ко мне руки и сказал, но не голосом, хотя губы зажевали под усами:
— Заблудшая душа, — сказал он, — забудь все, что было с тобой, и кем ты была раньше.
«Да с удовольствием, — подумал я. — Однако что же ты хотел этим сказать?»
Мужик взял меня за то место, где раньше была рука, и повел к свету. Труба, оказывается, выходила в огромный застекленный вестибюль, утыканный такими же трубами. Вдруг одна из труб напротив нас с мужиком засветилась, и оттуда вышел другой бородатый тип в распашонке, увлекая за собой нечто бледное, мутное и полупрозрачное. Я понял, что выгляжу сейчас примерно так же, и машинально сделал такую же тупую и довольную рожу, как у моего собрата по положению. Почему я так поступил, сам не знаю. Наверно, сказалась моя природная склонность к надувательству. Торчал я с этой глупой физиономией все время, пока меня просвечивали, обмеряли и взвешивали эти самые бородатые мужики.
Потом один из них, толстый, в чепце и слюнявчике, сказал губастому и костлявому:
— Боюсь, это душа неисправимого мошенника и вора. Пошлем ее на Аволон, чтобы дать ей последний шанс исправиться.
— На Аволон мест нет, — солидно чмокая неожиданно толстыми губами сказал костлявый, перебирая бумажки.
— Как, — удивился толстый, — ведь еще сегодня утром…
И тут они начали спорить. Конечно, я не понял и половины их бюрократических хитростей, но и так было ясно, что костлявый как-то надул толстого.
— А по акту-то, по акту? Кто проводил регистрацию? — возмущался толстый. — Вот же два места!
— Льготники, — беззастенчиво врал костлявый.
— А на оставшийся двенадцатый дубль два? — толстый потел.
— Проходящие по дубль два места отдаем только очередникам, — костлявый ловко подменил листы. — Только из уважения к вам могу поставить на льготную очередь. Дадим в течение трехсот лет.
— Совести у тебя нет, — сдался толстый.
— По миллиону ждут.
Костлявый хмыкнул и стал собирать разбросанные по столу документы:
— А пока пошлем его на Карастру.
— Пошлем на Карастру, — согласился машинально толстый. Но потом до него вдруг дошло: — Куда?! — взвился он.
— Не понимаю, что вас не устраивает? Климат вполне подходящий. Есть, правда, еще вакансия на Идород.
— Нет уж, лучше на Карастру, — сдался толстый.
«Ладно, — думаю, — на Карастру, так на Карастру. Это, в смысле, на сколько лет?» Но спросить боюсь. Стою с глупой рожей. А они подводят меня к двери и — бац, как в угольный мешок.
Очнулся — в глазах муть, кости болят, и чувствую, кто-то меня тащит. Я глазами хлоп-хлоп, руки поднять не могу. Кое-как пригляделся — матушки мои! Склонилась надо мной такая рожа — во сне не приснится! Зубищи — во! Глазами треугольными вращает… Я как заору. А из горла — верите, нет, рев, как у динозавра из познавательной программы про мезозойскую эру. Я так и обмер. Чую, хана мне. В глазах почернело, но как-то я все-таки от страха не помер.
Очнулся во второй раз. Огляделся немножко… Лежу, скажем так, в гнезде. Вокруг меня этакие овальные шары. Только я с пейзажем пообвыкся, вдруг — крак — шарик треснул, а из шарика: морда зеленая, зубы — во, и тут опять сверху рожа: «угук, угук» и этого из яйца тащит. А второе яйцо — кряк.
Тут изловчился я, посмотрел на свою руку и все понял. Лежу я сам зеленый среди таких же зеленых, и шарахаться мне от них, в общем-то нечего. Вспомнил я, как мамаша говорила мне в детстве что-то про душу. Вот оно, значит, как. Душа-то и вправду бессмертная получается. Только никакого рая нет и ада нет. А лежу я сейчас — тьфу, — мерзость зеленая.
Тут мамаша ко мне: «Фыр, фыр». Поди, тоже себя за разумную считает. Ну, и я ей: «Фыр, фыр». А она радуется, зубами щелкает, лапами когтистыми плещет, а крыльев нет у нее — даром, что яйца несет. Я на лапы встать — не слушаются лапы. А тут и папаша пришел. Голова между ног болтается. В гнездо сунулся — все сучья поразнес. Ну, ясно с папашей. Пьяный папаша пришел. Корешков каких-то местных нажевался.
Потом я узнал, что есть такая планета — на ней озера, моря — все из спирта. Местные только и живут тем, что прикладываются. А тут… То ли в генах что-то остается?
В общем, мама на папу, я — на лапы: ходить учиться надо.
Месяцев через шесть я уже и язык их изучил, и по пещере шнырял. Скучная, скажу я вам, пещера — даже украсть нечего. Все пропивал папаша. В гости тут ходить не принято, но я влез как-то раз. Вот живут — пол ровный, сучья каждый год меняют, а знаете, почем сейчас на барахолке сучья? Ну, это я увлекся.
В общем, пошел я учиться. Школ тут нет. Поступаешь сразу в вуз. Перед поступлением — конкурс. Набирают, допустим, 40 ящериц. Претендентов 100. Ну, и по конкурсу проходит тот, кто больше даст на лапу. Так что по милости папаши о престижной профессии я и мечтать не смел. Все соседи, конечно, устроились — кто сучьями для гнезд торговать, кто-то сразу сдал на зав. по алкогольным корешкам…
Выбрал я самую доходячую специальность — называется «инженер по обмеру звездных волков». (Кто такие «звездные волки», я, кстати, так и не узнал).
Учатся там так — первую взятку даешь при поступлении — проходит она типа аукциона. Допустим, первое место, начальная цена 10 ганей, кто больше… (Ну, у нас-то цены, конечно, были пожиже). Затем взятки давать нужно 2 раза в год. Это зимняя сессия и летняя. Ну, а все остальное время ты ищешь, чем бы эту взятку дать. Не уложился, не дал в сессию, и прощай вуз. А без специальности и вообще хана. Один путь в тайгу. Бесплатные лекции туземцам читать, пока с голоду не подохнешь.
В общем, закончил я кое-как. Дало мне государство местечко и гнездо, хоть и плохонькое, но свое, без папаши. Одно худо: на работу придешь — обязан свои 8 часов в сутки спать и ни к кому не лезть. А я с этой учебой такой нервный стал — ну, не спится, и все. Сослуживцы, твари зеленые, в суд на меня подали: мол, дисциплину трудовую нарушаю. И присудили мне исправительные работы на срок до двух лет в качестве экскурсовода по инопланетным специалистам. Я вначале не понял, почему до двух лет. Но потом…
Надо сказать, что у нас, карастрян, есть национальная черта такая: непереносимость внешнего вида гуманоидов. Я как-то сначала с ними не столкнулся — возил разумных удавов по соляным копям. И вот месяца через два приводят ко мне экскурсантов — головенки круглые, розовые, мерзкие, губы вывороченные, цвета сырого мяса, пальцы, как черви, шевелятся. В общем, как увидел я их, зашел за угол, обрыгал стенку. Но работа есть работа. Вернулся. Кожа тонкая, как бумага, белая… Бр-рррр.
Вожу я их день, вожу другой… Есть ничего не могу.
Один у них был толстый такой, вечно везде лез. Привели его на завод по переработке информации… Государство наше выписывает с других планет массу газет. (12 миллионов наименований). Все они поступают на такого типа заводы, где из них делают свежую туалетную бумагу. Причем, качество новостей играет очень важную роль. Газеты с выборами президента, войнами, переворотами идут исключительно на нужды правящего гнезда. Я, значит, объясняю всё этим лысым осьминогам, и тут тот толстый тошнотворный тип протягивает кишащее червями щупальце, хлопает меня по плечу, сдирая мох, который растет между пластинами внешнего скелета, и говорит:
— Бедняги, что ж вы чистую бумагу-то не выписываете?
Меня от омерзения передернуло. Пасть сама собой хлопнула, и голову я ему откусил.
После этого инцидента остаток срока с меня, слава богу, сняли. И даже дали премию за «нарушение служебного долга во имя поддержания политического престижа правительства». Мне бы продвинуться по службе, но с этими туристами я потерял аппетит и перестал расти. А у нас как говорят: вырос из должности — дадим другую. Но с работой все-таки повезло. Устроился на заготовку сучьев. Делается это так: рубишь дерево, привозишь на завод, его измельчают в порошок и по готовым формам отливают сучья. Легко и просто. Там я и умер во второй раз — бревном придавило.
Поделиться книгой: