Коммунистические государства на распутье

В призывах ЦК КПСС, выпущенных к 1 Мая 1953 года, через два месяца после смерти Сталина, Югославия вообще не упоминалась. К тому же времени были установлены первые дипломатические контакты между советским и югославским правительствами, а в июне Советы предложили возобновить нормальные дипломатические отношения между двумя странами. Настоящий и многосторонний обмен начался осенью 1954 года. В течение нескольких недель, в сентябре — октябре этого года, прекратилась работа советской радиостанции «Свободная Югославия» (рупор югославских коммунистов-эмигрантов) и в СССР перестали глушить передачи белградского радио. Тогда же, по случаю десятой годовщины вступления в Белград русских и югославских партизан, в советской прессе появились статьи с выражением дружественных чувств к Югославии.

По советскому примеру китайские коммунисты и другие «народные демократии» возобновили дипломатические связи с Белградом. Через два года и три месяца после смерти Сталина Хрущев совершил свою поездку в Югославию, где попросил Тито «простить и забыть». Платой за примирение было признание Хрущевым основной концепции титоизма, согласно которой «вопросы внутренней организации или различия в общественных системах, а также различия форм социалистического развития относятся исключительно к компетенции отдельных стран»[203]. В следующем году мы видели новый «медовый месяц» в югославско-советских и югославско-китайских отношениях. В письме XX съезду КПСС Тито превозносил «огромные успехи», достигнутые в СССР, и славил «ленинскую последовательность, твердость и упорство» русских коммунистов[204]. В свою очередь Хрущев, выступая с отчетным докладом перед съездом, дружески охарактеризовал Югославию как страну, «где власть принадлежит трудящимся, а общество базируется на общественной собственности на средства производства», где «в процессе социалистического строительства складываются своеобразные конкретные формы управления хозяйством, построения государственного аппарата»[205]. Ненавистный Тито Коминформ был распущен в апреле 1956 года, а двумя месяцами позже сияющий Тито совершил триумфальную поездку по Советскому Союзу. Выступая и июня 1956 года в Сталинграде, ом заявил (что было кульминацией его новых чувств и нового отношения к Советскому Союзу): «Во времена войны, равно как и в мирное время, Югославия шагает плечом к плечу с Советским Союзом к одной и той же цели — победе социализма»[206].

И в югославско-китайских отношениях наблюдались весьма заметные улучшения. Союз коммунистов Югославии (СКЮ) получил официальное приглашение присутствовать на VIII съезде КПК и с радостью принял его. В своем политическом докладе съезду 15 сентября 1956 года Лю Шао-ци коснулся вопроса об улучшении отношений с Югославией и подчеркнул развитие «дружественных сношений с Федеративной Народной Республикой Югославией»[207]. В большой речи на съезде Веселинов, член Политбюро СКЮ и глава югославской делегации, щедро расхваливал прошлые и настоящие достижения китайских коммунистов и объяснял, каким образом социалистическое строительство в Югославии укрепило прогрессивные силы во всем мире. Тито не мог желать ничего лучшего. Казалось, и Хрущев и Мао Цзэ-дун одобряют «югославский путь к коммунизму», и Тито — самая паршивая овца сталинской эры — оказался одним из признанных лидеров международного коммунистического движения.

Однако вскоре ситуация была сильно изменена вспышками народного гнева в Восточной Европе. События, которые потрясли Кремль и дали китайским коммунистам возможность выступить в роли советников озадаченных советских лидеров, вновь поставили Тито в затруднительное положение по отношению к Москве и Пекину. Его речь в Пуле и ноября 1956 года, в которой он признал «необходимость» советского вмешательства в Венгрии, но резко критиковал «сталинистов», все еще преобладающих в некоторых коммунистических партиях, вызвала в советской и китайской прессе неодинаковые отклики. Интересно, что реакция Пекина была и по тону и по существу более спокойной и дружелюбной, чем реакция Москвы. Китайцы возражали против настойчивых утверждений Тито, что после венгерских событий главный вопрос заключается в том, какой курс одержит верх — югославский или сталинистский. По мнению китайцев, такая постановка вопроса могла привести лишь к расколу в коммунистическом движении. Поэтому в своем «братском совете югославским товарищам» они предлагали последним отказаться от создания условий, которые враг сможет использовать для внесения замешательства и раскола в коммунистические ряды[208]. СоветсКая реакция была более едкой. «Правда» упрекала Тито за ряд его критических замечаний по адресу КПСС и за «оскорбление некоторых руководителей коммунистических и рабочих Партий». Газета презрительно отозвалась о «югославском пуни к социализму» и сделала унизительные замечания об «империалистической» помощи Югославии[209].

Однако эти обвинения, судя по всему, уступили место новой волне сердечности между коммунистами. В 1957 году, и особенно после того, как в СССР была отстранена от власти «антипартийная группа», Тито проявил особую активность в Москве, Пекине и Варшаве. Его ближайшие соратники, Кардель и Ранкович, а также министр обороны Гошняк в июле посетили Москву. Там они встретились с лидерами албанской и болгарской партий. Встреча Тито с Хрущевым в Румынии в начале августа, хотя и была окружена полной тайной, видимо, привела к восстановлению тех хороших отношений, которые существовали годом раньше. В доказательство своих добрых намерений Тито предпринял ряд внешнеполитических мер — самой важной из них явилось признание режима Ульбрихта в Восточной Германии, — сблизивших его больше, чем когда-либо прежде, с общей линией хрущевской дипломатии.

Отношения с китайцами, тактика которых в это время определялась девизом «Пусть расцветают сто цветов!», развертывались при еще более многообещающих обстоятельствах. Улучшение этих отношений, казалось, достигло наивысшей точки в сентябре 1957 года, во время официального визита в Китай двух югославских делегаций, возглавляемых членами Политбюро СКЮ Светозаром Вукмановичем и Петром Стамболичем. Их сердечно приняли: первого — Чжоу Энь-лай, второго — сам Мао Цзэ-дун. В редакционной статье «Жэпьминь жибао», приветствовавшей югославских гостей, говорилось: «Теперь народы наших стран идут вперед по пути строительства социализма. Все мы одинаково подходим ко многим международным проблемам. Единство в разрешении этих основных проблем создает основу для дружественного сотрудничества между нашими странами… В интересах сплоченности мы должны прежде всего выяснить, что у нас общего в подходе к главным проблемам, должны взаимно уважать достижения наших стран и опыт каждой из них в строительстве социализма в различных исторических условиях»[210].

О режиме Гомулки Белград отзывался лишь самым лестным образом. «Это эпоха польского Возрождения. Гомулка… стал его самым подлинным выразителем, его легендой…», писал видный югославский комментатор в середине сентября, в дни официального визита Гомулки в Югославию[211]. Больше того, создавалось впечатление, что Тито наконец вплотную подошел к завершению (и даже с лучшими результатами) того, что сорвалось годом раньше, — к заключению с Хрущевым и Мао Цзэ-дуном тройственного союза, возглавляющего децентрализованный коммунистический мир, и созданию оси Белград—Варшава как гарантии против возрождения практики сталинизма. Но прошло всего несколько недель, и ситуация резко изменилась. Коммунистическое совещание в верхах, созванное в Москве в связи с празднованием сороковой годовщины большевистской революции, вместо того чтобы окончательно утвердить и одобрить стремления Тито, нанесло тяжелый удар по его честолюбивым намерениям.

В течение нескольких месяцев до Московского совещании китайские коммунисты с беспримерной до тех пор резкостью стали отходить от своего «либерализма» как во внутрикоммунистической сфере, так и во внутренней политике. Позиция[212] китайцев в конце осени 1957 года явилась неприятным сюрпризом для многих коммунистов Восточной и Центральной Европы, в частности для Гомулки и Тито[213], которые в 1956 и 1957 годах смотрели на Китай как на поднимающуюся державу, которая будет оказывать сдерживающее влияние на Россию и умерит советский контроль над сателлитами. Больше того, казалось, Хрущев и Мао поменялись ролями. Успехи Хрущева в своей стране, за границей и в космосе повысили его уверенность в себе, и казалось вероятным, что, сочетав психологический эффект своей новой силы с более тактичным подходом к проблемам Восточной Европы (включая Югославию), он сможет свести на нет последствия сталинизма. Поэтому Хрущев был снова готов договориться с Тито. Он пригласил его на Московское совещание и позволил ему участвовать в разработке проекта заявления. Однако из тех же советских успехов Мао Цзэ-дун сделал иные выводы. С его сочки зрения, существование советских межконтинентальных баллистических ракет и запуски спутников на орбиты доказывают, что «ветер с Востока довлеет над ветром с Запада» и что настал момент глобального наступления на капитализм. Затягивание гаек в коммунистическом мире он считал предварительным условием успешной борьбы с врагом. По настоянию Мао первоначальный проект Московского заявления был изменен и в него был включен ряд пунктов, не приемлемых для Тито. Среди них было явное указание на ведущую роль Советского Союза и КПСС, отмечалась необходимость еще большего сплочения социалистических стран, объединенных в одном сообществе, и, в частности, осуждался ревизионизм как величайшая опасность для коммунистического движения. И хотя в этом документе не упоминалась Югославия, термин «ревизионизм», несомненно, был употреблен в значении «титовизм»[214].

Московское совещание явилось прелюдией ко второй открытой дискуссии между Югославией и китайско-советским блоком. По-видимому, оно восстановило полное единство в верхах — причем СССР и Китай фигурировали как первые вреди равных, — укрепило внутреннюю дисциплину и усилило Дух воинственности против Запада. Поэтому было вполне естественно, что проект новой программы СКЮ, опубликованный за несколько недель до созыва его VII съезда в апреле 1958 года, послужил для всех приглашенных коммунистических партий поводом бойкотировать этот съезд. Даже поляки, Желавшие присутствовать на нем, не поехали в Белград и, Подчинившись дисциплине коммунистического блока, доказали, насколько эфемерным было сближение с Тито[215].

В последующие месяцы то и дело раздавались громогласные разоблачения титовского ревизионизма. На сей раз китайцы были особенно непреклонны и не шли ни на какие компромиссы. Газета «Жэпьминь жибао» не только отбросила свое еще совсем недавнее дружелюбие к Тито, но и взяла новый, антнтитовский курс, сущность которого не изменилась по сей день. Китайцы, стоявшие на пороге своего экономического «большого скачка вперед», охотно проводили параллели между титоистами и своими отечественными «неконформистами», преподнесшими им так много неприятных сюрпризов во время недолговечного периода «пусть расцветают сто цветов». Поддерживая как «в основном правильное» осуждение югославского коммунизма Коминформом в 1948 году, китайцы могли себе позволить разоблачить «насквозь враждебную марксизму-ленинизму ревизионистскую программу» Союза коммунистов Югославии и «осудить программу, выдвинутую югославскими ревизионистами, которая в точности совпадает с тем, что нужно империалистам, и особенно американским империалистам»[216].

Советская реакция на югославскую программу была более мягкой. За три дня до начала VII съезда СКЮ журнал «Коммунист» в умеренных тонах критиковал югославский проект программы и в заключение писал, что товарищеская партийная критика не должна быть препятствием для дальнейшего развития дружеских отношений между нашими партиями и странами[217]. Менее чем через три недели «Правда» значительно усугубила эту «дружескую критику» и утверждала, что СКЮ «в ряде важнейших вопросов отошел от принципов марксизма-ленинизма»[218]. Затем, в конце мая, словно чтобы показать, что русские по-прежнему рассматривают вопросы теории и практики как единое целое, Советы отсрочили на пять лет предоставление Югославии обещанного ей кредита в размере 285 миллионов долларов. Наконец, выступая 3 июня в Софии на VII съезде Болгарской коммунистической партий. Хрущев сформулировал свое собственное отношение к Тито. Подобно китайцам, Хрущев резко критиковал югославов как «ревизионистов, лакеев империалистического лагеря». Он заявил, что «нынешний ревизионизм является своего рода троянским конем», средством «разложить революционные партий изнутри и подорвать единство марксистско-ленинской теории» Он также сказал, что в 1948 году Коминформ был принципиально прав, но что впоследствии он допустил в отношений Тито ошибки и излишнюю жестокость. Хрущев отметил, что он не стал бы повторять прежние ошибки. Он указал, что У югославских коммунистов есть «значительный революционный опыт и большие заслуги в борьбе против наших общих классовых врагов». По этой причине и несмотря на идеологические ошибки югославов, он объявил, что КПСС будет стремиться к достижению взаимопонимания и сотрудничеству с Союзом коммунистов Югославии. И даже если сотрудничество на партийном уровне не удастся, мы будем, сказал он, поддерживать и развивать нормальные отношения с Югославией в государственном плане[219]. В своем втором споре с югославами Хрущев явно не хотел прибегать к сталинистским методам. На первый взгляд казалось, что его несколько большая гибкость не противоречит китайской позиции.

Оказавшись под таким ураганным китайско-советским огнем, Тито был снова вынужден защищать свой изолированный курс. В речи, произнесенной 15 июня в Лабине, он заявил, Что «китайское руководство прочно стоит на сталинистских позициях», которые он отождествил с позициями «самых реакционных поджигателей войны на Западе». Но если Тито возражал китайцам в их же полемическом стиле, то он передел на менее резкий тон, когда отвечал на «беспринципную кампанию Хрущева и других коммунистов против социалистической Югославии». Тито говорил так же, как за шесть лет до того, когда защищал свою партию от обвинений Коминформа. «Нам кажется, — воскликнул он, — что история уготовила нам этот тяжелый путь, чтобы предохранить социализм от вырождения и дать социализму возможность выйти из хаоса, преобладающего в нынешнем мире, с такой моральной силой, чтобы в дальнейшем своем развитии он смог проложить себе победный путь…»[220]

Несмотря на горячий спор, происходивший весной 1958 года, отчуждение СКЮ от других коммунистических партий уже не принимало такого характера, как в 1948—1953 годах, когда между Тито и Коминформом существовала смертельная вражда. В течение следующих двух лет китайцы были слишком заняты внутренними проблемами, чтобы уделять особое внимание Тито, которого они так безоговорочно осудили. Отношения между Хрущевым и Тито складывались в соответствии с тем, что сказал Хрущев в своей речи в Софии. Советская пресса и газета стран-сателлитов по-прежнему поносили «югославских ревизионистов» — особенно характерным в этом отношении был доклад Хрущева на XXI съезде КПСС, — тогда как межгосударственные отношения, в особенности культурный и экономический обмен между Югославией и советским блоком, продолжали развиваться нормально[221]. Более того, Советский Союз был удовлетворен югославской внешней политикой. Так, в резолюции XXI съезда после повторного осуждения «ревизионистской программы» Югославии говорилось, что Советский Союз будет и впредь сотрудничать с Югославией по всем вопросам борьбы против империализма и за мир, в которых позиции будут совпадать.

Тито был не очень рад такому отношению к себе[222], но понимал, что Хрущев не намерен свергнуть его, как это пытался сделать Сталин. И если Тито пришлось заплатить за свою безопасность ценой приспособления своей дипломатии к внешней политике Кремля, то цена эта вряд ли была такой уж непомерно высокой. Итак, второй советско-югославский спор развивался иначе, чем первый, и по мере того, как в китайско-советском блоке надвигалась буря, характер его начал меняться.

Московское совещание в ноябре 1957 года ознаменовалось усиленными стараниями обеих сторон, русских и китайцев-добиться полного единства в коммунистическом блоке. Однако через несколько месяцев это единство было нарушено тем, что китайцы начали проводить невиданную внутреннюю политику. Создание в Китае первых народных коммун в апреле 1950 года (то есть тогда же, когда в Югославии была принята «ревизионистская программа») действительно явилось «самым серьезным (для Советского Союза) политическим вызовом : тех пор, как Тито за десять лет до того осмелился выступить против Сталина и потребовать для Югославии права на особый путь. А вызов 1958 года был намного серьезнее вызов 1948 года уж хотя бы потому, что Китай был гораздо важнее Югославии»[223]. Утверждение Пекина, что коммуны являются «лучшей организационной формой для постепенного перехода от социализма к коммунизму» и что «народная коммуна станет основной единицей будущего коммунистического общества», не понравилось Кремлю. В ходе продолжительной беседы с американским сенатором Губертом Хэмфри 1 декабря 1958 года Хрущев назвал китайские коммуны «старомодными и реакционными»[224]. Однако на XXI съезде КПСС он напал «югославских ревизионистов» за то, что они «сочиняют всякие домыслы о якобы существующих разногласиях между нашей партией и Коммунистической партией Китая»[225].

Вопрос о коммунах получил временное разрешение в связи с отступлением китайцев, однако вскоре в китайско-советских отношениях начали возникать другие проблемы. В апреле 1960 года в журнале «Хунци», теоретическом органе КПК, была опубликована статья с ожесточенными нападками на «клику Тито»[226]. Эта статья («Да здравствует ленинизм!») — одна из серии статей, написанных по случаю девяностолетия со дня рождения Ленина, — как по форме, так и по содержанию явилась самым резким выражением китайского радикализма. В ней говорилось, что ядерная война уничтожит только капитализм и что «на развалинах погибшего империализма победоносный народ очень скоро создаст для себя цивилизацию в тысячи раз более высокую, чем капиталистическая, и поистине счастливое будущее». Далее в статье указывалось, Что капиталистическо-империалистическая система не рухнет сама по себе, но должна быть «ниспровергнута пролетарской революцией в империалистических странах и национальной революцией в колониях и полуколониях». Отмечалось, что категория «мирного сосуществования» ниже императивного Качала «народной революции» и подчинена последней. Хотя в статье по имени назывался только Тито и превозносилось «руководство Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза и советское правительство, возглавляемое товарищем Хрущевым», в ней упоминались также (во множественном числе) «современные ревизионисты», систематически и сурово критиковалась Югославия, когда речь шла об основных проблемах марксизма-ленинизма и международных отношений. (Через три года «Жэньминь жибао»[227] сообщила своим читателям, что в статье «Да здравствует ленинизм!» югославские ревизионисты были использованы как единственный объект критики с целью сохранения коммунистического единства, но что действительной целью статьи было предупредить и покритиковать «других товарищей», — конечно, Хрущева и его западноевропейских последователей, — чьи «ошибочные взгляды… противоречили Московскому заявлению».) [228]

Реакция на выпады китайцев приняла форму ряда теоретических и полемических статей, написанных Эдвардом Кармелем, главным идеологом титоизма. Его первая статья появилась 12 августа 1960 года в «Борбе», центральном органе СКЮ. Впоследствии все эти статьи были изданы отдельной книгой. Указанные работы Карделя (они были написаны в ортодоксальном марксистском стиле и полны цитат из высказываний святой троицы югославского коммунизма — Маркса, Ленина и Тито) имели целью доказать предательство китайцев и их отход от истинного коммунизма. Они представляли собой систематический разбор китайского «псевдореволюционного ультрарадикализма», который Кардель приравнивал к «худшему виду оппортунизма». К удивлению Советского Союза, автор статей не только нападал на Китай, но и хвалил русских. Он выражал уверенность, что СССР —«величайшая социалистическая сила» — предотвратит претворение в жизнь «авантюристического» курса китайцев.

Кардель знал, что Москва разделяет многие из его взглядов, но что на данном этапе китайско-советских отношения Хрущев не мог позволить Карделю служить ему в качестве рупора. Поэтому в 1960 году в ноябрьском номере журнала «Проблемы мира и социализма» советский публицист А. Румянцев выступил против «вульгарной, механистической, количественной, эволюционистской методологии» Карделя, но не коснулся самого главного в работах Карделя, а именно его разоблачения китайских идей. Вскоре после опубликования статей Карделя Тито и Хрущев, находясь на сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, широко демонстрировал сердечность своих взаимоотношений и, как казалось, активно стремились показать свое полное согласие по международным проблемам[229].

Осенью 1960 года, после нескольких недель закрытой дискуссии, Московское совещание представителей восьмидесяти одной коммунистической партии опубликовало пространная заявление. Хотя оно выражало победу советских тезисов, китайцы все же добились принятия их точки зрения на титоизм. Заявление 1960 года подкрепило Московскую декларацию 1957 года, но на сей раз коммунистические партии «единодушно осудили югославскую разновидность международного оппортунизма». «Югославские ревизионисты» были названы предателями марксизма-ленинизма и обвинены в «подрывной работе против социалистического лагеря и мирового коммунистического движения». Вот почему, и это особенно важно — в Заявлении требовалось, чтобы дальнейшее разоблачение лидеров югославских ревизионистов и активная борьба за предохранение коммунистического и рабочего движения от антиленинских идей югославских ревизионистов оставалось важной задачей марксистско-ленинских партий.

Резкость Московского заявления, по-видимому, не встревожила руководство СКЮ. 10 февраля 1961 года расширенный пленум Исполнительного комитета отверг эти обвинения как совершенно необоснованные. На том же пленуме выступил Велко Влахович, видный член Исполнительного комитета. В своей брошюре, озаглавленной «Шаг назад», он предпринял развернутую контратаку на китайцев и албанцев. Московское совещание, сказал он, «было созвано в связи с совершенно иными проблемами, не имеющими прямого отношения к социалистической Югославии», и предсказал, что «жизнь будет по-прежнему идти своим путем, а не по дороге, вымоленной словесными компромиссами, сформулированными в Заявлении»[230]. Влахович оказался прав. «Единодушие», о котором говорилось в манифесте 1960 года, оказалось весьма недолговременным. Поддержка русскими этого антиревизионистского заявления в дальнейшем, в ходе их словесных баталий с китайцами, стала для них источником неприятностей.

В течение первой половины 1961 года видимость восстановленного коммунистического единства (за исключением Югославских «изгнанников») была сохранена. Но в проекте новой Программы КПСС, опубликованном 30 июля, все русское изображалось в ярких красках, тогда как роль китайцев была охарактеризована всего лишь семью словами: «Особенно большое значение имела победа революции в Китае», что явилось полным отходом от Московского заявления 1960 года, в котором китайские коммунисты осыпались всяческими похвалами (подчеркивалось, что их революция «оказала огромное влияние на все народы, в особенности на народы Азии, Африки и Латинской Америки»), Кроме того, в Программе КПСС наряду с умалением успехов китайцев смягчалась резкость, с которой в Московском заявлении 1960 года говорилось о югославском коммунизме. На сей раз указывалось, что «югославские руководители своей ревизионистской политикой противопоставили Югославию социалистическому лагерю и международному рабочему движению, поставив таким образом под угрозу революционные завоевания югославского народа». Хотя на XXII съезде КПСС Хрущев действительно резко критиковал ревизионистские идеи, пропитывающие теорию и практику руководства Союза коммунистов Югославии, его выпады против албанских коммунистов были неизмеримо более резкими. В своем заключительном слове он не только разоблачил всевозможные идеологические и политические отклонения албанцев, но и обвинил их в «крайней жестокости», большей, чем была жестокость царской полиции![231] На этом съезде — и на съездах, состоявшихся в течение следующих двух лет, — русские выступали с ядовитыми заявлениями по адресу албанских «догматиков» и разделяющих их взгляды других представителей коммунистического мира. В это же время китайцы яростно набрасывались на югославских «ревизионистов» и других коммунистов, которых они обвиняли в поддержке взглядов югославов.

Период, начавшийся сразу вслед за XXII съездом КПСС, походил на короткий период после Московского совещания, когда казалось, что китайско-советская распря пошла на убыль. Кубинский кризис осенью 1962 года, нападение китайцев на Индию и ряд съездов коммунистических партий в Восточной Европе и в Италии с ноября 1962 по январь 1963 года — все это способствовало новому, более взвинченному обмену обвинениями между коммунистами, причем Албания  Югославия служили лишь прикрытием, под которым сводили ли счеты коммунистические гиганты. Начиная с середины 1963 года это прикрытие было отброшено. Теперь все могли видеть прямое, открытое и ожесточенное столкновение двух центров мирового коммунизма. В то же время в отношениях между Югославией и Советским Союзом произошла перемена.

Через несколько месяцев после опубликования Московского заявления 1960 года отношения между Советским Союзом и Югославией начали улучшаться во всех областях. Сначала расширились дипломатические контакты. В середине июля 1961 года Коча Попович, югославский министр иностранных дел, вел переговоры в Москве. В коммюнике об этих переговорах подчеркивалось, что взгляды обоих правительств по «наиболее важным международным вопросам сходны или же тождественны». В сентябре в Белграде состоялась конференция неприсоединившихся стран. «Почти безоговорочна поддержка Тито советских позиций» в значительной мере способствовала общей просоветской атмосфере, царившей на этой конференции[232].

Тенденция усилилась в 1962 году. В апреле советский министр иностранных дел Андрей Громыко поехал с официальным визитом в Югославию. Через несколько недель, 16 мая, Выступая с речью в Варне (Болгария), Хрущев говорил о Югославии только в дружественных тонах. «Как страна, строящая коммунизм, — заявил он,— мы сделаем все возможное для того, чтобы расширить сотрудничество с Югославией и тем самым помочь ее народам укрепиться на позициях социализма». В конце сентября состоялся десятидневный визит в Югославию президента СССР Брежнева, расчистивший путь для поездки Тито в СССР в декабре. Как и в 1956 году, Тито приветствовали как друга. Ему была предоставлена привилегия выступить на сессии Верховного Совета. В речи на этой сессии 12 декабря Хрущев в присутствии Тито выдал последнему безупречное свидетельство «политического здоровья» и в заключение своего марксистско-ленинского анализа охарактеризовал Югославию как подлинно социалистическую страну[233]. Он сказал, что еще не все осложнения и трудности в отношениях между КПСС и СКЮ преодолены, в частности из-за ряда идеологических вопросов, фигурирующих в программе СКЮ, но он уже не говорил о «ревизионизме». Напротив, он похвалил югославских руководителей за то, что они «устранили многое из того, что мы считали ошибочным и вредным для строительства социализма в Югославии», а также за принятые ими конкретные меры в интересах «сближения и единства со всем международным коммунистическим движением».

Доброжелательство Хрущева по отношению к Югославии ярче всего выразилось во время его поездки к Тито в августе 1963 года. Прибыв в Белград, Хрущев заявил, что Советский Союз считает Югославию «социалистической и братской» страной. На другой день, во время посещения одного предприятия, он похвалил югославскую систему «рабочих советов», которая на протяжении многих лет разоблачалась всем коммунистическим блоком как символ титовского «ревизионизма». Он намекнул на то, что эту систему можно применять и в Советском Союзе. «Теперь наша страна,— сказал он, — созрела для демократизации управления предприятиями. Мы ищем формы, которые не нарушали бы ленинского принципа единства руководства, и поэтому интересуемся югославским опытом. В связи с этим мы намечаем послать делегацию партийных работников, профсоюзных руководителей и членов совнархозов экономических районов для изучения здешних условий». Понятно, что дружелюбие Хрущева по отношению к Югославии вызвало ярость китайских коммунистов. Вскоре после визита Хрущева в Югославию они перешли к невиданно резким личным выпадам против него.

В советско-югославском сближении было много других аспектов. Оно охватывало практически все области межгосударственных и межпартийных отношений — экономическую, культурную и в более ограниченной степени военную. В 1963 году — впервые после разрыва в 1948 году — были возобновлены контакты между партийными школами. Другие коммунистические партии и правительства, разумеется за исключением китайской и албанской, с большей или меньшей степенью подлинного удовлетворения последовали советскому примеру. Зимой 1962/63 года официальные делегации СКЮ присутствовали на съездах коммунистических партий, где их защищали от непрерывных атак со стороны китайских представителей, которые с безукоризненной логикой и совершенно тщетно указывали на руководящие антититовские положения в Московских декларациях 1957 и 1960 годов.

Допуск СКЮ в семью «братских» партий, возглавляемых КПСС, не означает, что югославские коммунисты прост вновь вступили в советский блок, из которого были изгнаны. Со времени своей первой встречи в 1955 году, несмотря на последующий обмен обвинениями и взаимно враждебные жесты, и Хрущев, и Тито, по-видимому, стремились избегать чрезмерного обострения своих отношений и не допускать возникновения чего-либо похожего на прежний конфликт сталинистского типа. Хрущев, очевидно, никогда не терял веры в то, что сумеет заключить удовлетворительную сделку с Тито. Все большее обострение распри с китайцами вынудйло Хрущева избегать борьбы на два внутрикоммунистических фронта и попытаться заключить перемирие с ревизионистами, поскольку теперь главным врагом считались догматики. В глазах Тито, так хорошо запомнившего враждебность Сталина, Хрущев был основным проводником десталинизации и поэтому в своем роде потенциальным «титоистом». Мы видели, как восторженно приветствовал Тито XX съезд КПСС. Даже позже, на VII съезде СКЮ, в апреле 1958 года, когда казалось, назревал новый конфликт с советским блоком, Тито по-прежнему был уверен, что хрущевская Россия никогда не займет агрессивной позиции по отношению к Югославии. Еще позже, в 1959 году, когда первые китайско-советские разногласия уже свидетельствовали об иллюзорности монолитного антититовского фронта, Тито и его соратники делали все возможное для достижения модуса вивенди с Москвой. Дальнейшие стадии советско-югославского сближения (1961—1963 годы) в полной мере доказали, что их упорство и вера в Хрущева были вознаграждены.

Примером того, насколько Тито стремился к более тесным отношениям с Советским Союзом, может служить его доклад на пленуме ЦК СКЮ 18 мая 1963 года. Тито заявил, что после XX съезда КПСС, и прежде всего благодаря Хрущеву, в Советском Союзе идет быстрый процесс прогрессивной социальной эволюции. Он критиковал тех югославских коммунистов, которые, исходя из неприятного опыта прошлого, все еще не доверяют Советскому Союзу. В этом вопросе, сказал Тито, в рядах СКЮ не может быть различных мнений[234].

Нынешнее сближение с Кремлем, для которого характерно отсутствие каких бы то ни было органических связей или иерархической субординации, вполне устраивает руководителей СКЮ. Оно соответствует их идеологическим принципам децентрализации и двусторонности в отношениях между коммунистическими странами, а также гарантирует основу их власти в самой Югославии. Их стремление оградить эту власть от каких бы то ни было посягательств и играть видную роль в международных делах подтверждается следующими тремя примерами: во-первых, лидеры СКЮ желают быть признаны другими коммунистическими партиями как равноправные партнеры. В этом смысле они с особым удовлетворением могут указать на свои поразительно тесные связи с Итальянской коммунистической партией, которая тоже является постоянным объектом нападок со стороны бдительных антиревизионистов-китайцев. 21 января 1964 года в Белграде после недельных переговоров на высшем уровне представители двух партий, возглавляемые Тито и Пальмиро Тольятти, опубликовали коммюнике, которое выглядит как документ подлинного титоизма. Из коммюнике явствовало, что самая сильная коммунистическая партия западного мира нашла в теории и практике титоизма могучий стимул для пересмотра своих собственных теоретических и стратегических концепций. Так, два старых профессионала-коминтерновца, Тольятти и Тито, подняли флаг модернизации коммунизма.

Во-вторых, стремясь к сближению с Москвой, лидеры СКЮ вместе с тем поддерживают тесные связи с западным миром. Запад, и особенно Соединенные Штаты, представляет собой неоценимый источник снабжения и всевозможных благ, а в случае крайней необходимости и оборонительный щит. После 1948 года экономическая и военная помощь Запада сначала помогла югославским коммунистам остаться у власти, а в дальнейшем облегчила им проведение их экономических экспериментов. Все это не потревожило их совесть, хотя и осложнило отношения с Москвой. Но они убедили Кремль, что расширение экономических отношений с Западом, не связанное с политическими условиями и уступками, может помочь в преодолении внутренних затруднений.

Если контакты с Западем представляют собой «улицу с двусторонним движением», то есть с одной стороны — экономические преимущества, с другой — опасность идеологического «заражения», то югославские коммунисты открыли третью идеальную область, где можно заниматься обращением в свою веру, — мир новых, поднимающихся, неприсоединившихся стран. Даже выступая в роли самозванных менторов этого третьего бесформенного мирового блока, они завоевывают себе новых друзей и в то же время пропагандируют основную идеологическую посылку своей программы — что «человечество неизбежно и различными путями глубоко втягивается в эру социализма».

Сближение между Хрущевым и Тито, а также связанные с этим отношения между СКЮ и другими просоветскими коммунистическими партиями, западным миром и неприсоединившимися странами побудили китайских коммунистов резко критиковать Хрущева за его «сговор с кликой Тито против братских партий, придерживающихся марксизма-ленинизма». Эти слова заимствованы из большой статьи «Является ли Югославия социалистической страной?», напечатанной 26 сентября 1963 года одновременно в «Жэньминь жибао» и в «Хунци». Ответ на вопрос, поставленный в заголовке, был недвусмысленным. По аргументации и обвинениям этот приговор режиму Тито сильно напоминал коминформовские заявления в 1948 и 1949 годах, когда югославская коммунистическая партия и югославское правительство обвинялись и в предательстве марксизма-ленинизма и в служении американскому империализму. Китайцы утверждали, что в Югославии постепенно восстанавливается капитализм; что частный капитал и частные предприятия преобладают там, и притом значительно; что деревня наводнена капиталистическими элементами и что, поскольку государство отказалось от экономического планирования, социалистическая экономика выродилась в капитализм. Из всего этого китайцы делали естественный вывод, что Югославия стала «особым контрреволюционным отрядом империализма США». Однако в Действительности при постановке этого диагноза смертельной болезни югославского ревизионизма острие направлялось против Никиты Хрущева. Китайцы обвиняли его в «следовании за Тито по пятам» и перечисляли все его «смертные грехи». Огульно объединяя советских лидеров с югославскими, китайцы — подобно Коминформу, когда он обвинял Тито в конце 40-х годов, — призывали русских коммунистов Избавиться от своего верховного вождя, ставшего ренегатом. «Хрущев отступил от марксизма-ленинизма, разорвал Заявление 1960 года и барахтается в болоте вместе с изменнической кликой Тито, полностью нарушив интересы Советского Союза, советского народа и народов всего мира. Этого не станет терпеть великий советский народ, подавляющее большинство членов КПСС и партийные работники различных звеньев—все, у кого есть славные революционные традиции». Эти обвинения, вроде тех, которыми осыпали Тито в 1948—1953 годах, указывали по крайней мере на то, что пока Хрущев и Мао будут руководить своими партиями, примирение между ними столь же невозможно, как некогда примирение между Сталиным и Тито.

Теперь, когда две коммунистические сверхдержавы противостоят друг другу открыто и прямо, Югославия существует лишь как эпифеномен гораздо более важного мирового соперничества. В этом, безусловно, проявился один из многих парадоксов титоизма. Он возник как результат одного из главных просчетов Сталина и продолжал противодействовать советскому «великодержавному шовинизму» вплоть до смерти Сталина в 1953 году. В дальнейшем, вплоть до сегодняшнего дня, он терпеливо и успешно стремился достигнуть договоренности с преемниками Сталина. Многие из его прежних антисоветских отравленных стрел теперь используется китайскими коммунистами. Однако вместо того, чтобы стать «титовцами», китайцы сделали антититоизм своим главным воинственным кличем в их соперничестве с русскими за руководство мировым коммунистическим движением. Итак, расширение китайско-советского разрыва повлекло за собой улучшение советско-югославских отношений.

Формулы марксизма-ленинизма оказались крайне ненадежным путеводителем в джунглях коммунистической политики. Тито, Хрущев и Мао клялись именами Маркса и Ленина, но в то же время брали аргументы для взаимного поношения из писаний все тех же «отцов-основателей». Следовательно, силы, определяющие общую историю коммунизма, нужно искать за пределами идеологии. В нынешнюю эпоху напряженности в китайско-советских отношениях, повсеместного внутрикоммунистического расчленения и новых признаков народных волнений в Восточной и Центральной Европе трудно предсказывать будущее. Вместо этого лучше рассмотреть некоторые из основных проблем титоизма в оставшуюся часть 60-х годов.

Некоторые проблемы советско-югославских отношений по-прежнему не решены и в любой момент могут встать во всей своей остроте. Официальные связи Югославии с Организацией Варшавского договора и с СЭВом все еще неопределенны, а программа СКЮ еще не получила открытого одобрения Москвы. Хотя «титоист» Хрущев и «хрущевист» Тито и нашли основу для взаимопонимания, преемники Хрущева, стремясь к примирению с Пекином, могут счесть возможным принести Югославию в жертву, что в свою очередь может ввести наследников Тито в искушение изменить титоистский курс.

Развитие отношений между Югославией и другими «парадными демократиями» тоже нельзя предсказать. Теперь, когда Советский Союз дает своим сателлитам большую внутреннюю свободу, «титоизм» как таковой утратил немалую долю своего престижа. Пережитки сталинизма, новые планы СЭВа в области интеграции и внутренние осложнения в самой Югославии привели к тому, что титоизм стал менее привлекательным для Восточной Европы. Присоединение Тито к внешней политике русских и активизация отношений между Югославией и коммунистическими странами и партиям» (кроме Албании) поставили Югославию в положение, отличное от того, в котором она находилась, когда сопротивлялась Сталину или спорила с Хрущевым. Восточноевропейские режимы, быть может, попытаются маневрировать в своих отношениях с Москвой или даже позволят заманить себя на позиции, более близкие Пекину. Это в свою очередь может осложнить их отношения с Белградом.

В своих отношениях с Западом Югославия также стоит перед рядом проблем. Конгресс Соединенных Штатов Америки постоянно проявлял и, несомненно, будет проявлять большое нежелание оказывать экономические благодеяния стране, которая одобряет основные тезисы советской внешней политики и активно поддерживает антизападное движение во всем мире. Однако вашингтонское правительство с» схематически проводило политику помощи Тито, полагая, что «национальный» коммунистический режим с экономической системой, отличной от советского образца, с неортодоксальной идеологической программой представляет собой элемент, расчленяющий и разрыхляющий коммунистический мир и поэтому заслуживающий поощрения и поддержки со стороны Запада[235].

На европейской стороне Атлантики растущая мощь Общего рынка ставит перед Югославией важные проблемы. По мере того как Общий рынок будет проводить свою политику единых цен и повышения торговых барьеров, югославский экспорт будет уменьшаться. Несбалансированность во внешней торговле уже сейчас является больным местом югославской экономики. Политические взаимоотношения Югославии с Западной Европой наверняка не останутся теми же. Ее отношения с Италией великолепны, но отношения с Западной Германией становятся все более недружелюбными. В своем новогоднем послании (1964 год) генерал де Голль включил Югославию в число «коммунистических тоталитарных режимов, все еще угнетающих порабощенные ими народы». Белград встретил это послание враждебно. Договор, заключенный Францией и ФРГ в январе 1963 года, тоже получил отрицательную оценку в югославской печати. Боевая политика «народного фронта», от которой зависят успехи итальянской и французской коммунистических партий и которую горячо Поддерживает СКЮ, повлияет на отношения Югославии с Западной Европой; повлияет на них и прогресс в области экономической и политической интеграции Западной Европы.

Близкие сейчас отношения Югославии с «третьим миром», то есть с развивающимися странами, в недалеком будущем могут также осложниться. Недавние антититовские статьи в индонезийской прессе указывают на то, что растущее влияние коммунистического Китая на неприсоединившиеся государства Азии и Африки может сказаться отрицательно на дружественных отношениях Белграда с этими странами. Тут мы снова видим, что биполярность конфликта Москва—Пекин способствует уменьшению югославского влияния.

Наконец, престиж Югославии в мире будет в значительной мере зависеть от решения ее основных внутренних проблем. Югославская экономическая система, которая больше, Чем что-либо другое, утвердила репутацию титоизма как изобретательного режима, все еще находится в стадии экспериментирования и корректирования. Выступая на пленуме Центрального Комитета СКЮ 16 марта 1964 года, Тито потребовал (уже в который раз!) «пересмотра всего экономического развития страны, начиная с самого существенного — накоплений, капиталовложений, внутренней организация предприятий, а также используемых и неиспользуемых резервов»[236]. Масштабы этой задачи надлежало оценивать в свете «ослабления, разлада и разобщенности нашего социалистического сообщества»[237], а также растущих и опасных внутренних конфликтов между национальностями. В ближайшие годы югославскому коммунизму придется решать свою, пожалуй самую щепетильную и сложную, проблему — проблему преемников Тито. Авторитет Тито был настолько безграничной основой господства СКЮ над Югославией, что его преемник (или преемники) столкнется с титанической задачей завоевания такого же авторитета на внутренней и международной арене[238].

Множество честолюбивых замыслов, множество достижений и срывов характеризуют необычную судьбу югославского коммунизма. Нет оснований ожидать, что его динамизм я противоречия ослабеют. Последний период 60-х годов будет так же полон сюрпризов, как и годы, главные политические события которых описаны на предыдущих страницах. Возможно, этот период окажется даже еще более бурным, ибо нельзя предсказать, как пойдет развитие китайско-советских отношений или каким станет югославский коммунизм после смерти Тито.

Филип Е. Юрэн

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ КОММУНИСТИЧЕСКИМИ ГОСУДАРСТВАМИ

В начале 60-х годов экономические отношения между коммунистическими государствами представляли собой парадоксальное сочетание надежд и разочарований. «Основные принципы международного социалистического разделения труда», одобренные в Москве в июне 1962 года, явились новой программой коммунистического экономического сотрудничества. Этот документ имел в основном чисто практическое значение и явно был призван заложить фундамент для быстрого достижения экономического единства. В первом абзаце в привычных выражениях была сформулирована коммунистическая точна зрения: «Мировая социалистическая система представляет собой социальное, экономическое и политическое содружество свободных, суверенных народов, идущих по пути социализма и коммунизма, объединенных общностью интересов и целей, нерушимыми узами международной социалистической солидарности»[239].

Тем не менее советско-китайские экономические отношения в это же время быстро ухудшались. В середине 1960 года из Китая были отозваны советские технические специалисты, после чего китайцы стали по-иному рассматривать международное разделение труда. В начале 1964 года они писали:

«Во имя «международного разделения труда» руководители Коммунистической партии Советского Союза выступают против проведения братскими странами политики строительства социализма своими собственными силами и пытаются превратить их в экономические придатки. Они пытались заставить те братские страны, которые являются сравнительно отсталыми в экономическом отношении, отказаться от индустриализации и стать для них источниками сырья и рынками сбыта товарных излишков… и они стали проводить политику ограничений и дискриминации в торговле с Китаем»[240].

Сопоставлять эти цитаты и сравнивать желаемое с достигнутым в такой безоговорочной форме в известном смысле несправедливо. Тем не менее в этом парадоксальном положении заключена суть коммунистической проблемы нынешнего и последующих десятилетий. Велик разрыв между пределами, до которых простирается коммунистическая теория, и возможностями коммунистических государственных деятелей, и нигде это не проявляется более отчетливо, чем в области экономических отношений.

Коммунистические правительства осуществляют власть над территорией, очень неоднородной в географическом отношении. Продвигаясь от 17-й параллели во Вьетнаме к северу через Китай, пересекая Внутреннюю Азию на север — в глубь Сибири, повернув затем на запад, через Украину и страны так называемого «осколочного пояса» Восточной Европы[241], мы пройдем через районы, сильно отличающиеся друг от друга в физико-географическом и культурном отношении. Проделав этот путь, мы должны будем еще пересечь Атлантический океан и попасть в субтропическую Кубу, чтобы охватить весь коммунистический мир. Любой «величественный замысел» для этого множества государств потребует какого-то времени для его претворения в жизнь, даже если он задуман и осуществляется под руководством самых опытных и умелых государственных деятелей.

Экономические связи, которые должны лечь в основу проектируемого замысла, сложны и запутанны. Но не существует ни единой советской точки зрения и, конечно уж, единой коммунистической концепции, а есть множество различных точек зрения на этот комплекс проблем. Те, кто практически занимается торговлей, — работники коммунистических торговых объединений — страдают под бременем установок, исходящих как от теоретиков, так и от политиков. Ученые-экономисты, одолеваемые техническими трудностями, сопряженными с социалистической торговлей, пытаются совладать с основными коэффициентами и формулами прибыльности внешней торговли. Идеологи трудятся над разработкой понятия мирового содружества коммунистических государств, а политики заботятся о том, чтобы продолжали существовать и укрепляться механизмы власти, которыми они управляют. Все их точки зрения в совокупности составляют форму, содержание и направление коммунистической внешнеэкономической политики.

Динамизм коммунистического мира еще больше усложняет стоящую перед коммунистами задачу. Международная экономическая система, существовавшая при Сталине, подверглась анализу, и были твердо определены задачи на будущее. Однако нынешнее положение напоминает калейдоскоп, общая картина все время меняется, поскольку все части этого огромного географического района и все живущие в нем исполняют свои роли исходя из местных условий и частных интересов.

Международные экономические проблемы коммунистического мира, по-видимому, распадаются на две основные категории. К первой категории относятся те проблемы, в которых преобладают политические моменты, а трудности вытекают из несходства характера и целей различных государств. Вторая категория включает проблемы, связанные с созданием необходимых инструментов (например, банков и систем цен), предназначенных для обеспечения экономического сотрудничества в широких масштабах. Межгосударственные проблемы, несомненно, имеют наиболее важное значение, поскольку при наличии политической решимости удовлетворительные технические методы и формы деятельности в конце концов можно найти. Тем не менее технические аспекты коммунистической экономической теории и практики создают серьезные препятствия для успешного продвижения в направлении экономической интеграции.

В области экономики, так же как и в политике, наиболее острой межгосударственной проблемой в коммунистическом мире является китайско-советский конфликт. В последние годы серьезное ухудшение экономических отношений между этими двумя странами выразилось в сокращении объема торговли и прекращении советской технической помощи Китаю. Пожалуй, более важными, чем эти экономические следствия политических разногласий, являются критика китайцами советской внешнеэкономической политики, а также попытки китайского правительства обеспечить поддержку своей концепции «мировой социалистической экономики».

Оглядываясь назад, можно сказать, что 1959 год был поворотным пунктом в советско-китайских экономических отношениях. Тогда товарооборот Китая с его великим коммунистическим соседом превысил 2 млрд. долларов, причем Китай занял место Восточной Германии в качестве главного торгового партнера Советского Союза. СССР поставил Китаю машин и оборудования на сумму, превышающую 600 млн. долларов, большое количество советских технических специалистов работало более чем на 200 китайских объектах.

В 1960 году товарооборот Китая с Советским Союзом резко сократился, составив 1,7 млрд. долларов. В следующем году тенденция к сокращению торговли развивалась даже еще быстрее, и общий объем товарооборота за 1961 год достиг только 900 млн. долларов, что было самым низким уровнем с 1952 года. Советские поставки тяжелого машинного оборудования для комплектных предприятий по существу прекратились, и в то же время был резко сокращен китайский экспорт пищевых продуктов и хлопка. В 1962 году советско-китайский товарооборот составил всего лишь 750 млн. долларов, или был примерно на 64 процента ниже уровня 1959 года, а в 1963 году он сократился, вероятно, еще процентов на 20. В то же самое время Китай сохранял значительное превышение экспорта над импортом в своей торговле с Советским Союзом, которое составило 283 млн. долларов в 1962 году. Это отражало решимость китайского правительства погасить свою задолженность Советскому Союзу — намерение, которое оно предполагало осуществить в 1965 году[242].

Экономическое развитие Китая в период 50—60-х годов в большой степени зависело от поставок советского оборудования, оцениваемого примерно в 3,3 млрд. долларов и предназначенного для строительства 291 объекта. Однако значительная его часть оплачивалась за счет текущих поступлений от китайского экспорта, а размеры предоставленных Советским Союзом кредитов были поразительно невелики, особенно если сравнивать их с советской помощью другим коммунистическим странам и слаборазвитым странам некоммунистическо-го мира. До 1955 года Советский Союз предоставил финансовых кредитов на сумму около 1,3 млрд. долларов, но только часть из них предназначалась для экономических целей. Никакие другие данные в отношении помощи Советского Союза в деле развития экономики Китая не известны, кроме того, что в 1961 году советское правительство согласилось предоставить Китаю возможность погасить накопившуюся задолженность по торговым расчетам в сумме 320 млн. долларов в течение 5 лет и поставить на 40 млн. долларов сахара при условии оплаты с известной отсрочкой[243]. Общая сумма советских кредитов Китаю с 1954 года составила около 2 млрд. долларов, но, вероятно, только незначительная доля пошла на проекты, предусмотренные в плане развития экономики[244]. В противоположность этому советские кредиты некоммунистическим слаборазвитым странам составили в целом 3,5 млрд. долларов[245]. Практически китайское правительство «действовало в одиночку» с момента отзыва советских технических специалистов из Китая в 1960 году, хотя в 1964 году советские источники утверждали, что Советский Союз продолжает оказывать содействие в строительстве 80 китайских промышленных предприятий[246].

B последнее время Китай все больше обращается за поставками к некоммунистическим странам. Закупки Китаем пшеницы у Запада составили около 5 млн. тонн в год. Китайцы продемонстрировали также возрастающий интерес к возобновлению торговли с Японией, бесцеремонно прерванной ими в 1958 году, а также к увеличению в дальнейшем закупок средств производства в западноевропейских странах. В настоящее время, по-видимому, больше половины торговли Китая с другими странами приходится на некоммунистические государства.

Характер внешней торговли Китая в оставшиеся годы нынешнего десятилетия будет зависеть от нескольких факторов. Во-первых, бесспорно, наиболее важным будет то, в какой степени китайцы смогут уменьшить свою зависимость от импорта продовольствия и, таким образом, высвободить иностранную валюту для других целей. Во-вторых, многое будет зависеть от оценки китайским правительством политического значения конкретных разновидностей импорта — здесь главным вопросом будет: торговать ли с Советским Союзом и в каких масштабах. В-третьих, Китаю придется, принимая решения, исходить из своих возможностей заработать валюту.

Как все это обернется, точно предсказать нельзя. Тем не менее разумно, видимо, предположить, что нынешние усилия Китая по улучшению состояния своего сельского хозяйства по крайней мере частично принесут успех и что Китай будет способен до некоторой степени сократить импорт продовольствия. Представляется также вероятным, что в условиях ожесточенного политического конфликта между двумя странами китайцы не захотят вернуться к той степени зависимости от Советского Союза в промышленной продукции, которая имела место прежде. Тем не менее уже достигнутый уровень оснащенности китайской промышленности советскими машинами предполагает постоянную, хотя бы минимальную, потребность в советских запасных частях. До сих пор важное значение для Китая имеет импорт советских нефтепродуктов, и будущее Китая может во многом зависеть от того, добьется ли он успеха в развитии отечественной нефтяной промышленности или в получении нефтепродуктов из каких-либо других источников. Так или иначе, Китай будет иметь определенные экономические выгоды, если нынешние ограниченные масштабы его торговли с СССР сохранятся и впредь.

Конкретный объем этой торговли будет зависеть частично от способности китайцев направить свои значительные экспортные излишки на другие мировые рынки. Такая возможность появится у них в 1965 году, когда они закончат выплату своих долгов Советскому Союзу. Вместе с тем многие текстильные изделия и потребительские товары из тех, что в настоящее время идут в Советский Союз, нелегко будет сбыть в Западной Европе или Японии. В то же время минеральное сырье дает в этом отношении большие возможности и в перспективе китайцы смогут при желании изменить характер своего производства с тем, чтобы производить больше товаров и изделий, пользующихся спросом на Западе.

В итоге представляется вероятным, что каждая из проблем, ограничивающих свободу действий Китая в его экономических отношениях с Советским Союзом, может быть, но крайней мере частично, разрешена. Поэтому в дальнейшем характер советско-китайской торговли, видимо, будет представлять нечто среднее между нынешним низким уровнем торговли и полным ее прекращением, что могло бы оказаться следствием открытого и полного политического разрыва. Возврат же к уровню 1959 года в нынешнем десятилетии в высшей степени маловероятен.

По мере уменьшения масштабов советско-китайской торговли и прекращения советской экономической помощи Китаю оба государства все сильнее втягивались в экономическую конкуренцию за преобладание в слаборазвитых странах, особенно тех из них, которые примыкают к коммунистическому миру. В последнее время борьба за приобретение влияния путем использования экономических средств распространилась на некоммунистические страны. Поскольку Советский Союз располагает гораздо большими ресурсами для ведения такой конкуренции, китайцы попытались компенсировать это предложением выгодных условий и видов помощи и использованием политических факторов всюду, где только это возможно. Пропаганда китайцами достоинств политики «опоры на свои собственные силы» явно пришлась по вкусу некоторым коммунистическим странам, например Северной Корее, а упор китайцев на идею афро-азиатской солидарности, видимо, может оказать определенное влияние на некоммунистические слаборазвитые страны.

Поразительным в связи с этим явилось то рвение, которое китайцы, занятые серьезными внутренними экономическими проблемами, проявили, придя на помощь взбунтовавшимся албанцам в 1961 году. Экономика Албании очень сильно зависела от советской помощи и торговли с Советским Союзом, а также от экономических связей с остальными государствами Восточной Европы. Теперь она в значительной степени зависит от связей с Китаем, который предоставил Албании большие кредиты для развития экономики, продовольственное зерно и техническую помощь[247]. Упор на политические соображения во внешнеэкономической политике Китая проявился в готовности китайцев ограничить снабжение оборудованием своей собственной, приходящей в Упадок промышленности, поделиться своим импортируемым с Запада продовольствием (приобретаемым на обратимую валюту, которая достается с таким трудом) и направить квалифицированный персонал. Приобретение в Европе союзника, отвоеванного у излюбленного Хрущевым СЭВа, явно стоило такой высокой цены.

В свою очередь Хрущеву в порядке компенсации своих потерь на Западе удалось сделать приобретение на Востоке, когда в июне 1962 года Монголия была принята в качестве полноправного члена в СЭВ. Монголия находилась в выгодном положении, получая экономическую помощь и от Советского Союза, и от Китая, а также от восточноевропейских государств, особенно от Восточной Германии и Чехословакии. Включение этой азиатской страны в европейскую коммунистическую экономическую систему явилось знаменательной победой, но китайцев больше всего уязвляло в этом, вероятно, то, что Монголию охарактеризовали как страну, заслуживающую получения помощи для экономического развития и достойную сотрудничества с развитыми коммунистическими государствами[248]. После фактического прекращения советской помощи Китаю и отчуждения Монголии Китай очутился почти в полной экономической изоляции. Единственно, в нем китайцы продолжали находить утешение,—это в шумном одобрении китайского экономического курса Северной Кореей, в довольно дорогостоящей помощи Албании да в сокращении, по имеющимся сообщениям, советской деятельности в Северном Вьетнаме[249].

Таким образом, советско-китайские экономические отношения явно не свидетельствуют о том, что эти две страны «объединены общностью интересов и целей, нерушимыми узами международной социалистической солидарности»: торговля между ними упала до самого низкого уровня со времени возникновения китайского коммунистического режима; советская экономическая помощь Китаю, которая никогда и не была большой, по существу прекратилась, а также были отозваны технические специалисты; обе страны ведут между собой экономическую конкуренцию за преобладание в ряде коммунистических и некоммунистических государств, и, наконец, Китай выступает против основных принципов советской внешнеэкономической политики, характеризуя ее в таких выражениях, которые до последнего времени приберегались лишь для «империалистических эксплуататоров».

О том, насколько серьезно советское правительство смотрит на китайский вызов советской внешнеэкономической политике, можно судить по докладу Суслова на Пленуме Центрального Комитета КПСС в феврале 1964 года. Значительную часть своего доклада Суслов посвятил опровержению китайской критики действий Советского Союза в этой области. ОН высмеял мнимую озабоченность китайцев советскими экономическими отношениями с Западом, саркастически указав на множество западных делегаций, побывавших в Пекине. Он пространно остановился на попытках китайцев опорочить экономическую помощь, оказываемую Советским Союзом и другими социалистическими государствами слаборазвитый странам. Наконец, он выступил против китайской позиции по вопросу об экономических отношениях с другими коммунистическими странами. Сокращение советско-китайской торговли, заявил он, произошло по инициативе Китая, а не Советского Союза, а отзыв советских технических специалистов был естественным и неизбежным результатом безрассудства китайцев[250].

Другая важнейшая проблема, стоящая перед коммунистическими государствами, заключается в том, чтобы добиться экономического сотрудничества между мощной, экономически развитой страной и менее крупными и менее развитыми государствами. В ходе недавно состоявшейся дискуссии по вопросам специализации производства председатель комиссии по вопросам внешней торговли польского сейма упомянул о «различиях в подходе к этой проблеме между менее развитыми странами, которые хотят развивать производство и экспорт машин, и высокоразвитыми странами, которые хотят продолжить и расширить экспорт машин»[251]. Венгерский экономист профессор Вайда пишет, что «разница в уровнях развития различных стран создает объективные трудности», которые «не обязательно представляют собой столкновения интересов, но могут перерасти в них»[252].

Наиболее ярким проявлением этой проблемы было противодействие румынского правительства советским идеям наднационального планирования и тезису о том, что Румыния должна урезать свои планы индустриализации. Продемонстрированная румынами непреклонность и явный успех, которого они добились в деле изменения советской политики, вызвали большой интерес к данной проблеме. Однако румыны не одиноки в своих опасениях, что специализация может нанести ущерб их национальным интересам. Даже чехи с их сравнительно высокоразвитой промышленностью сочли необходимым опубликовать статьи, разъясняющие населению важность специализации и рассеивающие опасения в отношении неблагоприятных последствий[253]. Озабоченность румын распространяется отнюдь не только на какой-либо конкретный румынский план или отрасль румынской промышленности. Хотя румынское правительство действительно стремится завершить строительство металлургического комбината в Галаце, его разногласия с СЭВом, и в частности с Советским Союзом, имеют под собой гораздо более широкую основу.

Политические соображения, влияющие на политику Румынии, переплетаются с трудными экономическими проблемами, возникающими из-за отсутствия критериев эффективности капиталовложений. По словам Вайды, «плановая интеграция требует… чтобы выгоды каждого из участников могли быть выражены языком цифр»[254]. «Основные принципы международного социалистического разделения труда» мало чем могут помочь в этом отношении; к тому же проблема усугубляется отсутствием подходящих данных по издержкам производства и ценообразованию. До тех пор пока интеграция должна была ограничиваться двусторонней координацией национальных планов, румынское правительство могло быть до некоторой степени уверенным в своей способности защитить то, что, по его мнению, является жизненно важными экономическими интересами Румынии. Неприятности начались, когда Хрущев выступил с предложением о создании наднационального планового органа на шатком фундаменте «основных принципов».

Как утверждают, и не без оснований, в стремлении Румынии к широкому индустриальному развитию, включая значительный упер на тяжелую промышленность, вероятно, проявилась сталинистская закалка Георгиу-Дежа[255]. Кроме того (как указывалось в шестой главе), важным политическим фактором был румынский национализм, являвшийся тем источником, из которого румынское правительство могло черпать свои силы. Учитывая экономические цели, определяемые сталинизмом и национализмом, неопределенность критериев, лежащих в основе принимаемых СЭВом решений, делала для румын отказ от суверенитета особенно опасным-Короче говоря, как мощные политические факторы, так и веские экономические соображения побуждали румын выступать против предложений Хрущева[256].

Помимо этих побудительных мотивов, имелись еще и подходящие условия, созданные китайско-советским конфликтом. Политические аспекты этого конфликта, подвергшиеся достаточно подробному рассмотрению в одной из глав данной книги, сыграли, разумеется, важную роль в создании обстановки, благоприятной для румынской политики. Вместе с тем именно чисто экономические аспекты китайской позиции оказались особенно полезными румынам. Китайцы выдвинули теорию «опоры на свои собственные силы» и провозгласили ее единственно возможным путем укрепления мощи всего «социалистического лагеря»[257]. Как указывалось выше, они изображали дело так, будто Советский Союз стремится превратить другие коммунистические государства в свои экономические придатки. Они писали, что «навязывать свою волю другим, наносить вред или ущемлять интересы народов поД предлогом «международного разделения труда» и «специализации» было бы великодержавным шовинизмом»[258]. Их тезисы перепевались в редакционных статьях органов северокорейской печати, превозносивших преимущества экономической независимости как основы политической независимости[259]. Таким образом, действуя под прикрытием ожесточенных выпадов китайцев против советской экономической политики и общих опасений малых коммунистических стран по поводу последствий наднационального планирования, румыны могли довольно уверенно проводить сбою линию.

В сентябре 1962 года в журнале «Проблемы мира и социализма», а в ноябре того же года — на Пленуме Центрального Комитета КПСС Хрущев выступил с предложением о создании единого планового органа, наделенного правом составлять общие планы и решать организационные вопросы. Кроме того, он выдвинул идею централизованных совместных капиталовложений, предложил ряд обязательных принципов планирования национальных капиталовложений, а также внес предложение о совместном строительстве нескольких предприятий, которые находились бы в собственности группы стран. Причиной, побудившей его выдвинуть эти радикальные предложения, была, вероятно, с одной стороны, озабоченность «объективной тенденцией к интернационализации производства» на Западе и, с другой стороны, понимание того, что быстрый экономический рост стран коммунистического мира все больше и больше зависит от четко координируемых и осуществляемых в широких масштабах Капитальных вложений. За период 1958—1961 годов темпы роста торговли между странами европейского Общего рынка составляли 24 процента в год, в то время как темпы роста торговли между странами—членами СЭВа равнялись лишь 14 процентам в год[260].

Все возрастающая озабоченность румын возможными последствиями специализации переросла в тревогу, и в феврале 1963 года на сессии Исполнительного комитета СЭВа, по-видимому, этот вопрос всплыл наружу. Затем почти сразу же, в начале марта, состоялся Пленум Центрального Комитета Румынской рабочей партии, который был посвящен исключительно обсуждению итогов сессии СЭВа и демонстративно одобрил линию, проводившуюся представителем Румынии в СЭВе. Кроме того, Центральный Комитет заявил, что основным методом обеспечения разделения труда должна быть координация национальных экономических планов «в духе принципов, провозглашенных в Московском заявлении 1960 года об уважении национальной независимости и суверенитета»[261].

Вслед за этим были предприняты попытки убедить Румынию в ошибочности ее курса, но они, очевидно, не имели никакого успеха. В коммюнике совещания первых секретарей Коммунистических партий и глав правительств стран — членов СЭВа, состоявшегося в июле 1963 года, был, видимо, нанесен решающий удар по концепции наднационального планирования. В коммюнике говорилось, что «проводимые между странами СЭВа двусторонние консультации… создают лучшие предпосылки для многосторонней координации планов в рамках СЭВа»[262]. Это заявление, несомненно, свидетельствует о значительном отходе от выдвинутой в сентябре 1962 года Хрущевым идеи создания единого планового органа [263].

Хотя было похоже, что румыны добились своего, однако одержанная ими победа весьма ненадежна. Пожалуй, больше, чем любая другая коммунистическая страна, Румыния заинтересована в том, чтобы не допустить «отлучения» Китая, которое, по меткому выражению Дж. Брауна, привело бы к тому, что она осталась бы «в одной комнате наедине» с Советским Союзом. Румынские экономисты указывают, что «СССР — это страна, которой принадлежала и принадлежит наибольшая доля (41 процент) в нашем внешнеторговом обороте», и что объем советско-румынской торговли за 1958 — 1962 годы вырос на 42 процента. Несмотря на то что удельный вес несоциалистических стран в товарообороте Румынии увеличился с 22 процентов в 1958 году до 33 процентов в 1962 году, Советский Союз по-прежнему остается ее главным партнером [264]. Если учесть географические условия, то влияние, которое Москва может оказывать на экономику Румынии, является весьма значительным, причем оно могло бы стать решающим, если бы были устранены политические препятствия. Возможно, всем этим в значительной мере и объясняется поездка румынской делегации в Пекин в марте 1964 года, которая широко расценивалась как попытка убедить китайцев не доводить своих разногласий с Москвой до полного разрыва[265].

Будущее покажет, добьются ли румыны своей политикой открытого неповиновения, большего, чем, например, болгары, которые в награду за свою покорность недавно получили заем в сумме 333 млн. долларов на развитие экономики. Есть основания полагать, что русских столь сильно раздражает вовсе не индустриализация Румынии, а упор на «национальное» развитие. В одной примечательной статье румынского экономиста говорится, что «партия сконцентрировала основные усилия народа на создании материально-технической базы социализма путем неуклонного осуществления ленинской политики индустриализации, путем развития в первую очередь тяжелой промышленности и ее основы — машиностроения». Далее тот же автор клеймит «апологетов современного капитализма», которые «утверждают, что индустриализация нашей страны оказывает отрицательное влияние на развитие международных связей». Это, пишет он, представляет собой «апологию системы колониализма, увековечения отсталости слаборазвитых в экономическом отношении стран»[266]. Подобное обращение к имени Ленина и одновременное отождествление критиков румынских планов индустриализации с защитниками «колониализма» должно уязвить Советский Союз до глубины души.

Так или иначе, проблема слаборазвитых стран, входящих в СЭВ, вероятно, будет существовать еще долгое время. Экономические трудности велики, однако вовсе не они, а бурлящий национализм в странах такого типа, с их новым ощущением силы и целенаправленности, может доставить больше всего неприятностей. Стремление к тому, чтобы «своя Родина» стала «развитой индустриальной страной» в рамках мировой экономики и внесла «важный вклад» в мировую социалистическую систему, должно вызывать беспокойство Москвы, которая надеется, что каждая страна станет неотъемлемой составной частью «единого целого».

Третья политико-экономическая проблема, стоящая перед коммунистами, является результатом воздействия на коммунистический мир экономического развития Запада, в частности возникновения такого фактора, как европейский Общий рынок. В одной из своих статей в журнале «Форин афферс» Збигнев Бржезинский отметил неопределенность советской позиции по отношению к Общему рынку и проследил все колебания в позиции Советского Союза начиная с 1957 года[267]. Хотя советская пропаганда и уделяла определенное внимание перспективам западноевропейской интеграции на раннем ее этапе, однако понимание того, что Общий рынок может оказать существенное влияние на положение дел у коммунистов, появилось совсем недавно. Беспокойство же по этому поводу стало вполне очевидно проявляться не раньше начала 1962 года, а поворотным пунктом, по-видимому, явилась речь Хрущева 30 мая, в которой он обрушился с нападками на Общий рынок, охарактеризовав его как орудие агрессии НАТО, служащее усилению холодной войны и увековечению порабощения колониальных народов[268].

Отношение всего коммунистического лагеря не было однородным. Позиция Советского Союза в 1962 году складывалась из сочетания довольно грубых пропагандистских нападок на Общий рынок, призывов к созданию более широких международных экономических группировок, куда коммунистические государства были бы приняты в качестве равноправных членов, и, наконец, попыток активизировать деятельность СЭВа. В остальных странах Восточной Европы беспокойство по поводу экономического влияния Общего рынка было гораздо более заветным, причем значительная часть материалов, опубликованных в восточноевропейских периодических изданиях, содержала попытки трезво оценить те технические изменения, которые, возможно, необходимо будет внести в торговлю стран Восточной Европы. Явно ощущались опасения, что правила, принятые Общим рынком, могут поставить под угрозу торговые связи с Западом. В то время как для Советского Союза главное значение имела политическая сторона дела, для остальных коммунистических стран Европы важно было то, что они могли проиграть в экономическом отношении.

Малые коммунистические государства по-прежнему заинтересованы в том, чтобы освоить разнообразные рынки сбыта и источники сырья и избежать слишком большой зависимости от Советского Союза. Значительную часть их экспорта в страны Запада составляет продукция сельского хозяйства и продовольственные товары, на которых правила Общего рынка могут отразиться значительно сильнее, чем на промышленном сырье и топливе, являющихся основными предметами советского экспорта. Они в гораздо большей степени, чем Советский Союз, где торговля в целом дает, вероятно, лишь около 5 процентов национального дохода, зависят от торговли. Доля Запада во всей их торговле является к тому же более существенной как в процентном выражении, так и с точки зрения ее значения для национальной политики и целей. Так обстоит дело, например, с Румынией, быстро расширяющей свою торговлю с Западной Европой, таково же положение Польши, около 35 процентов торгового оборота которой приходится на некоммунистические страны. Эти связи с Западом усложняют для советского правительства задачу экономического объединения всех коммунистических стран как раз в тот момент, когда разработка Западом общей торговой политики делает экономическую интеграцию коммунистических государств крайне необходимой.

Что касается Советского Союза, то для него Общий рынок имеет значение главным образом как фактор растущей мощи Запада. Относительно высокие темпы экономического роста и странах Западной Европы, быстрое увеличение торговли западноевропейских стран между собой, расширение экономических связей Западной Европы с остальными районами некоммунистического мира — все это дает некоторые основания для проявления беспокойства. Однако, может быть, наиболее тревожным для Хрущева аспектом сложившейся ситуации является перспектива того, что в следующем десятилетии коммунистическим государствам, вероятно, поодиночке придется вести переговоры по экономическим вопросам с объединенной Западной Европой. Этим можно объяснить, с одной стороны, стремление Хрущева включить Общий рынок и иные чисто западные экономические группировки в какую-либо более широкую международную экономическую организацию, где коммунисты могли бы иметь политическое влияние, абсолютно не соизмеримое с их фактической ролью в мировой торговле, а с другой стороны — его попытки вдохнуть новую жизнь в СЭВ путем укрепления его исполнительных прав.

Озабоченность Хрущева созданием наилучшей формы международной экономической организации нашла свое выражение в его речи 30 мая 1962 года и в статье, написанной несколько позднее в том же году. В этой статье он писал:

«…мы учитываем объективные тенденции к интернационализации производства, которые действуют в капиталистическом мире, и в соответствии с этим строим свою политику и свои экономические мероприятия. В этой связи встает вопрос о возможности экономического сотрудничества и мирного экономического соревнования не только между отдельными государствами с различным общественным строем, но и между их экономическими объединениями»[269].

Он предложил созвать международную конференцию по вопросам торговли, и его призыв был подхвачен членами СЭВа, которые в своем коммюнике от июня 1962 года внесли Предложение о создании новой международной торговой организации, охватывающей все районы и страны мира без какой-либо дискриминации[270]. В то же время руководство СЭВа создало новый орган — Исполнительный комитет, который должен был созываться чаще, чтобы обеспечить более эффективное проведение в жизнь решений по интеграции. Было намечено предпринять новое наступление на старые проблемы многосторонней торговли и ценообразования, причем, как Указывалось выше, «основные принципы» должны были послужить новой рабочей основой для экономической интеграции. Вслед за этими решениями в том же году Хрущевым были выдвинуты его далеко идущие предложения о наднациональном планировании.

Новые жизненные силы, которые эта бурная деятельность Вдохнула в СЭВ, сошли на нет, поскольку вновь созданный Исполнительный комитет, созываемый каждые два месяца, запутался в лабиринте технических трудностей, к тому же его работе мешали националистические интересы его членов. К июлю 1963 года, когда в Москве состоялось очередное совещание первых секретарей компартий, стало ясно, что большие надежды, возлагавшиеся на «основные принципы», не оправдались. Хотя совещание «единодушно отметило», что сделай «шаг вперед», конкретные достижения, на которые оно смогло указать, ясно показывали, что шаг этот был и небольшим и неуверенным.

Стоящая перед Кремлем дилемма проистекает из того факта, что торговля с Западом для коммунистического альянса одновременно и желательна и опасна. Он колеблется между необходимостью установить эффективные связи с Общим рынком и стремлением оградить СЭВ от его притягательного влияния. Как полагает Бржезинский, «с идеологической точки зрения концепция европейского единства, при котором Общий рынок служил бы изначальным образцом, оказывается более привлекательной перспективой будущего, нежели Европа, расколотая на враждующие группировки, как то>го хотели представители марксизма-ленинизма»[271]. В условиях, когда 30 процентов объема торговли падает на долю Запада и торговля к тому же сильно зависит от экспорта сырья и продуктов сельского хозяйства, коммунистический блок имеет отнюдь не сильную позицию для ведения переговоров.

Все-таки Общий рынок уже оказал некоторое влияние в сторону расширения экономических связей Советского Союза и остальных стран — членов СЭВа с третьими государствами. Это особенно справедливо в отношении Югославии, которая впервые в декабре 1963 года направила на совещание СЭВа своего наблюдателя, — этому шагу предшествовал обмен визитами между Тито и Хрущевым. Визиты явились частично следствием спасений югославов по поводу возможного влияния принципов, принятых Общим рынком, на их торговлю с Западом. Тем не менее в экономическом плане сближение носило ограниченный характер в силу нежелания Югославии рисковать своими коммерческими интересами на Западе.

Было бы безрассудно пытаться предсказывать, какие конкретные практические меры примет коммунистический мир, чтобы приспособиться к тенденции экономической интеграции на Западе. Имеются как обнадеживающие, так и обескураживающие симптомы. С одной стороны, коммунистические экономисты, по выражению Прайора, в настоящее время «меньше связаны идеологическими путами, нежели старшее поколение»[272]. С другой — коммунистические политические руководители продолжают подчеркивать важное значение экономической и идеологической борьбы. В конечном счете множество точек зрения и интересов должно быть согласовано; однако, если возможность более широкого экономического объединения между двумя Европами рассматривать как благоприятное явление, а не как угрозу, призрак сталинских параллельно существующих рынков можно все-таки заставить исчезнуть.

С этими широкими политическими проблемами связана вторая основная категория трудностей, с которыми коммунисты столкнулись при попытках добиться экономической интеграции своего блока. Эти технические трудности порождаются экономическими теориями коммунистов, неизменно препятствующими созданию гибкого механизма экономического сотрудничества. Во-первых, у коммунистов не существует теории торговли. Классические труды марксизма-ленинизма, особенно «Капитал», содержат всего лишь незначительные намеки на теорию и практику торговли, поскольку регулирование экономики посредством торговли всегда считалось гораздо менее важным, чем плановое хозяйство. Во-вторых, торговля между Коммунистическими государствами — явление новое, поскольку до второй мировой войны существовала только одна коммунистическая страна. Поэтому не удивительно, что коммунисты испытывают сейчас технические трудности в организации своих коммерческих дел. Не далее как в 1955 году официальный советский экономический учебник выдавал внешнюю торговлю всего лишь за дополнительный источник ресурсов[273]. Для развития производства только в самые последние годы преимущество международного разделения труда стало широко обсуждаться на страницах коммунистических журналов[274].

Короче говоря, коммунисты являются новичками в этой области, а их система внешней торговли до настоящего времени основана на сбалансированных двусторонних клиринговых расчетах. Валютно-финансовый механизм используется не столько как инструмент для поощрения и содействия торговле, сколько для регулирования планового оборота. Сейчас, по-видимому, неэффективность этой системы полностью признана, и на совещаниях СЭВа, состоявшихся в июне 1962 года в Москве, была подчеркнута необходимость «постепенно внедрять практику многосторонних торговых и платежных соглашений». Побалуй, важным фактором в запоздалости этих мер была боязнь того, что мероприятия, необходимые для повышения гибкости системы торговли, могли бы повлечь за собой потерю политического контроля. Коммерческие отношения, особенно при условии все большей их децентрализации, могли бы сделать осуществление политического руководства и контроля из Москвы даже более трудным, нежели в настоящее время. Выдвинутые Хрущевым в ноябре 1962 года предложения о наднациональном планировании отражали заинтересованность Советского Союза в политическом контроле, однако экономические и политические факторы, действующие в направлении увеличения гибкости торговли, сильны и, пожалуй, уже начинают давать некоторый эффект. Хотя двусторонние клиринговые соглашения продолжают оставаться главным инструментом торговли между коммунистическими странами, тем не менее наблюдается сдвиг в сторону многосторонних связей и предложение СССР о наднациональном планировании, видимо, не имело успеха, по крайней мере, временно.

Более отдаленные перспективы, которые должны в значительной степени проясниться за оставшиеся годы нынешнего десятилетия, будут во многом зависеть от работы вновь созданной комиссии СЭВа по валютно-финансовым вопросам и Международного банка экономического сотрудничества, который начал функционировать 1 января 1964 года. Потребуется решить грандиозные задачи, вытекающие из необходимости рациональным образом увязать и согласовать цены внутри страны с издержками производства и международными валютными курсами.

Характерной иллюстрацией существовавшего раньше отношения коммунистов к внешней торговле служит тот факт, что у коммунистических стран нет никакой системы ценообразования в сфере внешней торговли и они должны полагаться на цены капиталистического мира как на критерий при заключении торговых сделок в рамках своего блока. Данная проблема широко обсуждается в экономической литературе коммунистических стран. Венгерский экономист Имре Вайда, недавно резко критиковавший СЭВ, считает эту проблему одной из важнейших. Выступая в конце 1963 года с лекциями, он заявил: «Я считаю, что слишком уж медленный и далеко но полный учет стоимости является самым серьезным препятствием из числа тех, что стоят на пути к прогрессу».

Говоря далее об основном упоре в венгерской промышленности за последние годы, он сказал: «Международной конкуренции в этой области должны быть предоставлены неограниченные возможности. Но эта конкуренция даст результаты и приведет к прогрессу только в том случае, если ее будет подстегивать закон стоимости». «Основные принципы международного разделения труда» заканчиваются следующим утверждением:

«Необходимо постоянно совершенствовать систему ценообразования на мировом социалистическом рынке в соответствии с требованиями планомерного углубления международна го социалистического разделения труда, постоянного расширения товарообмена, ускорения развития мирового социалистического хозяйства, создавая одновременно условия для постепенного перехода на собственную базу цен»[275].