Помоги проекту - поделись книгой:
– Товарищ Романов (как странно для меня такое обращение, но я уже начинаю к нему привыкать), – обиженно сказал он, – вы меня не слушаете? А зря – то, что я вам сейчас рассказываю, вам необходимо знать, чтобы вы поняли то, с чем вам придется здесь столкнуться. Например, вы знаете, какова ситуация с земельными наделами в Терской области?
Я отрицательно покачал головой. Хотя мне и довелось командовать Дикой дивизией, джигиты которой были уроженцами этих краев, тогда в мою голову как-то не приходила мысль поинтересоваться об их повседневном житие-бытие.
– Так вот, – начал свою лекцию Ной Буачидзе, – перед революцией в казачьих станицах на каждую мужскую душу приходилось по двенадцать десятин удобных земель, что вполне обеспечивало успешное ведение хозяйства. Для сравнения – в горной Чечне этот показатель составлял треть десятины, а в Ингушетии и Осетии – по две десятых десятины на одного мужчину.
Более половины удобных для обработки и лучших земель Терской области принадлежит казачеству. Составляя около пятой части населения области, казачество владеет тридцатью процентами ее земельных угодий, тысячью шестьюстами квадратными верстами морских вод, побережьем Каспия с рыбными промыслами, исключительным правом рыболовства на Тереке, Сунже и Малке, соляными промыслами, каменоломнями. Кроме того, Терское казачье войско за аренду своих земель получало от нефтепромышленников до двадцати пяти миллионов рублей, ежегодно имея два миллиона рублей арендной платы. Казаки держали сеть запасных продовольственных и фуражных «магазинов», агрономические прокатные пункты с сельхозмашинами и орудиями, распоряжались капиталом из благотворительных поступлений для оказания помощи бедным семьям.
К тому же казаки не облагаются никакими налогами. Они занимают господствующее положение в управлении краем. Наказные атаманы казачьих войск одновременно являются начальниками областей и командующими войсками края.
– Да, но как я полагаю, госпо…, извините, товарищ Буачидзе, – сказал я, слегка удивленный тем, что мне пришлось сейчас выслушать, – все это, наверное, вскоре изменится. Хочу вам напомнить, что приведенные сейчас вами цифры мне, в общем-то, знакомы. Но все эти привилегии даны казакам отнюдь не за красивые глаза. Терское казачье войско во время войны выставило на службу «царю и Отечеству» более шестнадцати тысяч штыков и сабель, причем экипированных и вооруженных за свой счет. И, как я полагаю, далеко не все из терских казаков будут в восторге от того, что их лишат подобных доходов и урежут земельные участки, что, кстати будет противоречить «Декрету о земле», ибо по нему отчуждению подлежат только помещичьи и монастырские земли, являющиеся государственной собственностью.
Господин-товарищ Буачидзе хмуро кивнул и подозрительно на меня покосился. Видимо, его покоробило мое упоминание о «царе и Отечестве», как и о том, что не все в этом мире так просто, как бы хотелось некоторым. Но спорить при этом он со мной не стал.
– Да, казаки это сила, – произнес он после небольшой паузы, – причем, многие из них будут руками и зубами держаться за свои привилегии. Но не стоит забывать и о том, что мы, большевики, не собираемся огульно лишать их всех льгот. К тому же казаки смертельно устали от войны. Многие из них погибли на фронте, многие стали калеками. Так что они благодарны большевикам хотя бы за то, что те закончили, наконец, эту треклятую войну.
Немного помолчав, он продолжил.
– Я знаю, что вы, Михаил Александрович, – тут он впервые обратился ко мне по имени и отчеству, – лично принимали участие в боях с германцами в составе Красной гвардии под Ригой. Думаю, что это вам поможет в общении с местными жителями. Ведь местные горцы весьма уважают храбрых воинов.
Я не удержался и напомнил Ною Буачидзе о том, что до Февральского переворота я командовал Дикой дивизией, и ее бойцы не могут упрекнуть меня ни в трусости, ни в невнимании к их нуждам и заботам.
– Мы помним об этом, – кивнул мой собеседник. – Дикая дивизия показала себя с лучшей стороны во время мятежа генерала Корнилова. Ее эшелоны были направлены Корниловым на Петроград. Но горцы, узнав, для чего и зачем их туда направили, остановились под Вырицей и отказались участвовать в авантюре несостоявшегося диктатора.
Я тяжело вздохнул. Если сказать начистоту, я тогда, в августе прошлого года, втайне сочувствовал генералу Корнилову, хотя, наверное, никогда не смогу простить ему участие в аресте семьи моего брата. Впрочем, уже потом мои новые знакомые буквально на пальцах сумели разъяснить мне, почему замысел корниловского выступления никак не мог быть успешным, и что ждало Россию в случае хотя бы частичного осуществления этого плана. Кровавая бойня всех против всех, в которую по самую Москву и Петроград влезли бы и германские войска – вот что получила бы наша страна в случае установления в ней военной диктатуры.
– Товарищ Романов, – произнес Буачидзе, прервав мои размышления, – вам нужно помнить и о разноплеменном населении Северного Кавказа. Многие из здешних народов сотни лет враждуют друг с другом. И достаточно одной искры, чтобы мир в этих краях, взорвался, словно пороховая бочка, и пролилась кровь. А, как вам известно, кровная месть среди горцев – это дело чести, которое зачастую передается из поколения в поколение. Потому действовать нам следует очень осторожно, не спеша, тщательно продумывая каждый поступок и каждое слово.
– Да, удружил мне полковник Бережной, – подумал я. – Что называется – из огня да в полымя! Но, с другой стороны, что же мне – надо было остаться в Гатчине, на положении частного лица, спрятавшегося за женские юбки? Да я бы сам себя после этого перестал бы уважать!
Мой пращур Петр Великий лично брал на абордаж вражеские корабли, водил в атаку под Полтавой солдат. А мой отец, император Александр III, во время войны за освобождение Болгарии командовал Рущукским отрядом и не раз участвовал в рекогносцировках в передовых цепях, под огнем турок. А чем я хуже них?! Тем более, что именно работу по замирению кавказских горцев я могу исполнить получше многих иных…
Видимо, по выражению моего лица Ной Буачидзе понял, о чем я сейчас думаю, и решил меня приободрить.
– Михаил Александрович, – сказал он, – я думаю, что все будет в порядке. Я уже послал старейшинам здешних племен приглашение встретиться с вами. И никто из них не отказался от этой встречи. Во-первых, вы, как-никак, командовали дивизией, в которой сражались лучшие воины этих племен. И они сохранили о вас добрую память. Во-вторых, вы представитель ранее правившей в России династии. И хотя власти она уже не имеет, но старейшины и главы родов очень уважают брата бывшего царя. В-третьих, вы сейчас сила – я имею в виду бронепоезда и те части вашего корпуса, которые вы привели во Владикавказ. А силу здесь испокон веков принято уважать. И, в-четвертых, с вами слава победителя германцев. Ведь мы в наших газетах подробно рассказали о том, как вы храбро и доблестно сражались под Ригой. А горцы ценят славу, и считают за честь служить под началом сильного, знатного и прославленного военачальника.
Выслушав своего собеседника, я кивнул. Все так оно и есть. Как там сказал мне полковник Бережной на прощание? Добрым словом и вооруженной силой можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом.
– Как я понял, товарищ Буачидзе, – сказал я, тщательно подбирая слова, – главный принцип социализма гласит: «От каждого по способностям, каждому по заслугам». Вот из этого мы и должны исходить, невзирая на то, кто перед нами, казак, иногородний, горец или представитель какого иного народа. По крайней мере, главком товарищ Фрунзе дал мне именно такие инструкции.
– Совершенно верно, Михаил Александрович, – подтвердил Ной Буачидзе, – а теперь отдохните немного в своем номере, а завтра утром, как я уже говорил, у вас состоится встреча со старейшинами горских народов Терской области и вам к ней нужно хорошенько подготовиться. Не забудьте надеть черкеску и все свои награды…
Утром тринадцатого февраля бригада Красной гвардии перешла в генеральное наступление на занятый остатками семеновской банды перевал через Нерчинский хребет. Глухо бухали пушки бронепоезда и орудия трехдюймовой батареи бригады, под прикрытием которых бойцы сводного лыжно-егерского батальона Слащева, обмундированные в самодельные маскхалаты из бязи, маскируясь в складках местности, начали подбираться к семеновским позициям. Вскоре их редкие, но убийственно точные выстрелы стали косить окопавшихся на перевале китайских наемников и спешенных баргут, которым и без того неслабо доставалось от не дающей поднять головы красногвардейской артиллерии.
Следом за егерями вперед двинулась сводная железнодорожная ремонтная рота, сформированная из рабочих Забайкальской железной дороги, которая должна была восстанавливать поврежденный семеновцами путь, чтобы по нему смог пройти бронепоезд.
Тем временем на станции Даурия сводный отряд Бесоева – Тетери, пополненный хлебнувшими по самые ноздри семеновской «власти» местными жителями, лихорадочно готовился встретить разрозненные отступающие части противника, чтобы не дать ему повторно овладеть железнодорожной станцией Даурия. В самом начале операции под командой подъесаула Тетери было чуть больше шестидесяти сабель. Но уже к утру тринадцатого за счет добровольцев численность его отряда возросла до двухсот бойцов и продолжала расти дальше. Добровольцы шли к Тетере и по одному и целыми семьями, там были и седые ветераны еще русско-турецкой войны, и безусые пацаны. Этот людской поток не прекращался. Шли и конные в полной экипировке, при шашке и карабине, и пешие с одной дедовской берданкой, и вовсе безоружные, но, тем не менее, готовые встать в строй рядом со своими соседями и товарищами.
Происходило это потому, что при отсутствии в петроградских верхах Троцкого и Свердлова – инициаторов так называемого «разказачивания», поддержка советской власти забайкальскими казаками с самого начала была значительно выше, чем в реальной истории. Именно это и вызвало более жестокие репрессии по отношению к местному населению со стороны взбешенного подобным развитием событий Семенова, что, в свою очередь, повлекло за собой куда более решительное сопротивление вторгнувшимся из Манчжурии бандам. Если в самом начале вторжения воевать казакам совсем не хотелось, то теперь, всего за какие-то две недели, почитай что в каждой семье были выпоротые, повешенные, изнасилованные и расстрелянные «освободителями от большевистского ига». Настроение основной массы казачества резко качнулось в сторону большевиков, и они были готовы рвать Семенова и его банду хоть голыми руками. Против была только богатая казачья верхушка, но она уже утратила влияние на умы и авторитет, после чего ей оставалось только бессильно взирать на все происходящее со стороны.
Сыграло свою роль и присланное из Петрограда подкрепление. Вроде бы бронепоезд, сводный красногвардейский батальон и три десятка первоклассных военспецов – это немного. Но и такая малость показала забайкальцам, что они не брошены и не забыты, о них помнят, на них рассчитывают, и шлют им подмогу, причем не каких-то там агитаторов-горланов-главарей, чем советская власть часто грешила в нашей истории, а по настоящему серьезных специалистов, которым по плечу любое дело.
Слухи об отряде Бесоева и присланном из Петрограда бронепоезде росли и множились, как эхо перекатывающееся в ущелье, чему немало поспособствовали бойцы Тетери изрядно приукрасившие и преувеличившие те события, которым они были очевидцами. Так, например, бронепоезд, по сути представлявший из себя сухопутную версию эсминца «Новик» со всей положенной артиллерией и приборами управления огнем, в этих рассказах превратился в самый настоящий «линкор на колесах», вооруженный двенадцатидюймовыми орудиями. Подвиги отряда Бесоева на станции Даурия тоже были изрядно приукрашены, причем рассказывали об этих событий всякое, весьма далекое от правдоподобия. Да, нигде так не врут, как на охоте и на войне.
Кстати, японцы, получившие сообщение о бедственном положении, в которое попал их протеже, расщедрились и помогли Семенову чем Бог послал. В основном всяким старьем времен еще той русско-японской войны. Только ночью и утром тринадцатого числа на станцию Даурия пришло два эшелона с оружием, боеприпасами и снаряжением, в том числе и с четырьмя двенадцатисантиметровыми гаубицами Круппа. Получив такой подарок, Бесоев и Тетеря возрадовались, ибо их маленький отряд таким образом превращался в полноценную боевую единицу состоящую из трех родов войск: пехоты, кавалерии и артиллерии.
Но еще больше обрадовал их прибывший во втором эшелоне груз из полусотни пулеметов Мадсена под японский патрон. Из расчета один пулемет на конный десяток или же стрелковое отделение, этого запаса должно было хватить на вооружение полнокровного батальона, что в разы увеличивало его огневую мощь. Одно дело, когда из цепи щелкают только винтовки, и совсем другое, когда в ней имеются легкие и мобильные ручные пулеметы. То же самое касалось и кавалерии, тем более, что у Тетери в сотне были такие уникумы, познакомившиеся с Мадсеном еще на германской войне и способные вести огонь прямо с седла. Не очень точно, но противнику в любом случае мало не покажется.
Конечно, Мадсен – это не «Печенег», но далеко и не «Максим», оружие мощное и достаточно компактное. Кстати, на вооружении британской армии Мадсены находились аж до шестидесятых годов двадцатого века, рекорд сопоставимый с показателями винтовки Мосина и автомата Калашникова. В русской армии Мадсен не пошел, потому что его механизм оказался несовместимым с русским рантовым патроном от винтовки Мосина, но там где использовались боеприпасы с проточкой, он оказался выше всяких похвал.
К вечеру, когда гремящая на севере артиллерийская канонада начала сдвигаться в сторону станции Хоранор – это означало, что семеновцы сбиты с перевала, – к станции Даурия подошел сводный отряд с Александровского завода в полсотни сабель и около сотни штыков. Но еще раньше, около полудня, на станцию прибыл третий и последний эшелон из Манчжурии, перевозивший на этот раз не оружие, боеприпасы и снаряжение, а собранное с бору по сосенке подкрепление для семеновских отрядов из все тех же сербов, румын, китайцев и прочего разноплеменного народа. Если бы этот сводный батальон был бы развернут в чистом поле под руководством опытных командиров, то положение отряда Тетери – Бесоева стало бы весьма тяжелым. Но в эшелоне под кинжальным огнем двух десятков пулеметов и двух сотен винтовок семеновские наемники оказались обречены на полное истребление.
К утру четырнадцатого числа, когда мимо Даурии пешим и конным порядком по дороге потянулись первые отступающие с Нерчинского хребта семеновские части, у занявших станцию красногвардейцев уже было чем их встретить и угостить. Пехота и артиллерия под командованием Бесоева заняли позиции на самой станции, а разросшийся почти до трех сотен кавалерийский отряд Тетери составил маневренный резерв, наскоками атакующий мелкие группы противника, пытающиеся обойти станцию по открытой местности и, в случае успеха, вырубивший бы их подчистую.
Такая игра в кошки-мышки продолжалась весь день до самого заката и закончилась только утром пятнадцатого с выходом в окрестности Даурии передовых частей Забайкальской бригады под командованием Зиновия Метелицы и Сергея Лазо. Семеновское вторжение в Забайкалье было пресечено, что называется «по факту», хотя никто и не питал никаких иллюзий по поводу того, что его иностранные японские, британские и американские покровители на этом успокоятся.
Тем временем получил развитие и роман Николая Бесоева и Даши, не отходившей от него буквально ни на шаг и ради этого записавшейся в отряд санитаркой. Сам же Николай при виде Дарьи волновался несколько больше, чем это пристало боевому офицеру, поскольку во время коротких, но ожесточенных стычек с отступающими семеновцами она большую часть времени рискуя жизнью находилась в стрелковой цепи, вытаскивая и перевязывая раненых и оплакивая погибших в бою безусых мальчишек, большей частью попавших в пехоту.
– Я женщина вдовая и бездетная, сама могу собой распоряжаться, – гордо и безапелляционно заявила Даша неодобрительно ворчащей женской половине местного «опчества».
Как ни странно, одним из самых горячих ее защитников оказался Акинфий Митрохин, которому Дарья приходилась вдовой двоюродной невесткой.
– Цыц, мухи, – подкручивая ус, заявил он местному «бабкому», – Дашка все же вдовая, свободная, а товарищ Бесоев к ней, значит, со всем вежеством. Ну и что, что он гарадской, зато человек хороший и командир справный. О солдате думает больше, чем о себе, и вобче таких женихов исчо поискать надо.
– Поматросит и бросит он яе, Акинфий, – вздохнула Дарьина тетка, решившая принять участие в судьбе племяшки и наставить ее на путь истинный, – большой человек, чай, из самого Петрограду прибыл. Где мы, а где столичные хлыщи?
– Не бросит он Дарью, Марфа Потаповна! – резко ответил он вздыхальщице, – не тот енто человек. И вообче, он сам мне сказал, что такими женщинами не разбрасываются, бо они, красивые, умные, добрые и ласковые, идут на вес чистого золота.
– А как же наш Степка, Акинфий? – буквально взбеленилась Дашина свекровь, – или он уже тебе совсем не родной.
– А Степка помер, сеструха, – ответил Акинфий, – пал смертью храбрых за веру, царя и отечество, и даже если ты Дашкину любовь порушишь, то это его не воскресит. Сколько у нас сейчас таких вдов, что маются без мужиков? Молчишь? То-то же! Дашке, считай, свезло, а ты яе за ноги хватаешь. Пусть живут – я сказал, и точка!
– Побойся Бога, Акинфий, грех же это жить невенчанными? – снова вздохнула Дарьина тетка.
– Грех, Марфа Потаповна, – глубокомысленно заявил Акинфий, – это когда мужик живет с мужиком, а когда мужик с бабой, это не грех, а дело житейское. Вот покончим с семеновской шушерой, тогда и погуляем на свадебке, как положено, а пока всем молчать и сопеть в две дырочки. Я так сказал! Вот!
– Тьфу на тебя, греховодник старый, – махнула рукой Марфа, – скажешь тоже, мужик с мужиком. Я же ентой Дашке добра хочу, а она от рук совсем отбилась. Попомнит потом еще мои слова.
– Цыц, бабы, я сказал! – подвёл итог этой несколько затянувшейся дискуссии Акинфий, – будете мне есчо ляскать языками – оторву по самый корень. Разговор окончен и точка!
Короче, каждый остался при своем мнении. Мужская часть общества одобряла, а женская категорически нет. Хотя, быть может, просто бабы ревновали за своих дочек. После войны не каждая девка жениха себе найти сможет – столько народу на германской поубивало и покалечило. А тут вдова прямо из-под носа уводит такую перспективную кандидатуру. Поневоле взбеленишься.
Впрочем, до свадьбы действительно было еще далеко. Но из кого, как не из коренной казачки, могла получиться идеальная командирская жена, готовая всю жизнь мотаться по гарнизонам, рожать детей, вести хозяйство и, когда Родина прикажет, терпеливо ждать мужа с очередной войны, которая полыхает где-то на краю света.
Как там напишет через несколько лет наш великий пролетарский поэт Владимир Маяковский:
Это я о том, что, действительно, у нас последнее время происходит что-то уж слишком много заседаний. И по поводу, и без повода. Но сегодняшнее, в котором принимают участие предсовнаркома Сталин, наркоминдел Чичерин, адмирал Ларионов и я, собрано по весьма важному поводу.
Дело в том, что на днях из Манчжурии, из самого тамошнего стольного города Харбина в Петроград прибыл штабс-капитан Алексей Луцкий. Личность эта поистине легендарная. Именно его в нашей истории белогвардейцы расстреляли вместе с Сергеем Лазо и Всеволодом Сибирцевым. Вопреки общепринятой версии, в паровозной топке их живьем никто не сжигал. В топку бросили лишь трупы расстрелянных. А что касается японцев, то их больше всех интересовал Луцкий, а не Лазо и Сибирцев. Ведь должность, которую Алексей Луцкий занимал накануне Октябрьской революции, называлась: начальник отделения разведки и контрразведки русских войск на КВЖД. И разговор сегодня у нас пойдет как раз об этой самой КВЖД.
А поговорить там есть о чем. Китайско-Восточная железная дорога была детищем недоброй памяти бывшего царского премьера Витте. Сергей Юльевич за свою долгую жизнь немало наломал дров. При этом он не забывал и о себе любимом, получая «комиссионные» от облагодетельствованных им подрядчиков, более похожие на обычные взятки. Но, как бы то ни было, КВЖД была построена, а в приложении к ней появился чисто русский город Харбин, ставший своего рода столицей КВЖД.
В настоящий момент в полосе отчуждения китайской восточной железной дороги правит бал генерал-лейтенант Хорват, который, оставаясь внешне лояльным к большевистскому правительству в Петрограде, тем не менее ведет какую-то свою игру. Об этой игре и еще о некоторых тонкостях дальневосточной политики и хотел поведать советскому руководству штабс-капитан Алексей Луцкий.
Дела, которые мы намеревались обсудить, были конфиденциальные, лишние глаза и уши нам были совершенно ни к чему, поэтому заседание происходило в кабинете предсовнаркома Сталина без широкого оповещения прочих лиц.
За полчаса до начала заседания я рассказал своим коллегам о том, кто такой штабс-капитан Луцкий, что он уже сделал и что еще сможет сделать для Советской власти, а так же о том, как он погиб в нашем прошлом, не сдав японцам сеть своих агентов в Харбине и в прилегающих к КВЖД населенным пунктам. Сталин, коротко кивнув, добавил, что штабс-капитана Луцкого весьма положительно охарактеризовал генерал Потапов, и то, что в партию большевиков начальник разведки и контрразведки КВЖД вступил еще в декабре 1917 года.
Поэтому, когда Луцкий вошел в кабинет Сталина, то там он был весьма радушно встречен всеми присутствующими, что ввергло этого скромного тридцатипятилетнего штабс-капитана в некоторое смущение. Но, быстро собравшись, он начал кратко и деловито докладывать о том, что творится сейчас на КВЖД. А докладывать там было о чем…
Прежде всего, следовало обратить внимание на подозрительные контакты генерала Хорвата с китайцами, за которыми стояли японцы. По данным Луцкого, Хорват, словно Маша с Дубровским, обменивался посланиями с генералом Чжан Цзолином, фактическим правителем всей Манчжурии.
О чем конкретно договаривались эти два генерала, штабс-капитану узнать тоже удалось. Хорват согласился обратиться к своему китайскому коллеге с просьбой – ввести войска в Харбин и «взять под охрану» КВЖД. Естественно, такая «просьба» будет тут же достаточно щедро оплачена иенами. Ибо ни для кого не было секретом то, что генерал Чжан Цзолин совершенно несамостоятелен в своих решениях и послушно соглашается со всем, что ему «советуют» его японские кураторы.
Все сказанное Луцким означало лишь одно – надо срочно что-то делать с генералом Хорватом. КВЖД и Харбин ни в коем случае нельзя было отдавать в руки японцев. В то же время воевать с японцами было бы весьма опасно по причине практического отсутствия Тихоокеанского флота как такового, и из-за огромного превосходства сухопутных сил японцев в Манчжурии.
Но терять КВЖД и Харбин нам тоже не хотелось. Ведь как сама железная дорога, так и все станционные постройки на ней, подвижной состав, да и сам город Харбин – все это было построено русскими руками за русские деньги. К тому же КВЖД была не просто железной дорогой, а каналом влияния России на политические процессы, происходящие в огромном Китае. Да и экономические выгоды от эксплуатации КВЖД тоже были немалые.
– Скажите, товарищ Луцкий, – спросил Сталин после того, как штабс-капитан закончил свой доклад, – а как вы сами считаете – могут ли японцы открыто применить вооруженную силу и явочным порядком попытаться захватить КВЖД?
– Я полагаю, товарищ Сталин, – ответил Луцкий, – что в настоящий момент Япония не имеет никакого желания вести открытую войну с Россией. У меня остались контакты с высокопоставленными офицерами русского отдела японского Генерального штаба. Именно от них мне стало известно о том, что для Токио в ближайшее время война на Дальнем Востоке весьма нежелательна. Во-первых, Японии сейчас просто нечем воевать. Многие военачальники еще помнят про те чудовищные потери, которые понесла японская армия во время боевых действий под Порт-Артуром и в той же Манчжурии. Япония бедная страна со скудными ресурсами, которые по большей части идут на строительство современного флота, а земли Сибири и Дальнего Востока дредноутами и линейными крейсерами не завоевать. К тому же, во-вторых, в Токио уже получили информацию от лондонских коллег и могут правильно оценить тот риск, которому они подвергнут свои вооруженные силы и флот в случае начала боевых действий против России. Конечно, подобная война нам тоже будет стоить немалых жертв и материальных потерь. Но при этом оторвать Дальний Восток от России Японии вряд ли удастся.
– Пожалуй, вы правы, – кивнул головой Сталин, доставая из коробки папиросу. – Но это совсем не значит, что Япония откажется воевать с нами чужими руками. Это могут быть и китайцы, и авантюристы, подобные есаулу Семенову. Им можно будет помогать оружием, снаряжением, деньгами. Да и отдельные отряды регулярных частей японской армии, вероятно, тоже будут участвовать в вооруженных конфликтах против нас под видом «добровольцев».
– Вполне возможно, товарищ Сталин, – согласился Луцкий, – мы не исключаем и подобного развития событий. Пакостить самураи будут при первой же возможности.
– А вы не допускаете, товарищ Луцкий, – вступил в разговор наркоминдел Чичерин, – что в дальневосточные дела может вмешаться какая-нибудь третья сила?
– Вы имеете в виду САСШ? – спросил Луцкий. – Скорее всего, да, американцы не останутся в стороне, и обязательно попытаются что-то урвать от нашего, да и не только нашего Дальнего Востока. Помимо него интересы Японии и САСШ сталкиваются в Корее, той же Манчжурии, континентальном Китае, на Филиппинах, короче, по всей территории тихоокеанского региона.
Ведь посмотрите, что происходит, – Луцкой протер стекла своих «профессорских» очков в тонкой металлической оправе и водрузил их на переносицу, – из-за огромных потерь от атак германских подводных лодок при транспортировке своих войск из САСШ в Европу конгресс запретил президенту Вудро Вильсону использовать американские части на Западном фронте. Но маховик военной промышленности раскручен, деньги на войну получены и уже частично истрачены. Под ружье поставлена невиданная для Америки армия в сотни тысяч солдат. Армии и флоту надо воевать. Но где, когда и с кем?
Как известно, у Америки и Японии наличествуют огромные противоречия, которые сможет решить только война – война за раздел сфер влияния на Дальнем Востоке. Ведь никто из них не хочет, чтобы конкуренту достался такой лакомый кусок, как наш Дальний Восток и Сибирь.
– Я считаю, что вы правы, товарищ Луцкий, – сказал Сталин. – Война между САСШ и Японией вполне вероятна. И было бы весьма желательно для нас, если бы она началась. Ведь эти два империалистических хищника, сойдясь в смертельной схватке, взаимно ослабят друг друга. И у них просто не останется ни сил, ни возможностей, чтобы напасть на Советскую Россию.
– Товарищ Чичерин, – Сталин обратился к наркому иностранных дел, – не могли бы вы по своим дипломатическим каналам помочь САСШ и Японии придти к «правильным» выводам?
– Как вы считаете, товарищ Тамбовцев, – Сталин хитро подмигнул мне, – можно ли, как это у вас говорят, «вбросить» в мировые средства массовой информации «сенсационные новости», которые направили бы общественное мнение в этих странах в нужном направлении?
– А у вас, товарищ Ларионов, – Сталин посмотрел на Виктора Сергеевича, – как я слышал, на Тихом океане есть боевая единица и специалисты, которые смогли бы помочь Японии и САСШ найти «казус белли»…
– Словом, – Сталин подвел итог нашему совещанию, – надо действовать одновременно по всем направлениям, чтобы начавшаяся война между Японией и САСШ отвлекла бы внимание этих империалистических государств от наших границ. Ну, а с Китаем мы потом как-нибудь и сами разберемся… Так сказать – по-соседски.
Дела местного значения
Дело сделано, есаул Семенов и его ближайшие подручные захвачены, а остальная его банда либо частично перебита, либо частично разбежалась. Казалось бы, теперь можно немного перевести дух и заняться личными проблемами. Это я о казачке Дарье, которая ко мне прибилась нежданно-негаданно. Скажу сразу – тут я абсолютно ни при чем. Так как-то все получилось, само собой. Я ее к себе в постель не звал, но и силой гнать от себя тоже не собираюсь. Женщина, что таких еще поискать, и влюблена как кошка. Живем пока вместе, а там как Бог даст.
Но расслабиться и покейфовать мне, похоже, вряд ли удастся. И причиной тому явился местный околополитический криминал, ну, или, если сказать попроще, освобожденные революцией уголовники, оказавшиеся в рядах отрядов, которые формально присоединились к Забайкальской бригаде Красной гвардии, а на самом деле плевать хотели на советскую власть, дисциплину и соблюдение революционных законов.
Я вспомнил, что еще во время инструктажа перед отправкой из Питера наш Дед, Александр Васильевич Тамбовцев, рассказывая о раскладе сил в Забайкалье, особо подчеркивал этот пикантный момент:
– Запомни, Николай, – сказал он, – до революции в тех краях находились основные каторжные централы Российской империи. Тамошние арестанты строили знаменитую «колесуху» – трассу Хабаровск – Благовещенск и Амурскую железную дорогу. На последней, кстати, трудилось аж целых семь тысяч арестантов.
Большая часть каторжников угодила в Забайкалье за уголовные преступления, причем, как правило, тяжкие. Это в основном убийцы, грабители, воры-рецидивисты. Были в числе каторжников и эсеры, и анархисты-максималисты. Но они были осуждены не за распространение листовок или агитацию, а за индивидуальный террор и «эксы», то есть за убийства и вооруженные разбои. Одним словом, это настоящие бандюки, на которых некуда ставить клейма.
После революции, когда в местах, куда Макар телят не гонял, наступила полная анархия, каторжане получили свободу. «Политики» в большинстве своем уехали в Питер и Москву, поближе к власти. Уголовники, которые понаглее, начали заниматься «экспроприацией экспроприаторов». А самые умные из них постарались всеми правдами и неправдами пробраться в местные советы. И многим из них удалось это сделать.
Вот эти-то «революционеры в законе» и будут, Коля, вашей вечной головной болью. Мой совет – держись с этой братией жестко, не стесняйся применять силу оружия – ведь только такие методы они и понимают…
Александр Васильевич как в воду смотрел. Лишь только закончились боевые действия, как из всех щелей повылезали личности, сильно смахивающие на наших «братков» из лихих 90-х. Им бы мобилы размером с кирпич в руки, малиновые пиджаки и золотую цепь на шею в палец толщиной – ни за что не отличишь от наших доморощенных гоблинов.
С одним из них, неким Леней Лапой, бывшим налетчиком из «Ростова-папы», я с полчаса назад сцепился неподалеку от штаба бригады, расположенном все в том же пристанционном ресторане, где квартировали Семенов с Унгерном.
Этот Лапа стал приставать на улице к Дарье, которая шла ко мне, начал делать ей, как здесь принято изящно говорить, «непристойные предложения». А когда Даша сказала, что его рожа ей активно не нравиться, он достал нож и, помахав им перед ее носом, попытался снять с нее шубейку.
Тут, на его беду, Даша закричала и появился я, злой как голодный удав. Не долго раздумывая, я поймал бывшего налетчика на болевой прием, после чего он заорал как резаный. Я не стал убивать этого мерзавца, а просто пробил ему с правой хороший такой пенальти пониже спины, да так что штаны туго обтягивающие зад «конкретного пацана» с треском лопнули, а сам Лапа рыбкой улетел вперед головой, воткнулся рогами в забор, и медленно сполз по нему в сугроб.
Отведя всхлипывающую Дарью домой, я пошел в штаб бригады, чтобы серьезно переговорить с Сергеем Лазо. Надо было принимать срочные меры для того, чтобы угомонить приблатненных «борцов за свободу». Если этого не случится, то вскоре все местное население возненавидит уже нас и, появись в Забайкалье новый атаман, подобный Семенову, народ с оружием в руках поднимется на этот раз уже против советской власти, не защитившей его от бандитов.
И вообще, декрет о борьбе с бандитизмом действует – его надо только исполнять со всей возможной строгостью. Слова «социально близкие» тоже еще не прозвучали, да и никогда не прозвучат, ибо их автор вот уже несколько месяцев активно кормит собою могильных червей.
Сергей Лазо внимательно меня выслушал, покивав при этом головой, и сказал, что я полностью прав, и что с беспределом бывших каторжников – Лазо очень понравилось наше слово «беспредел», и он его с удовольствием повторил несколько раз – надо покончить раз и навсегда.
Но тут в нашу беседу неожиданно вклинилась весьма примечательная личность. Было ей от роду всего девятнадцать, но вела она себя как опытная засиженная воровка. Звали эту девицу Нина Павловна Лебедева-Кияшко, племянница и приемная дочь бывшего военного губернатора и наказного атамана Забайкальского казачьего войска генерал-лейтенанта Андрея Ивановича Кияшко.
Самое забавное, что девица сия ни дня не «чалилась» и нахваталась воровского жаргона у своих знакомых из числа каторжан. А ведь она выросла в приличной семье и успела до революции окончить гимназию в Чите. В Забайкальскую бригаду Красной гвардии генеральская дочь пришла сама, исключительно по идейным соображениям. Еще во время учебы в гимназии она связалась с анархистами-максималистами. Эти ребята были полными отморозками, даже по сравнению с эсерами. Анархисты-максималисты проповедовали голый террор и эксы, причем убивали они всех подряд – жизнь человеческая для них была дешевле полушки.
Поделиться книгой: