Как я отыскал Ливингстона

ГЛАВА II

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ЭКСПЕДИЦИИ

Организация экспедиции. — Затруднения, встреченные мною в собрании необходимых сведений. — Ко мне поступают на службу Шау и Фаркугар. — Мбарак Бомбай. — Посещение султанского дворца. — Любезность и характер султана.

Я был совершенно незнаком со внутренней Африкой, и крайне затруднялся вначале приготовлениями к экспедиции в центральную Африку. А между тем время было дорого, и много его нельзя было тратить на подготовительные исследования и справки. Чего бы я кажется не дал, если бы встретил у Буртона, Спика или Гранта главу под названием «как устроить экспедицию в центральную Африку». Настоящая глава и имеет целью представить будущим путешественникам результаты моей опытности.

Ворочаясь ночью на постели, я задавал себе вопросы: сколько понадобится денег? сколько понадобится pagazis или носильщиков? сколько солдат? сколько и какого рода тканей для различных племен? сколько бус? сколько проволоки?. Но сколько я ни задавал себе вопросов, я ни на волос не приближался к желаемой цели. Я исписал несколько десятков листов бумаги различными вычислениями предстоявших мне расходов. Я внимательно изучал Буртона, Спика и Гранта, но все напрасно. Я извлек из них известный запас географических, этнографических и других сведений, необходимых для изучения внутренней Африки, но ни в одной книге я не мог найти сведений об устройстве экспедиции, вроде предпринимаемой мною. Я с ожесточением швырнул книги на пол. Занзибарские европейцы точно также не могли сообщить мне никаких полезных сведений. Ни один из них не мог мне сказать, чего мне будет стоить прокормление ста человек конвоя. Да и каким образом, в самом деле, им было знать это. Но от этого мне было не легче.

III. Шау и Фаркугар — спутники Стэнли.

Я решил, что лучше всего отыскать араба, торгующего слоновою костью или только что вернувшегося из внутренней Африки.

Шейх Гашид пользовался известностью и богатством в Занзибаре. Ему не раз приходилось посылать караваны во внутренность страны, и потому он должен был знать главных промышленников, являвшихся к нему в дом поболтать о своих приключениях и барышах. Ему принадлежал также обширный дом, занимаемый капитаном Вэббом. Таким образом шейх Гашид мог быть мне весьма полезен, и потому я пригласил его к себе в консульство.

От почтенного на вид и седобородого шейха я получил более сведений об африканской монетной системе, о способе путешествия, о количестве и качестве подлежащих закупке товаров, чем я извлек бы из трехмесячного чтения книг, написанных о центральной Африке; немало полезного для меня я узнал и от других арабских купцов, с которыми меня познакомил старый шейх; так что под конец я мог составить план и смету предстоящей экспедиции.

Пусть читатель не упускает из виду, что путешественник должен брать с собою лишь только необходимое для его цели; всякий излишек будет для него так же гибелен как и недостаток в чем-либо.

Первый вопрос, решение которого предстоит путешественнику, заключается в определении количества и качества предметов, которые он должен взять с собою. Мне сказали, что для прокормления ста человек достаточно будет 10 доти или 40 ярдов ткани в день. По моим исчислениям мне необходимо было взять 2,000 доти американского простынного холста (sheeting), 1,000 доти каники и 650 доти цветной материи, вроде барсати, которая в большом ходу в Униамвези и Согари, исмагили, тауджири, тжого, шаш, регани, джамдани, голубого и розового цветов. Этого количества достаточно было для содержания ста человек в течение года. По расчету на два года потребовалось бы 4,000 доти — 16,000 ярдов американского холста, 2,000 доти — 8,000 ярдов каники, 1,300 доти — 5,200 ярдов цветного холста. Для меня были крайне драгоценны эти сведения, и если что меня затрудняло, так только отчасти качество требуемых материалов.[1]

Второй вопрос заключался в определении количества и качества бус, которые у различных племен внутренней Африки служат деньгами вместо тканей. Одно племя предпочитает белые бусы черным, другое — красные зеленым, третье — зеленые белым и т.д. Так, в Униамвези охотно принимаются красные (сами-сами) бусы и отвергаются все другие; черные (бубу) бусы в ходу в Угого, но положительно ничего не стоят у других племен; овальные (сунго-маци) бусы, принимаемые в Уджиджи и Угугга, отвергаются во всех других странах; белые (мерикани) бусы, имеющие цену в Уфипа и в некоторых частях Узагары и Угого, ничего не стоят в Узегугга и Укононго. При таких обстоятельствах я вынужден был заняться точным вычислением времени, которое мне придется пробыть в различных местностях, чтобы знать сколько чего мне понадобится взять с собою. Буртону и Спику пришлось, например, бросить, как никуда негодные, целые тюки бус.

Представьте себе, например, что у каждой европейской нации есть особая монета, которая не имеет никакого значения в соседней стране, и что вам нужно совершить путешествие по Европе пешком; в таком случае, прежде чем двинуться в путь, вы должны высчитать сколько дней вы пробудете во Франции, сколько дней в Пруссии, Австрии, России, и потом рассчитать свои издержки по дням. Если вы назначите по наполеондору в день, и пробудете во Франции месяц, то на путешествие туда и обратно потребуется ровно шестьдесят наполеондоров; а так как последние не ходят в Пруссии, Австрии или России, то, взяв с собою несколько тысяч наполеондоров, вы только обремените себя излишнею тяжестию.

Мои опасения в этом отношении были крайне мучительны. Много стоило мне труда твердо заучить названия: мукунгуру (перемежающаяся лихорадка), хулабио (род бус), сунгомацци (большие стеклянные или фарфоровые бусы), кадундугуру (род бус кирпичного цвета), мутунда, сами-сами, бубу (черные бусы), мерикани (американское небеленое полотно), гафде и проч. Наконец, я одолел все затруднения, и у меня закуплено было двадцать два тюка бус одиннадцати сортов, готовых к отправке в Багамойо.

После бус нужно было подумать о проволоке. После немалых трудов я узнал, что 5-й и 6-й — толщиною в телеграфную проволоку — наиболее удобны для торговых целей. Белые бусы заменяют в Африке медную монету, холст — серебро, а проволока принимается за золото в странах по ту сторону Танганики. Мой араб советовал мне взять десять фразилахов или 350 фун. медной проволоки.

Накупив тканей, бус и проволоки, я не без гордости взирал на мои тюки, расположенные стройными рядами в обширной кладовой капитана Вэбба. Но мои приготовления не приходили к концу; они только что начинались: нужно еще было подумать о кухонной посуде, о лодках, канатах, бечевках, палатках, ослах, седлах, парусине, смоле, иглах, ружьях, топорах, лекарствах, постелях, подарках для начальников племен — словом о куче еще не закупленных вещей. Мне пришлось торговаться до хрипоты с банианами, арабами и другими промышленниками. Я купил, например, двадцать два осла в Занзибаре. С меня запросили за них по 40 и 50 дол., но я понизил цену до 15 и 20 дол, пустив в ход целую массу аргументов, достойных более благородной цели. Тоже было и с мелкими промышленниками; приходилось долго торговаться даже из-за какой-нибудь пачки булавок. Все это требовало много терпения и времени.

Но, купив ослов, я нигде не мог достать в Занзибаре вьючных седел, а ослы без вьючных седел никуда не годятся. Я сам придумал образец седел, и занялся их приготовлением вместе с моим товарищем Фаркугаром; в ход были пущены парусина, веревки и бумажная материя. Изготовивши одно седло, а пожелал убедиться в его прочности. Привели осла и прикрепили к нему седло вместе с грузом в 140 фун., и хотя осел — дикое животное из Униамвези — бешено бился и метался, но с него ничего не упало. После этого испытания Фаркугару было поручено изготовить еще двадцать одно седло по тому же образцу. Нужно было также купить шерстяных попон, чтобы предохранить спины животных от вредного трения. Здесь не лишним будет, может быть, упомянуть, что первую мысль об изготовлении подобного седла подало мне седло Отого, бывшее в употреблении в английской армии в Абиссинии при перевозке вещей.

В моих приготовлениях мне помогал также некто Джон Уиллиам Шау, уроженец Лондона, служивший в последнее время на американском корабле «Невада». Хотя его удаление с «Невады» казалось несколько подозрительным, но он обладал всеми качествами необходимого для меня человека; он ловко умел владеть иглой, мог приготовить что угодно из парусины, и хорошо был знаком с морским делом. Я не видел причины отказываться от его услуг и потому нанял его за 300 дол. в год, предложив ему занимать в моей экспедиции второе место после Вильяма Фаркугара.

Фаркугар был отличным моряком и превосходным математиком; это был здоровый, энергический и ловкий мужчина; но я должен, к сожалению, сказать, что в тоже время он был и горький пьяница. Пока мы ехали в Занзибар, он редкий день не был пьян, и развратная жизнь, которую он здесь вел, имела для него гибельные последствия, вскоре после того как мы двинулись в путь.

Далее мне предстояло навербовать, вооружить и экипировать верный конвой в двадцать человек. Джогари (Johari), главный драгоман американского консульства, сообщил мне, что он может указать на нескольких «верных» спутников Спика. У меня еще прежде блеснула в голове мысль, что я был бы совершенно счастлив, если бы мне удалось завербовать к себе несколько человек, участвовавших уже в экспедиции, подобной предпринимаемой мною. Особенно часто я подумывал о Сиди Мбарак Момбае, которого в общежитии звали просто «Бомбай» и слывшего за «самого верного» из «верных».

С помощью драгомана мне удалось завербовать в мою экспедицию Уледи (бывшего слугу капитана Гранта), Улименго, Барути, Амбари, Мабруки (бывший слуга капитана Буртона); все они принадлежали к числу «верных» спутников Спика. На вопрос мой, желают ли они отправляться со мной в экспедицию в Уджиджи? они отвечали, что готовы следовать за братом «Спика». Доктор Джон Кэрк, консул ее величества в Занзибаре, присутствовавший при нашем разговоре, заметил им, что хотя я и вовсе не брат «Спика», но говорю на его языке. Но это различие мало их интересовало, и они изъявили полную готовность следовать за мною куда угодно.

Момбай или Бомбай находился в то время на Пембе, острове, лежащем к северу от Занзибара. Уледи утверждал, что Бомбай с радостию согласится участвовать в моей экспедиции. Вследствие этого драгоману было поручено написать Момбаю о поручении, которое я желаю возложить на него.

На четвертый день после отправления письма знаменитый Бомбай был уже у меня, а за ним следовали в почтительном расстоянии «верные» спутники Спика. Это был сухощавый человек небольшого роста, лет пятидесяти или около того, с поседевшею бородою, с чрезвычайно высоким узким лбом и весьма широким и постоянно открытым ртом, в котором торчали неправильной формы зубы. В верхнем ряду зубов виднелась безобразная щель, сделанная дюжим кулаком капитана Спика в Уганде, когда путешественник был выведен из терпения и вынужден был на месте наказать виновника. О ласковом обращении с ним капитана Спика свидетельствует тот уже факт, что Бомбай сам имел дерзость вступить с ним в кулачный бой. Впрочем, об этих подробностях я узнал несколько месяцев спустя, когда я сам вынужден был наказать его. Но первое впечатление, произведенное на меня Бомбаем, было благоприятно, несмотря на его грубое лицо, широкий рот, маленькие глаза и плоский нос.

— Салам алейкум, — приветствовал он меня.

— Алейкум салаам, — отвечал я с подобающею важностию. Затем я сказал ему, что желаю его назначить начальником конвоя, который должен сопровождать меня с Уджиджи. Он отвечал, что последует за мною куда угодно, и будет образцовым подчиненным. В заключение он выразил надежду, что я дал ему мундир и хорошее ружье; на то и другое я изъявил мое согласие.

Когда я навел справки об остальных спутниках, сопровождавших Спика в Египет, то мне сказали, что в Занзибаре находится только шестеро из них. Фераджи, Мактуб, Садик, Сунгуру, Маниу, Матаджари, Мката и Альмас уже умерли; Гассан отправился в Кильва, а Фераган был в Уджиджи.

Из шести «верных», из которых каждый имел медаль за содействие, оказанное при «открытии источников Нила», с одним, именно с бедным Мабруки, случилось несчастие, заставлявшее меня опасаться, что я извлеку из него немного пользы. Мамбруки принадлежала шанба (домик с садикон), составлявшая предмет его гордости. У него был сосед, находившийся в подобных же обстоятельствах и служивший в армии Саида Маджида; Мабруки, человек сварливого характера, повздорил как-то с своим соседом, который, подговоривши двух или трех своих товарищей, решился наказать Мабруки и привел свое намерение в исполнение с жестокостью, на которую может быть способен только африканец. Они привязали несчастного за кисти рук к суку дерева, и, выместив на нем свою зверскую злобу, оставили его висеть в этом положении. На другой день его случайно нашли в самом жалком состоянии. Руки его опухли до невероятной степени и притом он лишился употребления одной руки, у которой лопнули жилы. Излишне говорить, что когда дело дошло до ушей Саида Маджида, то злодеи были строго наказаны. Доктору Кэрку, взявшемуся лечить несчастного, удалось придать одной руке прежнюю ее форму, но другая была совершенно изувечена.

Тем не менее, я взял к себе на службу Мабруки, несмотря на его искалеченные руки, его безобразие и тщеславие, несмотря на дурной отзыв о нем Буртона, взял его именно потому, что он принадлежал к числу «верных» Спика. Я уверил себя, что он будет мне полезен даже в том случае, если будет уметь вовремя открывать рот и ворочать своим языком. Бомбай, начальник моего конвоя, навербовал еще восемнадцать волонтеров в качестве «аскари» (солдат); он поручился мне за их благонадежность. Все это был славный народ, отличавшийся понятливостью, которой я не ожидал встретить в африканских дикарях. Родом они были большею частью из Угийова, другие из Униамвези и некоторые из Узегугга и Угиндо.

Я им положил жалованья по 36 дол. в год каждому или по 3 дол. в месяц. Каждому солдату дано было ружье, сумка, нож, топор и на 200 зарядов пороху и пуль.

Бомбаю, во внимание к его рангу, а также за его прежнюю верную службу Буртону, Спику и Гранту, назначено было 80 дол. в год, из которых половина была выдана вперед; кроме того, я снабдил его добрым карабином, пистолетом, ножом и топором; остальным пяти «верным»: Амбари, Мабруки, Улименго, Барути и Удеди я назначил по 40 дол. в год; экипироваться они должны были на собственный счет.

Внимательно изучивши путешественников, посещавших восточную и центральную Африку, я не скрывал от себя затруднений, которые могли мне представиться при розысках Ливингстона, и потому я постоянно думал, как отклонить от себя могущие встретиться неприятные случайности. «Неужели, — задавал я себе вопрос, — в самом начале моей экспедиции планы мои будут разрушены вследствие нахальства какого-нибудь короля Баннена или каприза какого-нибудь Гамеда бин Суллайяма?» Для устранения подобной случайности я решился взять с собой лодки. «Таким образом, — подумал я, — если я услышу, что Ливингстон в Танганике, то я спущу свою лодку и поеду вслед за ним».

Один большой ботик, на котором могли уместиться двадцать человек, со всеми необходимыми для плавания принадлежностями и припасами, я достал у американского консула за 80 долларов, а другой — поменьше у другого американца за 40 дол. На последнем легко могли уместиться шесть человек с необходимым грузом. Так как я не мог взять с собою ботики целиком, то вынужден был разнять их на части, переноска которых поручена была пагасисам. На эту работу я употребил пять дней.

Непреодолимым препятствием для быстрого перехода с места на место в Африке служит недостаток в носильщиках, а так как быстрота передвижения была важным условием для успешности моей экспедиции, то я первым долгом считал по возможности устранить это затруднение. Носильщиков я мог нанять только по приезде в Багамойо, на континенте. У меня уже были припасены двадцать сильных ослов. Кроме того, я соорудил тележку, одиннадцать футов длиною и пять футов шириною, и приделал к ней два передние колеса от легкой американской фуры, имея в виду перевозку ящиков с разными припасами. Если осел, размышлял я, может перенести до Унианиембэ тяжесть в 4 фразилаха, или 140 фунтов, то он перевезет одиннадцать фразилахов на моей тележке, что равнялось транспортной силе четырех сильных пагасисов, или носильщиков. События покажут, как удались мои теории на практике.

Когда мои покупки были кончены, и я любовался на их укладку стройными рядами — тут лежала масса кухонных принадлежностей, там — связка веревок, палатки, седла, несколько штук чемоданов и ящиков, содержавших в себе всевозможные предметы — то, признаюсь, я немножко испугался за свою смелость. Ведь тут, по меньшей мере, было шесть тонн груза.

«Как мне удастся, — думал я, — перевезти эту инертную массу через степи, раскинутые между морем и большими африканскими озерами? Ба! отбрось свои сомнения, человек! „Довлеет дневи злоба его“, не заботься о завтра».

Путешественнику, отправляющемуся к озерам в центре большого африканского материка, предстоит путь, не имеющий ничего общего с переездами, к которым он привык в других странах. Ему необходимо запастись всем, чем запасается корабль, отправляющийся в долгое плавание. У него должен быть запас матросского платья, известное количество припасов и лекарств, не говоря уже о достаточном количестве ружей, пороху и и пуль. Для переноски всех этих разнородных предметов ему нужны люди; но так как человек не может вынести тяжести, которая превышала бы 70 фунтов, то для переноски 11,000 фун. потребуется 160 человек.

IV. Бомбай и Мабруки.

Можно сказать, что Европа и Восток, даже Аравия и Туркестан имеют превосходные пути сообщения сравнительно с Африкой. В этих странах имеют обращение монета, что значительно облегчает путешественника в его денежных сделках. Между тем как в восточной и центральной Африке от вас требуют ожерелье вместо цента, два ярда английского полотна вместо полудоллара или флорина и кусок толстой мединой проволоки взамен золотой монеты.

Африканский путешественник не имеет возможности нанять ни повозки, ни верблюдов, ни лошадей, ни мулов, чтобы пробраться во внутренность страны. Все его транспортные средства ограничиваются черными и нагими людьми, которые просят по меньшей мере по 15 долларов на человека за переноску груза в 70 фун. не дальше как до Унианиембэ.

Между прочим мои предшественники забыли предупредить об одной очень важной вещи для людей; отправляющихся в Африку, что ни один путешественник не должен и думать о поездке в Занзибар, не имея при себе золотой монеты. Такие продукты цивилизации, как кредитные или банковые билеты опередили цивилизацию занзибарского населения на целое: столетие. Я вынужден был терять на каждый доллар двадцать и двадцать пять процентов, что было крайне неприятно. Занзибар слишком отдален от всяких торговых европейских трактов и потому золото пользуется здесь высокой премией. Напрасно вы будете говорить, что у вас есть банковые билеты, кредитивы, чеки, словом carte blanche для приобретения всего необходимого. Вас не поймут. Как досадно, что здесь не существует отделения банка!

Я намеревался проехать в Африку инкогнито. Но тот факт, что белый человек, да еще американец, отправляется в Африку, стал известен всему Занзибару. Этот факт передавался тысячу раз на улицах, о нем говорили в лавках и в таможне. Туземный базар особенно был им заинтересован и волновался день и ночь до самого моего отъезда. Все желали знать куда и зачем я еду?

Я отвечал на все скромные и нескромные вопросы, что я еду в Африку. Хотя на моей визитной карточке и стояли слова:

Генри Стэнли.

New-York-Gerald.

однако немногие, я думаю, подозревали связь, существовавшую между «New-York-Gerald» и поисками за «доктором Ливингстоном».

Увы! Как тяжело отправляться в экспедицию одному! С какою поспешностью перебегал к из лавки в лавку под палящими лучами немилосердно жгучего солнца, заручившись нечеловеческим терпением для торговых сделок с буролицыми индусами; мне нужно было призвать все свое мужество и остроумие, чтобы уломать плутов ганезцев и сговориться с хитрыми банианами. Сколько я переговорил в продолжение дня, сколько переверил счетов! Я должен был сам наблюдать за переноской купленных вещей, вымерить их и свесить, для того чтобы убедиться в верности их веса и меры. Затем мне нужно было присмотреть за Фаркугаром и Шау, которые снаряжали ослов, прилаживали седла, паруса, палатки и приготовляли ботики для экспедиции. К концу дня я чувствовал, что руки мои и голова отказываются мне служить. Такая работа предстояла мне в продолжение целого месяца без передышки. Истратив несколько тысяч долларов, взятых у Джемса Гордона Беннета на холст, бусы, проволоку, ослов и тысячу других необходимых предметов и, уплатив вперед деньги членам моей свиты, потом утомив более чем следует Вэбба и его семейство суматохой, при которой происходили мои приготовления к путешествию и завалив весь дом его покупками — мне уже оставалось только пойти проститься с европейцами и поблагодарить султана и моих знакомых за услуги, которыми я пользовался до отъезда в Багамойо.

Накануне моего отъезда из Занзибара американский консул, облекшись в черный сюртук и таковую же шляпу, составлявшие его официальный костюм, отправился со мной во дворец султана. Султан был ко мне весьма милостив; он подарил мне арабскую лошадь, снабдил рекомендательными письмами к своим агентам и представителям во внутренней Африке, и вообще старался выказать мне свою благосклонность.

Дворец султана представляет высокий, большой и красивый четырехугольный дом, выстроенный из коралла, с толстым слоем штукатурки из известкового цемента. Внешний вид его напоминает наполовину арабскую наполовину итальянскую архитектуру. Оконные ставни сделаны в виде венецианских жалюзи, выкрашенных ярко-зеленой краской, что представляет разительный контраст с ярко выбеленными стенами. Перед высоким и широким крыльцом стояла, выстроившись двумя полукругами, султанская гвардия, в которой служили наемники из балухов и персиян, вооруженные кривыми саблями и длинными щитами из кожи носорога. Одежда их состояла из грязновато-белой бумажной рубашки, доходившей до лодыжек, и кожаного пояса, в изобилии разукрашенного серебряными бляхами.

Когда они нас завидели, то тотчас дали знать кому-то внутри здания. В ту минуту, когда мы были в двадцати ярдах от входа, султан, ждавший нас стоя, спустился с лестницы и, проходя мимо рядов своей гвардии, приблизился к нам и протянул нам правую руку с добродушной, приветливой улыбкой на лице. В свою очередь, мы сняли шляпы и пожали ему руку, после чего, по его желанию, мы прошли вперед, пока не очутились на самой верхней ступеньке, у входной двери. Султан сделал нам знак идти далее; мы поклонились и, дойдя до площадки некрашеной и узкой лестницы, снова остановились в недоумении. «Идите дальше», сказал султан и мы поднялись по лестнице, причем чувствовали себя весьма неловко, имея позади себя государя. Я заметил, что консул всходил по лестнице боком с намерением соблюсти и приличие и свое достоинство. Я подражал ему, насколько мог, но не находил своего положения особенно приятным. На верхней ступени лестницы мы остановились, и повернулась лицом к входившему султану. Нас опять стали любезно приглашать идти дальше, и мы наконец очутились в тронной зале. Это была высокая комната, разрисованная в арабском вкусе; пол был устлан толстым персидским ковром, а вся мебель заключалась в дюжине позолоченных кресел и люстр.

Нас посадили; по правую руку султана сел Лудга Дамджи, банианский сборщик таможенных пошлин, почтенный с виду старик, с умной и пытливой физиономией; рядом с ним поместился магометанский купец, Тариа Топан, пожелавший присутствовать при свидании — не потому только, что он был одним из советников его высочества, но и потому, что принимал живое участие в американской экспедиции. Против Лудги сидел капитан Вэбб, а рядом с ним и как раз против Тариа Тапан сел я. Султан поместился на золоченом кресле — между американцами и своими советниками. Драгоман Джогари почтительно стоял перед султаном в выжидательной позе, готовый немедленно перевести султану обращенные к нему слова. Султана, по костюму можно было принять за мингрельца, если бы на голове его не было тюрбана, широкие складки которого представляли смесь красного, желтого, коричневого и белого цветов. Платье на нем было из темного сукна, очень длинное и перехваченное на талии богатой портупеей, на которой висел палаш с золотым эфесом. Ноги его были обнажены и носили на себе следы элефантиазаса — бича Занзибара. На них были надеты только арабские туфли, на толстой подошве, перевязанные на подъеме кожаным ремнем. Прекрасное телосложение и безукоризненные черты умного лица говорили за его аристократическое арабское происхождение. Но трудно было определить характер султана по чертам его лица, имевшего, впрочем, любезное выражение; видно было только, что султан совершенно доволен собой и всем окружающим.

Таким мне показался Сеид Бургаш, повелитель Занзибара и Пемба, и восточного берега Африки, от Сомали до Мозамбика.

Нам подали кофе, а потом предложили кокосового молока и превосходного шербета.

Разговор начался с вопроса, предложенного султаном нашему консулу:

— Как ваше здоровье?

Консул: «Благодарю вас, я совершенно здоров. Как чувствуете себя ваше высочество?»

Султан: «Прекрасно!» Султан обращаясь ко мне: «А ваше здоровье?»

Ответ: «Превосходно, благодарю вас!».

Затем консул коснулся дел, после чего его высочество стал расспрашивать меня о моих путешествиях.

— Как вам нравится Персия? Что вы думаете о Кербеле, Багдаде, Масре, Стамбуле? Много ли у турок солдат? Плодородна ли Персия? Как вам понравился Занзибар?

Получив удовлетворительные ответы, его высочество вручил мне рекомендательные письма к своим представителям в Багамойо и Каоле и общее рекомендательное письмо ко всем арабским купцам, которые могли встретиться на моем пути. Султан заключил свою беседу со мною выражением надежды, что какого бы рода ни было данное мне поручение, я наверно буду иметь полный успех.

Затем мы раскланялись и вышли тем же порядком, как и вошли.

Мистер Гудгу из Салема, американский купец, долго живший в Занзибаре, подарил мне на прощанье лошадь, вывезенную им с Мыса Доброй Надежды и стоившую в Занзибаре по меньшей мере 500 долларов.

4-го февраля, через 28 дней после моего приезда в Занзибар, «Экспедиция Нью-Йоркского Вестника» была совершенно снаряжена и организована.

По правилам этикета я еще раз послал свою визитную карточку европейскому и американскому консулам в Занзибаре и затем распрощался со всеми моими знакомыми.

На пятый день четыре лодки бросили якорь у американского консульства; в одной из них поместили лошадей, в двух других — ослов, в последней — самой большой — поместился чернокожий конвой и громоздкие платежные знаки экспедиции.

Я хотел уже подать знак к отплытию, как вдруг заметил отсутствие Фаркугара и Шау. После тщательных поисков, их нашли среди доброй дюжины собутыльников, в беседе о трудностях исследования внутренней Африки, и пытавшихся с помощью спиртных напитков рассеять в своих головах пугавшие их по временам мрачные предчувствия, которых не могли отогнать рисовавшиеся в их воображении картины различных фантастических приключений в неисследованных еще странах.

— Ступайте же господа в лодки. Плохо вы начинаете службу, — сказал я, заметив их в нерешительной позе стоявших на берегу, в сообществе Бомбая и трех или четырех моих новобранцев.

— Позвольте вас спросить, сэр, как вы думаете, хорошо ли я сделал, что обещал ехать с вами в Африку? — спросил Шау нерешительным и печальным тоном.

— А разве вы не получили вперед деньги? Не подписали контракта? — отвечал я, — разве вы хотите теперь отказаться от принятых на себя обязательств? Ступайте на места. Мы все теперь в полном сборе, выплывем ли или потонем, останемся живы или умрем — все равно, мы не можем не исполнить нашего долга.

Немного раньше полудня мы отчалили. На мачте развевался американский флаг, подаренный доброй г-жею Вэбб. Консул, его жена и их малютки — Мэри и Чарли стояли на крыше дома и махали флагами, шляпами и носовыми платками, прощаясь со мной к с экипажем. Счастливые и добрые люди! Да благословит Бог наш и их жизненный путь!

ГЛАВА III

ЖИЗНЬ В БАГАМОЙО

Прибытие в Багамойо. — Гостеприимство иезуитской миссии. — Жизнь в Багамойо. — Али-бен-Салим. — Бесчестные бродяги. — Кража ослов. — Увязывание тюков. — Затруднения, встреченные в приискании носильщиков. — Стоимость товаров и перевозка их. — Сур-Гаджи Паллу. — Его плутни. — Прибытие в Багамойо доктора Кэрка. — Климат Багамойо. — Отправка пяти караванов.

Все более и более уходил вдаль остров Занзибар с его рощами из кокосовых, манговых и гвоздичных деревьев, с его сторожевыми островами — Ченби и Френш, с его чистеньким городом и запахом хлебных деревьев, с его портом и кораблями; на противоположной стороне виднелся африканский материк, покрытый густым слоем зелени. Расстояние между Занзибаром и Багамойо можно определить в двадцать миль, но, благодаря нашим тяжелым и неповоротливым лодкам, на переход его потребовалось до 10 часов; наконец, мы стали на якорь у кораллового рифа, который виднелся над поверхностью воды, в сотне ярдов расстояния от берега.

Новобранцы моего конвоя, любители шума и всякой суматохи, сделали несколько приветственных выстрелов в виду смешанной толпы арабов, банианцев и вазавагили, которые поджидали нас на берегу и встретили шумным приветствием «Ямбо Бана» (как ваше здоровье, господин).

В приветствовавшем нас хоре не участвовал лишь один человек, стоящий отдельно от других и пользовавшийся очевидно со стороны последних особым уважением. Он подошел к нам один, и мы обменялись с ним приветствиями и пожатием руки. Этот человек с развевающимся тюрбаном был Дажемадар Эзау, под командой которого состоят все занзибарские солдаты и полицейские, или жандармы, имеющие стоянку в Багамойо. Он далеко сопровождал Спика и Гранта во внутренность Африки, и они, подобно всем английским путешественникам, щедро наградили его. Он взялся также помочь и отправке моей экспедиции и, несмотря на его непривлекательную и неприятную внешность, я рекомендую его всем будущим путешественникам по Восточной Африке, потому что он имеет громадное влияние на туземное население. Первым из приветствовавших нас был патер общества Св. Духа, который вместе с другими иезуитами, под руководством главного настоятеля Горнера, учредил миссию, пользующуюся значительным влиянием и уважением в Багамойо.

Нас пригласили воспользоваться гостеприимством миссии — пообедать там и, если бы мы пожелали, раскинуться лагерем в ее владениях. Но, несмотря на его любезное приглашение; я отвечал отказом, потому что принадлежу к тем людям, которые предпочитают свободу состоянию зависимости. Кроме того, я недавно убедился на опыте, как легко употребить гостеприимство во зло, доказательством чему может служить снисходительность моего доброго хозяина в Занзибаре, который ни разу не подал вида, что ему надоела суматоха, поднятая мною в его доме и причинявшая мне самому немало угрызений совести. Я сказал гостеприимному патеру, что могу остановиться у него только на одну ночь.

Я выбрал один из домов, расположенных на западной окраине города, там, где прилегает открытая четырехугольная площадь, через которую проходит дорога из Унианиембэ. Если бы я остался в Багамойо на месяц, и тогда я не мог бы выбрать лучшего местопребывания. Мои палатки были раскинуты у фронтона выбранного мною дома и образовали ограду где я мог заниматься работою, наблюдать за тюками, не боясь нескромного взгляда любопытных зевак. Разместив двадцать семь штук скота, предназначенного к транспортированию кладей, в строении позади дома, и оцепив тюки с товарами кордоном из солдат, я, усталый и голодный, отправился к иезуиту миссии на прощальный обед, оставив недавно сформированный лагерь на попечение белых людей и капитана Бомбая.

Миссия отстоит от города на расстоянии доброй полумили — к северу от него. Она составляет сама по себе почти целое селение, в котором можно насчитать от 15 до 16 домов. При миссии состоит более 10 патеров и почти столько же монахинь, у которых полны руки забот о просвещении туземных голове. Справедливость заставляет меня сказать, что занятия их идут успешно. У них на руках около двухсот воспитанников, мальчиков и девочек, и на всех их заметно благодетельное влияние получаемого ими образования.

Предложенный мне обед состоял из такого же количества блюд, какое подается в первоклассных отелях Парижа, и блюда были приготовлены почти с одинаковым искусством, хотя здешнюю обстановку далеко нельзя сравнить с Парижской. Шампанское — представьте себе шампанское Клико в Восточной Африке! лафит, лароз, бургундское и бордо — все было превосходного качества, и смиренные и потухшие глаза патеров заметно разгорелись под влиянием выпитого вина. О! эти патеры понимают жизнь и не забывают, что она коротка. Их гастрономическая трапеза отгоняет от дверей их жилищ мукунгуру (гибельную африканскую лихорадку) и в то же время оживляет мрачную местность и уединение, на которое они осуждены с переселением в Африку, жизнь которой отличается крайним однообразием.

Требуется нечеловеческая сила, чтобы без помощи рубинового напитка, который веселит душу, сохранять постоянно веселое расположение духа в этой части Африки.

После вечерней закуски, восстановившей мои упавшие силы, лучшие из воспитанников, в числе двадцати человек, дали нам концерт на духовых инструментах. Мне было немного странно слышать гармонические звуки, воспроизводимые этими курчавыми юношами. Я изумлялся, слушая хорошо знакомую французскую музыку в этом отдаленном порте, и притом исполненную маленькими неграми, которые несколько месяцев тому назад ничего не знали, кроме старинны песен своих невежественных матерей. Теперь же они пели о славе и блеске Франции с самоуверенностью гаменов сент-антуанского предместья.

Ночью я отлично отдохну, и по пробуждении прежде всего вспомнил о моем лагере. При осмотре его я не досчитался двух ослов, а в багаже не доставало свертка проволоки — африканской золотой монеты. Люди мои все спали глубоким сном, не заботясь о том, что в Мриме ночью ходить множество бродяг. Солдатам отдано было приказание идти на поиски по городу и окрестностям. В то же время о нашей пропаже было доведено до сведения Джемадара Эвзау, который обещал найти наших животных за приличное вознаграждение. До наступления ночи один из ослов был найден за городом — в то время, когда он щипал листы с маниокового дерева, но другого животного и свертка проволоки так не могли найти.

Из первых посетителей, явившихся ко мне в этот день в Багамойо, был Али-бен-Салим, брат знаменитого Саида бен Салима, или Рас Кафилаха Буртона и Спика, а потом Спика и Гранта.

Он меня радушно приветствовал, и так как его брат был моим агентом в Униамвези, то я, не стесняясь, принял его предложение помочь мне. Но, увы, моя доверчивая натура ошиблась в нем. Али бен Салим оказался змеей, отогретой на моей груди. Я получил приглашение разделить с ним чашку кофе и отправился к нему: кофе был вкусен, хотя и без сахару, обещаниям его не было конца — конечно, потому, что он не придавал им никакой цены. Он мне сказал: «я ваш друг, желаю служит вам, чем я могу быть вам полезен?» — я ответил: «много благодарен, мне нужен друг, который, зная язык и обычаи ваниамвези, достал бы мне необходимое число носильщиков. Ваш брат знаком с вазунгу (с белыми людьми) и знает, что они в точности исполняют то, что обещают. Достаньте мне сто сорок носильщиков, и я заплачу вам требуемую вами сумму» — Змей вскормленный мной, отвечал мне с умилительною любезностью: «мне ничего от вас не нужно, мой друг, за такую ничтожную услугу; будьте покойны, вы останетесь довольны. Вы здесь не пробудете и пятнадцати дней. Завтра утром я приду и посмотрю сколько у вас тюков — для соображения сколько вам нужно носильщиков». Я пожелал ему доброго утра, с удовольствием помышляя о скором отъезде.

Необходимо познакомить читателя с двумя вескими и совершенно уважительными причинами, в силу которых я направил всю свою энергию к тому, чтобы как можно скорее выбраться из Багамойо. Во-первых, я желал быть в Уджиджи, прежде чем до Ливингстона дойдут слухи, что я отправился искать его, так как, на мой взгляд, это был человек, который скорей постарался бы еще больше увеличить разделявшее нас пространство, и не сделал бы ни малейшего усилия сократить это расстояние. Во-вторых, мазика, или дождливый сезон, скоро застиг бы меня врасплох и, как говорили мне в Багамойо, заставил бы меня отложить путешествие до прекращения дождливого периода, то есть — на полтора месяца, так как в это время дождь льет не переставая. Притом мне известны были по опыту неприятные последствия, которые влекут за собою продолжительные дожди. Мне знакомы были, например, дожди в Виргинин с обычными своими ужасными последствиями с половодьем, с ржавчиной на хлебных растениях, с перемежающейся лихорадкой, ревматизмами и другими болезнями; я знал английские дожди, падающие небольшими каплями, и наводящие уныние на душу; я знал и абиссинские дожди, которые, кажется, могут затопить в несколько часов целый континент; наконец, я был знаком и с муссоном в Индии, не позволяющим выходить из дому. С которым же из этих дождей сравнить страшную мазику Восточной Африки? Буртон много пишет о черной грязи в Узарамо. Если в хорошую погоду верхний слой почвы данной местности можно назвать черною грязью, то что же с ним будет после сорокадневного проливного дождя? Все эти соображения не могли не беспокоить меня.

Али-бен-Салим, верный своему обещанию, посетил мой лагерь на другой день, сохранял все время важный вид и, осмотрев мои тюки холста, заметил, что их следует покрыт рогожами и с этою целю обещал прислать мне человека, советуя не торговаться с ним, так как он возьмет с меня лишь то, что следует.

В ожидании 140 пагасисов, обещанных Али-бен-Салимом, мы заняты были исключительно мыслию, как бы нам скорее пройти нездоровую приморскую страну и не испытать гибельного влияния лихорадки. Непродолжительный опыт в Багамойо показал, чего нам не доставало, чего у нас был излишек и что нам было необходимо. В одну из ночей нас посетил шквал, сопровождаемый страшным дождем. В моей палатке находилось на 1,500 дол. холста, который оказался на утро весь подмоченным. Потребовалось два дня, чтобы просушить холст и потом снова уложить его. Пришлось устроить палатку из более прочного материала, который предохранил бы на будущее время мои тюки и багаж от вредных последствий мазики. Спеша уехать из Занзибара и не имея понятия о том, как следует увязывать тюки для перевозки, я поручил эту работу Джетте, одному купцу-комиссионеру, как человеку опытному в подобного рода делах. Но Джетта, увязывая тюки, не позаботился предварительно взвесить их, руководствуясь при упаковке холста одним только глазомером. В мой лагерь явились, наконец, один или двое пагасисов для переговоров; для предварительного заключения сделки, они пожелали видеть мои тюки. Они пробовали их поднять — но увы! тюки оказались им не под силу, и пагасисы удалились. Я взвесил один тюк на пружинных весах Сальтера; в нем оказалось 105 фунтов или 3 фразилаха, т.е. ровно на 35 фунтов более, чем следовало. Взвесив и все остальные тюки, я убедился, что Джетта, руководствуясь одним глазомером, наделал мне много хлопот, несмотря на всю свою опытность. Пришлось распаковать и снова упаковать все тюки, уложив в каждый товару не более 72 фунтов. Каждый тюк после переделки представлял твердую массу в три с половиною фута длины, фут в вышину и фут в ширину. Мне нужно было отправясь в Унианиембэ восемьдесят два тюка, из которых сорок состояли только из мерикани и каники, а остальные из мерикани и цветного холста и назначались для платежа дани, а также для найма другого отряда пагасисов из Унианиембэ в Уджиджи и далее.

Прошло две недели, в течение которых Али-бен-Салим обещал доставить мне носильщиков, а между тем никто не явился. Я послал к нему Мабруки, поручив напомнить Али-бен-Салиму о данном им обещании. Через полчаса Мабруки возвратился с ответом, что через несколько дней пагасисы будут готовы, но, прибавил Мабруки с плутовским видом, «я ему не верю». Он произнес вслух, говоря с самим собою, но так, что я слышал: «какая мне надобность доставать ему пагасисов. Сеид Бурхаш послал письмо не мне, а Джемадару. Ради чего я буду беспокоиться из-за него? Пусть Сеид Бурхаш пришлет мне письмо, и тогда я достану ему пагасисов в два дня».

Нужно было действовать и дать почувствовать Али-бен-Салиму, что со мной не так удобно шутить. Я поехал к нему и спросил, что все это значит.

Он отвечал, что все сказанное Мабруки ложь, такая же черная, как и его рожа. Он никогда ничего подобного не говорил, он готов сделаться моим рабом, сам служить у меня пагасисом. Но здесь я оставил словоохотливого Али и сказал ему, что я не намерен брать его к себе в носильщики и не думаю также просить Сеида Бурхаша послать к нему прямо письмо, и что не желаю пользоваться услугами человека, обманувшего меня; поэтому лучше будет, если Али-бин-Салим покинет мой лагерь и прекратит с нами всякие сношения.

Я потерял две недели, потому что Джемадар Садур, в Каоле был у меня всего раз, после получения письма от султана. Обещания других лиц доставит мне носильщиков точно также не были исполнены. В эту критическую минуту я вспомнил об обещании, данном мне влиятельным занзибарским купцом — Тариа-Топаном — снабдить меня рекомендательным письмом к молодому человеку, по имени Гаджи Паллу, на которого должно положиться, что он достанет мне пагасисов.

Я отправил Селима, моего арабского переводчика, в Занзибар с настоятельной просьбой к капитану Вэббу достать мне от Тариа-Топана это давно обещанное им рекомендательное письмо. Это была последняя моя надежда.

На третий день Селим вернулся и привез с собой письмо к Суру-Гаджи-Паллу, который вскоре затем явился ко мне и сообщил, что Тариа-Топан поручил ему нанять для меня сто сорок пагасисов до Унианиембэ. Он заметил мне, что это будет стоить очень дорого, так как пагасисы в большом спросе. «Если вы желаете», продолжал он, «отправиться поскорее, то вам придется выплатить каждому пагасису от 25 до 40 доти, в таком случае я могу вас отпустить в течение месяца». На что я ему отвечал: «здесь у меня тканей на 1,750 дол. или 3,500 доти; их достаточно для уплаты каждому из ста сорока человек по 25 доти. Самое большое я могу дать 25 доти; достаньте мне сто сорок пагасисов до Унианиембэ и я вас награжу самым щедрым образом». Молодой человек отвечал мне наивным тоном, что он ни в какой награде не нуждается, что он доставит мне требуемое количество пагасисов из чести, что похвала с моей стороны вознаградит его за труды, так как доставят ему более обширную практику. В заключение он заметил, что десять пагасисов у него уже наготове, и если я пришлю к нему на дом четыре тюка холста, два мешка бус и двадцать свертков проволоки, то пагасисы могут завтра же отправиться из Багамойо, под конвоем трех солдат. «Гораздо лучше и дешевле», прибавил он, «отправить несколько маленьких караванов вместо одного большого. Большие караваны подвергаются нападению или задерживаются корыстолюбивыми начальниками племен под самыми пустыми предлогами, между тем как маленькие проходят, не обращая на себя внимание».

Тюки холста и мешки с бусами бусами отправлены к Суру-Гаджи-Паллу, и я мысленно поздравлял себя с успехом, благодаря деловым талантам молодого Гаджи, влиянию Тариа-Топана и любезности Вэбба. Я готовил Суру-Гаджи-Паллу великолепный подарок и пышную рекламу в моем дневнике, и с веселым видом снаряжал конвой в поход в Унианиембэ.

Снаряжая первый караван в Унианиембэ, я узнал много вещей, которые ускользнули от внимания моих предшественников в восточной Африке и своевременное знание которых оказало бы мне в Занзибаре неоцененную услугу: я говорю о количестве и качестве подлежавших закупке тканей. Я прилагаю здесь для примера счет издержкам за отправку первого каравана в Унианиембэ, состоявшего из десяти пагасисов и трех конвойных солдат.

  Издержки на переноску: