Помоги проекту - поделись книгой:
Немцы бывшую пепельницу отдали, губернатор отвез ее в Танганьику, и 9 июля 1954 года в Каленге, на церемонии открытия мемориала Верховного вождя Мквавы, «большого друга Великобритании», губернатор Твиннинг вручил сэру Адаму Сапи Мкваве, будущему первому спикеру парламента независимой Танганьики, череп великого деда. Впрочем, привычно повторю, это случилось очень и очень не скоро, и во времена, нас не интересующие, так что, давайте вернемся на 56 лет назад и посмотрим, как исполнили немцы приказ кайзера «не поднимая шума, отплатить англичанам за все их подлости». То есть, за поставки оружия Мкваве, в чем Вильгельм II подозревал сэров, - и надо сказать, с полным основанием. Без этого оружия вождь хехе проиграл бы гораздо раньше.
Пока немцы проливали кровь, свою и чужую, наступая на грабли и на ходу учась, у англичан получалось все, и никаких неприятностей на территории «их» части восточноафриканской поляны не наблюдалось. «Вероятно, ни одна страна, входящая в состав империи не была открыта и заселена с таким небольшим кровопролитием и при сохранении таких дружественных отношений с туземным населением». Так сказано в «Стране белого человека», выдержавшем когда-то массу переизданий, а ныне считающемся «крайне необъективным» двухтомнике Элсет Хаксли. И хотя почтенная дама, в самом деле, смотрела на ситуацию через розовые очки, на первых порах, примерно так оно и было.
Не потому, разумеется, что сэры в будущей Кении собрались сплошь добрые и гуманные; им просто спешить было некуда. В отличие от немцев, свой пирожок они изучили задолго до обретения прав на него. Они точно знали, что ни золота, ни чего-то в этом роде там нет, зато земля и климат изумительны, а местные племена еще не доросли до государственности, могущей представлять какую-то опасность, - в связи с чем, определили территорию под будущую переселенческую колонию. А чтобы добрым йоменам, которые приедут, жилось комфортно, следовало сперва все подготовить, - и этим, как мы уже знаем, занималась Imperial British East Africa Company, калька своей юноафриканской сестренки.
То есть, ежели совсем точно, не совсем калька: и труба пониже, и дым пожиже, и не совсем уж частная, а с серьезным государственным участием, но задачи примерно те же – проложить железные дороги, построить станции и вообще сделать дикую природу не такой дикой. С чем худо-бедно справлялись. Уильяму Макиннону, «кенийскому Родсу», конечно, было далеко до его визави из Кейптауна, однако, в отличие от визави, за ним присматривали, - а куратор, Фредерик Лугард, формально всего лишь отставной офицер с блестящим послужным списком и шикарным иконостасом, взятый на службу компанией, очень хорошо знал свое дело.
Он вообще был персоной крайне интересной. В первую очередь, одним из лучших специалистов по «операциям особого рода», в связи с чем, именно им правительство затыкало дыры на самых сложных участках от будущей Нигерии до будущей Уганды, - и мы еще поговорим о нем подробнее. А пока что, прибыв на место, м-р Лугард быстро вычислил, что по его профилю в крае нужно поработать только с кикуйю, одним из четырех больших племен, ибо только у кикуйю происходит нечто, могущее привести к возникновению совершенно ненужной державы, вроде как у зулу или ндебеле.
Особое беспокойство вызывал некто Вайака, молодой вождь, быстро набиравший авторитет среди кланов, и этим потенциальным Мзиликази м-р Лугард занялся вплотную. Познакомился, пару раз встретился, прощупал, счел, что проблема может быть, - и летом 1891, когда Вайака приехал в форт с визитом дружбы, какой-то аскари непонятно по какой причине застрелил беднягу и сам был застрелен, а м-р Лугард тотчас принес кикуйю извинения и выплатил «плату за кровь», - 100 фунтов. После чего претензий не стало, но не стало и уже почти состоявшегося союза племен: без харизматического лидера кланы кикуйю опять зажили по старинке, ничем англичанам не угрожавшей.
В общем, работа шла спокойно и тактично. Как в глубине континента, где африканцы, по изящному определению патриарха кенийских историков Бенни Огота, «были склонны видеть в английских администраторах таких же перелетных птиц, какими они считали суахилийских и арабских торговцев», так и на побережье. Там вообще пасьянс сложили близко к идеалу, предоставив местным элитам столько суверенитета, сколько они сумели унести, а двум «старым» княжествам, бывшим вассалам Занзибара, и вовсе даровав «независимость под британской опекой». Разумеется, обязав платить дань, а в случае чего, присылать вспомогательные войска.
Это ливали Такаунгу и шейху Гази (тому самому Мбаруку, которого компания поддержала в конфликте с Занзибаром) не нравилось, но они терпели, а сэры, в порядке ответной любезности, делали вид, что считают немецких торговцев, посещающих дворцы вассалов, просто торговцами. И аж до конца 1894 все было вполне мило, но потом компания, ввязавшись в «угандийскую резню», обанкротилась, в связи с чем, Лондон взял управление на себя, объявив Восточную Африку протекторатом. С новыми правилами. «До какого-то момента косвенное управление имел свои преимущества, - писал премьеру Солсбери британский генконсул на Занзибаре, - однако сейчас, у меня нет сомнений, на побережье необходимо установить абсолютную власть губернатора, чтобы туземные вожди поняли, что являются не калифами, но всего лишь клерками на службе Её Величества».
Предложение, рассмотрев, признали здравым. В бывших занзибарских портах начались расследования злоупотреблений на таможнях, но под самый серьезный удар, - дабы всем все стало понятно, - попали, ясен пень, как бы «автономные» Такаунгу и Гази. В конце марта 1895, одним из последних решений уже почти упраздненной ИБВАК на место очень кстати умершего ливали Такаунгу был назначен не сын покойного, а какой-то очень дальний родственник, не имевший ни прав на престол, ни завязок с местными кланами, - и как только несогласные с таким решением отказались впускать в город назначенца, директорат, объявив их мятежниками, послал карательную колонну, с ходу открывшую огонь по тем, кто даже не предполагал сопротивляться.
Люди, естественно, побежали, - в основном, в Гази, где у всех были родственники и деловые партнеры, а когда Мбарук, всегда находивший с сэрами общий язык и уверенный, что найдет и сейчас, отказался их выдавать, из Момбасы в Гази двинулась эскадра. Почти тысяча солдат во главе аж с самим новоназначенным губернатором, генералом Ллойдом Мэтьюзом, экс-премьер-министром Занзибара, спокойно высадившись на берег, обнаружили, что город пуст: Мбарук присоединился к восставшим, и занялся тем, от чего за несколько лет не успел отвыкнуть – партизанской войной против нарушителей его наследственных прав. Правда, городки княжества и крепость Мбеле, - его убежище эпохи войны с султаном, - «красные мундиры» взяли без особого труда и почти без потерь, но сам Мбарук, воин отважный, тоже почти без потерь ушел в леса, где, не ввязываясь в прямые стычки, начал бить англичан в спину.
И вполне успешно. Ибо и местность знал хорошо, и войско вымуштровал-вооружил прилично, и население не обижал. Так что, аж до февраля 1896 мятежный шейх контролировал и Гази, и вче, что рядом, держа в блокаде десяток городов, элиты которых, - суахили и ширази, - разозленные взысканием недоимок и прочими карами за злоупотребления, помогали ему, чем могли. На его сторону перешел авторитетнейший купец-«миллионщик» Мвиньи Джака, глава «лучших людей» Момбасы, в ноябре к мятежу присоединился Хамис бин Комбо, почти столетний правитель Мтвары, располагавший тремя тысячами бойцов, вооруженных огнестрелом, а затем, прельщенные шансом пограбить, подошли и несколько сотен воинов из «внутренних» племен.
Что караванной торговле пришел конец, понятно, а это повлекло серьезные убытки, и в марте, после прибытия двух сипайских полков из Индии, англичане перешли в контрнаступление, отразить которое Мбарук не мог. Все, что ему удалось, это несколько раз серьезно покусать противника, не понеся при этом особых потерь, а в апреле, когда кольцо начало смыкаться, искусно маневрируя, вывести свои войска (1100 бойцов) на немецкую территорию и сдаться представителям Рейха, охотно взявших обстрелянный отряд на службу.
Разумеется, сэры потребовали выдать «разбойника», однако херры ответили, что рассматривают вопрос не как политический или криминальный, а как спор юридических субъектов, в связи с чем, рекомендуют обратиться в германский арбитражный суд. По форме ответ был выверен до буквы, но по содержанию предельно оскорбителен. Германские власти пробовали соседей на излом, а не дождавшись реакции, решили пощупать за самое живое, - и в конце августа того же года в Каменном Городе, цитадели Занзибара, внезапно умер султан Хамад.
Ну как внезапно… О том, что «варяга», импортированного англичанами из Омана и навязанного островным элитам в приказном порядке, вот-вот отравят, зарежут или задушат, в султанате с первых дней его каденции судачили все, вплоть до последнего водоноса. Слишком много «своих» принцев болталось при дворе, и болталось без дела, потому что трудоустроить их, как бывало встарь, на вкусные посты в континентальных портах, за неимением теперь у султаната «внешних владений», никакой возможности не было. И жить так широко, как прежде, без пошлин с утраченных территорий, сыновья Маджида, Халида и Али тоже не могли, из-за чего сильно страдали, втихомолку поругивая англичан, устроивших весь этот беспредел.
Так что, будь дело полувеком раньше, в старые добрые времена, Хамад ибн Тувайни, в самом деле, не просидел бы на троне и месяца. Но теперь принцы боялись. Не боялся только один – молодой и резкий Халид, сын Баргаша, по общему признанию, очень похожий на отца, очень отца любивший и ненавидевший англичан, которым отец верил больше, чем Аллаху, а в результате был ими предан и умер, не сумев пережить предательства. Много-много позже, на следствии, он расскажет и о тайных контактах с немцами, подбрасывавшими сироте деньжат на бедность и обещавшими все виды поддержки (что, впрочем, британская разведка и так знала), и о последнем разговоре с родителем, завещавшим ему помнить, что «врага можно простить, предателей не прощают».
Но это потом. А пока что, как только совсем не старый (39 лет) и очень сильный «варяг», отведав на рассвете 25 августа шербета, вскричал «Огонь! Во мне огонь! Я горю!» и упал замертво, облевав напоследок кровью ковер, в цитадели заревели трубы и пара сотен простолюдинов, вооруженных мечами и копьями, ворвавшись в Каменный Город, заявили, что не хотят видеть султаном никого, кроме Халида, «с чем принцы, визири, эмиры стражи и спешно пришедшие на зов старосты гильдий после краткого спора согласились».
Иными словами, вне зависимости от того, отравили Хамада или нет, переворот широкими массами, включая элиту, был поддержан. Новые порядки не нравились никому, «кронпринц» Хамуд ибо Мухаммед, еще один оманский сын еще одной дочери великого Саида, живший при дворе на такой случай наследник «по английской версии», никого не устраивал, а у Халида была репутация решительного парня, способного постоять за интересы султаната. Так что, когда м-р Бэзил Кейв, британский консул, «за час до полудня» потребовал от Халида прекратить безобразие и сдать трон оманскому кузену, Ибн Баргаш наотрез отказался и призвал народ вооружаться.
Народ откликнулся. К Каменному Городу стеклось примерно 2000 добровольцев, вместе с султанскими аскари начавших строить баррикады, и много мулл. Ровно в полночь м-р Кейв вручил «самозванцу» ультиматум: не позже 9.00 27 августа сложить оружие, спустить флаг и сдаться, а британская эскадра, - два крейсера, три канонерки и торпедоносец, - стоявшая на рейде, взяла в «коробочку» ВМФ султаната – яхту «Глазго», имевшую на борту картечницу Гатлинга и четыре орудия малого калибра, в ответ на что гвардейцы Каменного Города взяли Royal Navy под прицел береговых батарей – трех португальских карронад XVII века, пяти «максимов» и двух орудий среднего калибра.
На м-ра Кейва это, однако, не произвело никакого впечатления: на требование посла Рейха «не применять насилия» он ответил предложением «поговорить за ужином», а утром 27 августа, за час до истечения срока ультиматума, когда о встрече попросил сам султан, консул заявил, что готов говорить только о полной капитуляции. Следующему гонцу, сообщившему, что султан «не верит, что благородные англичане будут стрелять по беззащитному дружественному народу», было велено передать монарху, что «мы, как благородные люди, будем скорбеть, что вы нас вынудили».
Это случилось за 7-8 минут до назначенного срока, а ровно в указанное ультиматумом время началась самая короткая в мировой истории война, завершившаяся через 38 минут. Огонь бортовых калибров накрыл Каменный Город, разметав султанскую артиллерию и мгновенно сравняв с землей казармы, где готовились к бою войска Халида. Яхта «Глазго», успев дать один залп из своих пушчонок, получила прямое попадание и пошла ко дну. Через 20 минут флаг султаната реял над дворцом только потому, что его некому было спустить, но командование эскадры об этом не знало, и бомбардировка продолжалась до тех пор, пока один из снарядов не снес крышу вместе с флагштоком, после чего высадившийся десант занял развалины.
Всего «смешная война», как принято называть ее в Англии, унесла жизни 577 занзибарцев; легкое ранение получил один из англичан, а м-р Кейв, согласно ордеру, выписанному срочно созданным «правительством его высочества султана Хамуда». потребовал у немцев выдачи укрывшегося в консульстве Рейха «самозванца». Однако посол, барон фон Гау, выдавать «законного султана, находящегося под личным покровительством кайзера», наотрез отказался, после чего посольство окружили морские пехотинцы, и барону, исполняющем строжайший приказ Берлина «эвакуировать во что бы то ни стало», пришлось действовать неординарно.
2 октября с крейсера «Орлан», вошедшего в порт, была переправлена на берег шлюпка, германские матросы отнесли ее к посольству, загрузили Халида и в этой «экстерриториальной» упаковке доставили на борт. Экс-султан получил политическое убежище в Дар-эс-Саламе, в 1916-м, когда его пленили англичане, дал ценные показания об интригах Рейха, взамен, после суда, выписавшего «изменнику» вышку, был амнистированпо просьбе тех же англичан, поселился в Момбасе, где и умер в 1927-м, а его высочество Хамуд ибн Мухаммед, прозванный бриттами «Мопсом», правил долго и счастливо, в 1897-м по «просьбе» Вдовы освободив всех рабов, за что и был возведен в рыцарское достоинство, став сэром Хамудом. Лондон же, уладив дела на побережье, получил, наконец, возможность вплотную заняться континентом.
Естественно, англичане действовали по плану. Общая диспозиция была определена задолго до установления протектората, и готовясь к приезду поселенцев, которых предполагалось много, комиссары правительства Её Величества точно знали: народ луо, смирный и земледельческий, а масаев, воинственных скотоводов, лучше привлекать, как вспомогательную силу. Чем первые пять-шесть лет «прямого управления» и занимались, почеркнуто не замечая «проблемных», кикуйю и нанди. Но уж когда пришло их время, за «инвентаризацию земли», «усмирение бандитизма» и «утверждение прав Великобритании» взялись всерьез. И без промедлений.
Как только стало ясно, что кикуйю, на примере соседей сообразив, что белые пришли, чтобы остаться, никаких дел с новыми претендентами на жить вместе не желают вообще и караваны через свою поляну не пропускают, в район их обитания двинулась колонна: две роты солдат, много полиции и 500 масаев. Казалось бы, более чем достаточно, ведь не ндебеле же, - однако, как выяснилось, кикуйю, в отличие от абсолютного большинства африканцев, практикуют ночные атаки, - и первая же, даром, что лагерь карателей был оцеплен колючкой, стоил пришельцам более 40 душ только убитыми. «Я никогда не предполагал, что кикуйю могут так сражаться…», - записал после боя Отто Мейнертцхаген, командир колонны, и только после прихода свежих подкреплений, перебив 2426 «бандитов», кикуйю все-таки удалось принудить к переговорам и «убедить» выплатить «пеню за неуплату налогов в размере 29762 голов зебу и 65 тысяч овец».
Параллельно разбирались с нанди, жившими аккурат в будущей полосе отчуждения будущей железной дороги и совершенно не собиравшимися уходить только потому, что этого хотят белые. Настолько не собиравшимися, что первая попытка найти хоть какой-то общий язык сорвалась, и шесть лет все шло относительно мирно, аж до тех пор, пока в Лондоне не велели «построить и доложить», для облегчения решения вопроса включив считавшихся «суверенной нацией» нанди в состав Восточноафриканского протектората.
После этого статьи о «несдержанности правительственных эмиссаров» появились даже в Times, а движение поездов по все-таки построенным путям стало возможно только в дневное время, да и то нередко пути оказывались разрушенными. Изо дня в день случались угоны скота у белых фермеров, атаки на караваны, перестрелки с полицией, и от больших проблем англичан спасало только то обстоятельство, что нанди, единой власти не имевшие, подчинялись только оркойотов, прорицателям, передававшим дар ясновидения по наследству. Формально никакой власти у них не было, но к их пророчествам прислушивались, а единого мнения у нескольких конкурирующих «духовных лидеров», как правило, не бывало.
Однако все хорошее рано или поздно кончается, и один из оркойотов, Койталель арап Самойе, в какой-то момент начал набирать слишком много авторитета. Чему способствовали три смерти проклятых им накануне колониальных чиновников подряд, в том числе, и окружного комиссара Джеймса Стюарта, убитого молнией в сентябре 1905. Совпадение, конечно, но цепь совпадений сделало слово Койталеля очень весомым, а он был категорически против каких угодно компромиссов с белыми. И в сентябре 1905, когда по его зову вожди кланов собрались на совет, после долгих споров было принято решение воевать, чего, как сказал оркойот, желают предки, а если их не уважить, они перебьют весь скот.
Вполне вероятно, что «самая мирная колония» вспыхнула бы не хуже, чем земли ндебеле за десять лет до того, однако у англичан, имевших осведомителей повсюду, методы были и на такой случай, причем вполне апробированные. Мудро рассудив, что есть оркойот – есть проблема, нет оркойота – нет проблемы, они пригласили пророка на переговоры, а 19 сентября, когда он явился, просто и без затей застрелили, в тот же день начав карательную экспедицию – самую масштабную с момента учреждения протектората. 1320 аскари, 260 полицейских, тысяча масаев и сотня сомалийских наемников при десяти «максимах» были весьма убедительны, да к тому же и гибель Койталеля потрясла нанди, так что на первых порах организовать сопротивление они не сумели, хотя отбивались отчаянно, и каратели, потеряв, правда, 90 «туземных» солдат, угнали несколько больших стад.
Однако когда стычки переползли в леса, англичанам стало намного сложнее, и они предложили нанди компромисс: уйти с территорий, прилегающих к железной дороге и выдать всех «убийц», взамен получив резервацию, где «никто не посягнет на их права». На размышление дали ровно месяц, и воины разошлись по домам думу думать, но и недели не прошло, как в январе 1906 начелся планомерный погром поселков. Погибло 1117 «разбойников», сотни раненых умерли, и после этого, потеряв 4/5 скота, нанди решили, что пусть все, что угодно, лишь бы мир. Что сэры, естественно, одобрили, на всякий случай, арестовав и выслав куда подальше всех оркойотов вместе с детьми, которым дар передавался по наследству. После этого в протекторате стало тихо, а белые начали смягчать отношение к кикуйю и нанди, поскольку пришло время взяться за масаев.
Посматривая на англичан, старались учиться ремеслу «эффективной колонизации» и немцы. Хотя имелись у них и собственные наработки: Герман фон Висман, два года пробыв на посту губернатора, старался вбивать в мозги подчиненных и доказывать Берлину, что «мягкая сила» действует лучше тупого напора. Многие соглашались, отношение к «туземцам» слегка смягчилось, открылись школы для местной детворы, - будущих клерков, - и может быть, такой принцип возобладал бы, предотвратив многие проблемы, но в 1896-м, уехав в отпуск «почти социал-демократ» в Германскую Восточную Африку уже не вернулся.
Смешно и грустно, но факт: великий первопроходец, прошедший всю Африку и уцелевший, погиб по глупой случайности на охоте, - а преемники его далеко не всегда разделяли его взгляды. Не столько даже по крутости нрава (садисты типа Петерса встречаются не часто), но по сугубо практическим соображениям: поселенцы из Рейха в восточные владения кайзера, считавшиеся «слишком отдаленными», ехали не так бойко, как в Намибию, - но все же ехали, и добрых немцев необходимо было обеспечить рабочей силой. То есть, стояла задача: убедить чернокожих наниматься батрачить на плантации, а если не убедить, то заставить. И в первую очередь, заставить. Ибо черные все понимали: «Мы знаем, что такое рабство, - передает слова одного из «туземцев» Хорст Грюндер. – Но когда вы пришли к нам, рабства уже не было, и вы обращались с нами хуже, чем с рабами».
При таких настроениях не помогали даже репрессии, зато помогал финансовый подход, тоже позаимствованный у англичан: денежным налогом обложили все, вплоть до пива и молока, и тем, у кого денег не было (а денег не было ни у кого) оставалось только отрабатывать задолженности по мизерной таксе. Мало кому такое придется по вкусу, и в 1904-м ранее редкие случаи саботажа стали явлением ежедневным и повсеместным, а спустя год, когда власти объявили о введении дополнительных трудовых повинностей, тэрпець у чернокожих окончательно урвався. И...
И на отдаленном плато Матумба, в округе Килва, что на северо-востоке современной Танзании, в Нгарамбе, главном поселке смирного племени матумби, объявился пророк по имени Кинджикнтиле, открывший людям, что в него вселился великий дух Хонго, посланник бога-змея Бокеро, сообщивший избраннику, что скоро все изменится. «Этот год — год войны… - вещал Кинджиктиле. – Мы, созданные из черной земли, страдаем от обид, причиняемых нам чужаками, созданными из красной земли… Их нужно убить, и Бокеро поможет нам». Излагалась и конкретика: добрый Хонго научит жрецов варить зелье, которое сделает «черную землю» неуязвимой для оружия «красной земли», и «даже пули, выпущенные из быстрых ружей, будут не опаснее капелек теплой воды».
Скажете, смешно? Нам с вами, возможно, и да, - но там и тогда люди верили, потому что жизнь стала хуже смерти, и верить хотелось хотя бы во что-то. Поэтому очень скоро в Нгарамбе пошли сотни людей, и любимец Бокеро общался со всеми, щедро делясь частью духа Хонго и актуальными знаниями: как готовить зелье, - воду, процеженную через кукурузные стебли, - как плясать ликинда, боевой танец, и какие песни следует петь, чтобы усилить эффект от снадобься. Ничего сложного: просто «Эй, эй, все! Черная земля, черная вода, уничтожим красную землю!», - и неуязвимость гарантирована.
К слову, именно из-за зелья (поскольку на суахили «вода» - «маджи»), поклонников Бокеро вскоре начали называть маджи-маджи, а чуть позже, когда все началось, еще и «хома-хома» - «убей-убей!», - и все это «знай и умей» разносили по стране бродяги, именовавшие себя «хонго». При этом, обряды обрядами, а вождей, запрещавших соплеменникам слушать агитаторов, отстраняли, и никто за них не заступался, поскольку рядовым общинникам проповеди «хонго» нравились.
Фанатизм? Дикость колдунов и знахарей? Не спорю. Но позже, отчитываясь перед кайзером, граф Гётцен, признавал, что «имевшиеся предчувствия оказались недостаточными, чтобы предвидеть сам факт восстания, а тем более его размах» и констатируя: это был не просто «пусть и организованный, но локально ограниченный бунт, не мятеж безумных фанатиков, а национальная война против чужеземного, то есть, нашего владычества». Соглашусь, но добавлю: война не простая; готовились к ней долго и тщательно, но, хотя знали о подготовке многие, однако никто и не подумал доносить, а когда полыхнуло, то полыхнуло практически одновременно везде, и в подпольных арсеналах оказались не только копья и луки – «в руках туземцев оказалось большое количество оружия; только в горах Матумба ими было пущено в ход не менее 8000 стволов».
Все это, впрочем, выяснилось потом, а пока что тучи густели, немцы, относившиеся к дикарским пляскам с презрением, ни о чем не догадывались, и наконец, в июле 1905 колония взорвалась. Напав на блокпост в поселке Кибата, чернокожие захватили его, убив двух белых и несколько аскари, а сами, поскольку атаковали внезапно, потерь не понесли. Разумеется, весть о том, что зелье действует, разлетелась по всему плато, снимая сомнения даже у самых осторожных, и хотя в следующем крупном бою, за блокпост Бома, погибли несколько «хонго», а чуть позже, при Мухуру, около города Чиндунгу, маджи-маджи и вовсе потерпели тяжелое поражение, остановить цунами было уже невозможно. К концу июля на тропу войны вышло все племя матумби, затем еще племена, и спустя всего три недели ополчения 20 племен очистило от малейшего намека на что-то белое более трети территории колонии.
Август стал месяцем побед. «Та систематичность, - указывал штабист Эдуард Хабер, - с которой движение планировалось, координировалось и распространялось на удаленные районы, показывает, насколько хорошо вожди знали диспропорцию между реальным состоянием ресурсов и тем, чего администрация требовала от туземцев… Наиболее проницательные из чернокожих увидели и правильно оценили блеф администрации – держать в узде многочисленные племена посредством горстки своих людей».
На исходе лета немцы держались только на побережье, в крупных городах, в глубинных районах уцепившись за четыре блокпоста из восемнадцати, а восстание еще только набирало обороты, и достаточно было пасть хотя бы одному из еще державшихся блокпостов, чтобы ополчения маджи-маджи слились в одно армию. Всего один шаг! – но. 30 сентября объединенное войско шести племен, - от 60 до 10 тысяч воинов, а точнее не скажет никто, - атаковали ключевой опорный пункт немцев, Махенгу, однако капитан Теодор фон Хассел и его люди (4 немцы, 60 аскари и сотня наемников-хехе) выстояли. Но, правда, исключительно благодаря пулеметам.
Соотношение потерь было примерно 700 к (точно) 22, и это стало переломом. А спустя месяц, когда мясорубка повторилась при штурме городка Линди, ополчения, убедившись, что Бокеро слова не держит, начали разбегаться; самые упрямые, правда, перешли к партизанской войне, но немцы уже к концу октября перехватили инициативу, поставив блокированным в лесах группам жесткие условия: кто хочет жить, пусть выдаст вождей, жрецов и все оружие плюс штраф, кто не хочет жить, тот жить не будет. И очень многие выбрали жизнь. Правда, отдельные очаги сопротивления держались аж до конца 1907 года, но это уже была агония.
Официальной же датой окончания войны считается 27 февраля 1906, когда в городе Сонгеа были публично повешены 48 «особо опасных» полевых командиров, в том числе, Мпуга Гама, верховный вождь почти не бунтовавшего племени унгие, невесть почему определенный немцами, как «главнокомандующий бандитов». Тогда же подвели и общие итоги: потери Рейха - 21 немец, 146 аскари и 243 черных наемника, потери противника где-то от 75 до 100 тысяч душ, а сколько точно, Бог весть, о чем и уведомили кайзера, отрапортовав, что «отныне в Вашей доброй Африке воцарился благодатный мир».
Впрочем, Берлин, не особо поверив бодрым инструкциям, откликнулся предписанием «с этого времени вести себя в высшей степени гуманно, не раздражая туземцев и привлекая их симпатии величием немецкого духа». А новый губернатор, работавший ранее в команде фон Висмана, тоже «почти социал-демократ», начал с того, что первым делом понизил стандартное количестве ударов плетью из бегемотьей кожи, - обычное дело, - с 25 до «не более десятка». Эпоха варварства уходила в небытие, гуманный ХХ век властно вступал в свои права.
Второе пришествие
Предельно коротко: обширные земли, ныне из вежливости именуемые Республикой Сомали, с древних времен и поныне населены невероятным множеством кланов, объединенных в племена, - главным образом, кочевые и полукочевые, - в свою очередь, образующих племенные союзы, не дружащие и никогда не дружившие, но все-таки происходящие от единого первопредка по имени Самалех. Уровень развития с древности поныне всякий, от совсем родовой общины с остатками рабовладения до очень патриархального феодализма.
В свое время, правда, знавали и феодализм развитой, однако потом небольшие, но мощные султанаты Адал, Ифат и прочие, проиграв в борьбе с Эфиопией, - о чем подробно рассказано в «эфиопском» цикле, - разбились вдребезги и вновь рухнули в темные века, где и остались на несколько сот лет. Однако главной печенькой региона были развитые, исключительно удачно расположенные торговые города, мало чем уступавшие знаменитой Ганзе, - Могадишо, Брава, Мерка, Кисивайо, - сотни лет подряд державшие под контролем торговые пути из Индии и внутренней Африки, и как процветали они, ни в сказке сказать, ни пером описать.
Потом в регионе появились португальцы, начавшие знакомство с орудийных залпов, а затем оказалось, что пришли они навеки поселиться и церемониться не намерены: «Албукерки… - пишет очевидец, - вошел туда, убив много мавров и похитив великие богатства… Его люди, ослепленные алчностью, чтобы не тратить время, отрубали руки, ноги и уши, украшенные кольцами и браслетами». Правда, и сдачи получали нехило: в 1506-м шесть тысяч воинов, вооруженных только копьями, две недели защищали город Браву, и «бились сии дикари упорно. Прежде чем город был взят, пало более 40 достойных рыцарей в латах и ранено более 60. В наказание город, как и Момбаса, после разграбления превращен в тлеющие руины».
Позже, - об этом детально в «мозамбикском» и «занзибарском» циклах, - потускневшие, но все еще богатые порты побережья вошли в состав «Маскатской империи», затем, уже в XIX веке, южные порты отошли к султану Занзибара, северные номинально подчинились Египту, в свою очередь, номинально подчинявшемуся Турции, «внутренние» же районы полуострова жили своей особой жизнью, - кто никому не подчиняясь, кто признавая власть одного из двух выживших султанатов, Миджуртини (на землях одноименного племени) и Оббия, объединившего несколько племен, и дружбы между ними не было.
А в 40-х годах XIX века в сомалийских водах появился и Royal Navy: до Суэцкого канала было еще далеко, но сэры забивали колышки на будущее, особенно целясь на самый удобный для базы порт – Берберу. Разумеется, не корысти ради, но токмо во имя «помощи страдающим туземцам в установлении мира». Сомалийцы, правда, благородства не ценили: в апреле 1855, когда в Бербере высадилась экспедиция Ричарда Бэртона, несколько сот копьеносцев атаковали ее и англичанам, не выдержавшим рукопашной, пришлось бежать в Аден. Такая же судьба постигла и отряд Джорджа Ревойла, в 1878—1882 трижды пытавшегося, вопреки запрету султана, проникнуть в Миджуртини.
Сэры, правда, как всегда, когда им чего-то хочется, - а иметь Сомали, такую себе затычку выхода из Красного моря, без контроля над которой мало что сам по себе стоил великий и ужасный Суэцкий канал, им очень хотелось, - были очень настырны. Как ни брыкались местные, к 1886-му они уже заняли Зейлу, Берберу и Бульхар, а 20 июня 1887 Европа была извещена, что север Рога перешел под протекторат Вдовы.
Не менее шустро действовали и французы, отхватившие Джибути, - ломтик, конечно, маленький, но стратегически вкусный, и в феврале 1888 границы британской и французской зон были согласованы официально. А там подоспела и Италия, сумевшая, играя на вражде Оббия и Миджуртини, выбить из обоих султанов признание протектората, а затем, с дозволения Англии, нагло ограбившая занзибарского султана, просто и без затей отняв у него последние пять портов. Позже, правда, «выкупив» их по назначенной в Риме цене, причем султану дали понять, что ежели станет ныть, не получит вообще ничего.
В общем, по итогам поделились: не считая Эфиопии, владевшей западной третью территории сомалийских племен, север достался англичанам и чуть-чуть французам, а юг (две трети территории оставшегося) – итальянцам и чуть-чуть тем же англичанам. И все это очень не нравилось привыкшим к полной свободе самовыражения аборигенам. Тем паче, что Эфиопия, старинный и кровный их враг, не просто сохранила независимость, но и пользовалась поддержкой Британии.
В конечном итоге, пасьянс сложился: пришельцев дружно не любили все, но если к итальянцам, как к врагам эфиопов, племена относились, по крайней мере, без ненависти, а к нейтральным французам с ненавистью, но легкой, то англичан готовы были рвать и метать при первой возможности, - и накал чувств из года в год становился только горячее.
Впрочем, первое время все было стихийно, а потому не опасно. Где-то не желали позволить белым высадиться в порту, но белые равняли порт с землей из судовых калибров, и приходилось позволить. Где-то убили резидента ИБАК, - подробно в «кенийском» цикле, - или подрезали военного, но дело кончалось виселицами, так что убивать перестали.
А вот в самом конце XIX века из-за кулис вышел некто Мохаммед Абдилле Хассан, и вскоре игра пошла всерьез. Ибо дядя был, помимо того, что самых честных правил, но еще и с характером, и со своим взглядом на жизнь. Кочевник лет сорока, не из простых, - сын шейха авторитетного клана Огад из союза племен Дарод, обитавшего в «британской» зоне, - еще в детстве стал «хафизом» (то есть, знал Коран наизусть), что очень укрепляло авторитет.
Совершил хадж, в Мекке познакомился с влиятельным улемом Моххамедом Салихом, основателем суфийского братства Салихия, и стал его верным мюридом. Ученики шли к нему толпами, ибо был он блестящим оратором, великолепным поэтом, писавшим под псевдонимом «Стихотворец» (его стихи в нынешних осколках Сомали считаются классикой) и вообще очень приличным (некоторые даже говорили «святым») человеком.
Вот он-то, собрав в начале 1899 поклонников близ городка Бурао, - британская часть Сомали, - заявил, что «неверные» настолько зарвались, что без джихада никак. И когда речь прозвучала, сразу же выяснилось, что согласны очень многие, - и кочевники, и земледельцы, и купцы, и «базар», и рабы, и хозяева, вплоть до Нур Ахмеда Амэна, султана Оббии, и даже, даром что конкуренты, немалое число улемов.
В связи с чем, раз уж слово сказано, в апреле, с отрядом (слухи разошлись быстро) в 3 тысячи человек Стихотворец налетел на Бурао, а в середине августа, уже с 5 тысячами, захватил его, объявив столицей «независимой земли потомков Самалеха». Джихад стал реальностью, хотя англичане пока что считали, что в песках идет всего лишь очередной тур борьбы кланов и не вмешивались. К вящему удовольствия Бешеного Муллы, - так прозвали его сэры, - отряды которого ровно через год разгромили верное Британии племя Аджелла и заняли немаленький город Хад.
Это слегка озадачило власти колонии, но именно что слегка, - дел было по уши, - и только когда в сентябре власть Стихотворца добровольно признало мощное племя Хабр-Аваль, обитавшее вплотную к Бербере, британцы задумались, а весной 1901 начали принимать меры. Против чего Стихотворец, видя цель и веря в себя, ничуть не возражал.
Правда, первый большой бой вышел комом и урочище, где столкнулись противники, с тех пор называется «Харадиг», - «Кровавая земля»: люди шейха, атаковав полторы тысячи сэров в лоб, проиграли с большими потерями. Но нет худа без добра: уроки были извлечены, и с тех пор «дервиши» уже никогда не вступали в полевые сражения с регулярными войсками.
Отныне и впредь они оперировали только небольшими, очень подвижными отрядами, действовавшими по принципу «Кусай и беги», по определению Ли Мойз-Барлетта, «рассыпаясь, двигаясь и вновь концентрируясь с быстротой и неуловимостью ртутного шарика», - делая ставку на скорость, маневренность и внезапность. И эта тактика не вырабатывалась кем-то особо гениальным, она возникла сама по себе, как бы из ничего, практически сразу, так что с этого момента короткие стычки между карателями и дервишами не приносили англичанам желаемых результатов.
Кто-то из «дервишей», конечно, погибал, но погибали и туземные «дети Вдовы», а поскольку они, в отличие от противника, были оторваны от баз, без припасов и подкреплений им приходилось худо. В результате операцию пришлось прервать, отведя войска в укрепленный городок Лас-Адер, а Мохаммед, вполне довольный результатом, ибо, сочтя исход победным, к нему присоединились еще несколько кланов, обосновался в местечке Фардиддин.
Новая попытка решить дело быстро, - в июле того же 1901, - вновь ни к чему хорошему не привела. Напротив. Узнав от лазутчиков, что англичане намерены внезапной атакой взять Фардиддин, штаб «дервишей» подготовил засаду, навязав британскому отряду бой в максимально неудобных для него условиях.
Плотный огонь из густого кустарника, фактически не позволявшего поражать вражьих стрелков, настолько проредил ряды англичан, что им пришлось поспешно отступать, увозя две сотни раненых, и даже закрепиться не получилось: покинув лагерь, остатки карателей отступили к Бурао, а потом и вовсе ушли на побережье, в хорошо укрепленную и безопасную Берберу. Мохаммед же Абдилле, с триумфом заняв Лас-Адер, перенес туда свою ставку, выдвинув передовые посты далеко на восток.
Неудивительно, что теперь его войско разбухало изо дня в день, а власть «дервишей» признавали все новые и новые кланы. Уже к декабрю Стихотворец располагал 12 тысячами воинов, в большинстве, конных, имевших под тысячу винтовок, обращаться с которыми умели очень хорошо. Фактически, шейх стал хозяином положения везде, кроме припортовых районов, - и в такой ситуации Лондон предложил Риму провести совместную операцию, справедливо указав, что «с нами покончат, за вас возьмутся».
В Риме не спорили, что так оно, видимо, и будет, однако, на предложение отреагировали без энтузиазма. Вернее, с энтузиазмом, но бессильным: провести через парламент решение начать новую африканскую войну правительство даже не попыталось, заранее зная, что услышат от депутатов про деньги, которых нет, и про совершенно ненужное Италии «второе Адуа», даже минимальный намек на вероятность которого закрывает тему. Впрочем, намекнул Рим, если английские друзья выделят под это дело беспроцентный заем сроком на 20 лет, тогда, возможно… - но такой вариант отверг уже Лондон.
В итоге, после долгих и нудных переговоров сошлись на том, что Италия остается в стороне от конфликта, однако англичане, если сочтут нужным, могут высаживать десанты в любой точке итальянской зоны, - а это было уже что-то. Так что, в июне следующего года, обеспечив тыловое прикрытие и сконцентрировав в Сомали более двух тысяч солдат корпуса Африканской Королевской пехоты, британское командование сочло, что для второго подхода сил вполне достаточно.
По всей военной теории, так оно и было, и численное превосходство «дервишей», - уже более 15 тысяч бойцов, - учитывая их, мягко говоря, не очень современное вооружение, роли не играло. По крайней мере, так полагали англичане, детально проработавшие стратегически план с учетом недавней войны с, как они думали, примерно такими же «дервишами» в Судане.
Проблема, однако, заключалась в том, что за основу взяли схему победной кампании-1898, когда столкнуться пришлось с регулярной армией халифа, пусть очень большой, но совершенно оторванной от народа, а здесь, в Сомали, предстояло иметь дело с армией, которая, по сути, была и народом. Таким образом, сравнивая с Суданом, следовало исходить из опыта первого этапа войны с Махди, когда «кафиров» выметал именно народ, - но подумать об этом, скрупулезно учитывая технико-тактические нюансы, сэры забыли.
В результате получив классическое «гладко было на бумаге». Сперва местные изрядно вымотали экспедицию хитрыми маневрами и мелкими укусами, а когда дело дошло до реального боя, октябрьская серия сражений близ городка Эриго завершилась тем, что сочли своей победой обе стороны. Но Бешеный Мулла – с большим основанием: ему в итоге пришлось отступить, зато англичане были так вымотаны, что не смогли продолжать преследование, что, собственно, и было их главной целью. К тому же разгром одного из их отрядов 6 октября уравнял потери.
Пришлось срочно вводить в действие «план Б». В декабре из Берберы в Оббию перебросили еще две тысячи солдат, в основном не африканцев, а сикхов, по праву считавшихся бойцами экстра-класса. По замыслу, этот корпус должен был двинуться на северо-запад, навстречу второму двухтысячному отряду, идущему из Берберы на юго-восток. И вишенкой на тортик, - англичане учли все, - – с запада к границам территорий, контролируемых Стихотворцем, подтягивались эфиопы, готовые бить кровных врагов даже даром, а если за это еще и платят, так с тройным удовольствием.
Не побоюсь повторить: план «Клещи» был хорош. По всем жомини, сколько их ни есть, включая клаузевицев. А вот положение «дервишей», угодивших, согласно диспозиции аккурат между молотом и наковальней, наоборот, складывалось хуже некуда; Стихотворцу следовало как можно скорее решить, как быть в столь кризисной ситуации, - и он справился. Категорически запретив своим командирам, называвшимся «старшими товарищами» (ни о каких «эмирах» в его войске даже не заикались) даже думать о чем-то серьезном, Бешеный Мулла приказал отступать, заманивая обе группировки противника как можно глубже в полупустыни Огадена.
И те шли. В полном соответствии со скрупулезно проработанной диспозицией. Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert и далее по тексту. При полном понимании командования, что происходит и чего можно ждать, но без какой-либо возможности навязать «дервишам» свою игру, потому что не продвигаться вперед означало признать свое поражение без боя, - а бой, который рано или поздно не мог не случиться, все-таки случится и покажет. И таки показал.
17 апреля 1903, вспоминает один из участников событий, «выйдя из зарибы в Гумбуру под командованием подполковника Планкетта, 48 англичан, 2 тысячи храбрых сикхов и рота королевских африканских стрелков вскоре соединилась с другой ротой королевских африканских стрелков под командованием капитана Оливи. Построившись в каре с сикхами впереди, мы прошли около шести миль, пока не достигли открытой поляны, окруженной со всех сторон густыми зарослями… Именно там укрывался враг, напавший на нас со всех сторон. Сначала всадники, за ними пешие стрелки, а затем пикейщики со всех сторон атаковали каре…».
К тому, что последовало далее, страшное для англичан слово «Изанзлвана», конечно, применить нельзя. Из полного окружения, подготовленного основными силами Мохаммеда Абдилле, - 15 тысяч «дервишей», - колонна, потеряв 187 солдат и 9 офицеров убитым, не считая десятков раненых, все-таки вырвалась, но как реальная боевая сила Оббийская (южная) группировка фактически перестала существовать. То, что ею считалось, в беспорядке откатилось далеко назад, а спустя всего четыре дня победители, «как на крыльях» перелетев на север, вдребезги размолотили авангард северной группировки.
Так что, в конце мая, когда зубцы «клещей» наконец-то соединились, они были изломаны настолько, что ни о каком наступлении и речи быть не могло. Зато Бешеный Мулла, в июне перейдя линию британских блокпостов, многие из которых были стерты с лица земли, и перерезав телеграфные линии, занял пастбища на освобожденной территории, фактически присоединив ее к своим владениям. Могло быть и хуже, - Стихотворец уже отдал приказ идти на никем не прикрытую Берберу, - но развить успех помешало движение с запада эфиопов, которые с сомалийцами воевать умели и которых «дервиши», англичан уже ни в что не ставившие, по старой, отцов-дедов-прадедов памяти очень боялись.
Правда, сильно углубляться в пески Огадена командиры подразделений Империи, не имея на то приказа царя царей, не стали, но сам факт появления знамен с крестами, ликом Христовым и львами-меченосцами, помноженный на несколько быстрых, убедительных и с жесткими последствиями побед в стычках с людьми Бешеного Муллы, возымели эффект: объявленное было наступление Стихотворец отменил, приказав сосредоточить все силы на западном направлении.
Известие о провале столь досконально продуманной и тщательно подготовленной операции вызвало в Лондоне не то, чтобы совсем уж страх, - не того все-таки масштаба был противник, - но серьезное беспокойство, тем более резкое, что проблемы в районе портов были совсем ни к чему, а затраты на содержание стратегически важной колонии при дальнейшем пренебрежении темой могли на порядки превысить доходы.
Поэтому рассусоливать не стали. Реванш сделался главным пунктом повестки дня, а опыт генерал-майора Джорджа Эгертона, успешно воевавшего и в Судане, и в горах Адена, назначенного командующим вместо неудачливого полковника Планкетта, позволял надеяться на то, что новых осечек не будет. Тем паче, что бухгалтерия министерства по делам колонии «сомалийские» счета оплачивала, не упрямясь и не считая центы.
Уже к концу июня в Берберу из Индии и Адена были переброшены более 6 тысяч самых отборных солдат, включая «чисто белые» подразделения, и нужды они не испытывали ни в чем, - одних верблюдов, которых м-р Эгертон заказал «не менее двух тысяч», обеспечили почти в полтора раза больше. В итоге, к началу сентября «Бербера представляла собой все, что угодно, но не мирный город. Такую мешанину из британских и индийских солдат, туземных рекрутов, обозников, верблюдов, мулов, пони, ослов, овец, фургонов, мне не доводилось видеть ни до того, ни после, хотя прежде я думал, что в Судане повидал всё».
Короче говоря, Эгертону были созданы все условия, ему оставалось только не подкачать, и он собирался оправдать доверие. Прежде всего, категорически отбросив идею «клещей», как не оправдавшую себя, он разработал план движения двумя параллельными, способными при необходимости поддержать одна другую колоннами, доверив командование двум генерал-майонам, Фаскену и Манпингу, с которыми служил раньше и на которых полностью полагался, в связи с чем, попросил командировать их в его распоряжение.
Что и было сделано, несмотря на категорическое несоответствие запроса субординации (оба генерала имели выслугу больше, чем он, и по традиции не могли ему подчиняться, однако пожелания Эгертона исполнялись без возражений). Одновременно эфиопы вновь подвели войска к западной границе, создав у разъездов «дервишей» впечатление скорого вторжения, а несколько британских судов подошли к побережью Оббии, дав лазутчиков Стихотворца основания сообщить шейху, что на юге, скорее всего, намечается высадка дополнительных войск.
Смысл стратагемы был очевиден, да генерал, в общем, ничего и не скрывал. Сознавая опасность дробления сил и невозможность победить в маневренной войне, он намеревался, войдя в глубь колонии, занять всеми силами стратегический оазис Джедбали, что дало бы ему возможность держать под контролем 23 колодца, обеспечивавших водой неисчислимые стада «дервишей». Такого развития событий Мохаммед Абдилле, как ни опасался генерального сражения, допустить не мог, и потому к декабрю 1903 к Джидбали стянулись примерно 8 тысяч его лучших бойцов, быстро выстроивших весьма прочную линию укреплений-зариб.
Именно этого Эгертон и добивался. Теперь, навязав противнику игру по своим правилам, он не волновался за результат настолько, что, как вспоминает лейтенант Ральф Скотт, его адъютант, «дважды в день, утром и вечером, в течение всего похода позволял себе глоток виски». И действительно, сражение у Джидбали, состоявшееся 10 января 1904, прошло и завершилось ровно так, как предполагалось.
Притом, что «дервиши» были, как всегда, храбры и упорны, после многочасовой перестрелки и короткой рукопашной с удачным ударом во фланг они, потеряв тысячу убитыми и втрое больше ранеными, даже не отступили, а побежали. После чего гарнизоны «туземцев» ушли из всех захваченных городков в долину Нагаль, «сердце мятежа», формально «спорную» (вернее, принадлежавшую итальянцам, но точно демаркировать кордон при разграничении зон забыли), а цепкий и упрямый генерал перешел в наступление, 21 апреля атакой с моря заняв даже Иллигу, крохотный «ничейный» порт, который крышевал Стихотворец, получая через него всякие полезные в военное время разности.
В сущности, это была победа. Пока еще не полная, но для полной и безоговорочной нужно было совсем другой уровень финансирования, а задача Эгертону сформулировали в Лодоне более чем конкретно: успокоить страну. На большее средств не выделили, даже оккупировать Иллигу долго не получалось, и бравый генерал предложил Бешеному Мулле компромисс: в обмен на отказ от борьбы, роспуск армии и сдачу оружия - амнистия всем «мятежникам», а лично шейху – щедрая компенсация и выезд в Мекку.
В общем, по-честному. Даже без пресловутого Vae victis, потому что какое там vae, если отпускают в город Пророка? Ан нет. Окончательным поражение Стихотворец, как выяснилось, не считал и сдаваться даже не думал. Напротив, в очередной раз сумел найти выход из, казалось бы, полного тупика.
Зная, что англичане, которые ему враги, не очень ладят с итальянцами, которые ему вреда не причиняли, а эфиопам враги, он связался с властями Итальянского Сомали, напомнил, что враг моего врага почти друг, в связи с чем, предложил признать протекторат Рима в обмен на «дружескую помощь, гостеприимство». Гарантируя «взаимную помощь против всех, кто враг моим друзьям». Буратинам идея понравилась, ибо, во-первых, решался вопрос с долиной Нагаль, что очень красиво выглядело на карте, а во-вторых, польза от боевых «дервишей» для римлян, хронически не имевших денег на оплату услуг «туземной» полиции, могла быть вполне реальная.
Так что 16-17 октября 1904 Стихотворец встретился в Иллиге, откуда англичане, погромив все, что можно, уже ушли, с Джузеппе Песталоцца, консулом Италии на Занзибаре, и 5 марта следующего года состоялось подписание договора. Долина Нагаль с выходом к морю в Иллиге объявлялась «союзником Италии», а «синьор Абдилле ди Дарод» - ее губернатором, в обмен на что обязался «во всем помогать Итальянскому Королевству по просьбе его представителей и не нарушать законные интересы Британской Империи».
Поделиться книгой: