Помоги проекту - поделись книгой:
Гена с Мааркой стояли с утра, смотрели вниз, в долину Ерината, водили пальцами по карте, курили.
После завтрака Гена сказал паковать вещи в рюкзаки, а не в седельные сумки. Сам взял все тяжелое, им оставил спальники, одежду. Оставался один переход, и лошадей оставляли здесь, на полянах.
Маарка заседлал коней, набросил опустевшие сумки, приторочил свою скатку, свернул арканы, привязал к седлам. Сел на Гнедка, взял в повод Шамана. Катя глядела на него.
Проехал мимо, в суконной куртке, за плечами маленькое, игрушечное какое-то ружьецо стволом вниз. Кивнул Кате, скрылся за деревьями. Катя проводила его взглядом и вдруг сообразила, что не попрощалась. Он просто молча утек в свой лес, пропал между деревьями, как зверь.
– Он повыше отъедет и там меня ждать будет: внизу коней кормить нечем да и возни на спуске с ними много, – объяснил Гена. – А нам уже недалеко – прямо вниз и вниз, к реке.
Мама и Альбина как-то подтянулись, повеселели: скоро конец пути.
Ну вот, уже скоро конец пути.
Стали спускаться, кружить между завалами, выбирать места поположе. Гена иногда снимал рюкзак и уходил налегке, а потом поднимался обратно к ним и вел разведанной дорогой.
С веток кедров свешивается седой влажный мох, земля скользкая, кора шершавая, когда опираешься рукой. Платок лезет на глаза.
У мамы дрожат колени от напряжения. Она осунулась за эти две недели, но ее совсем не жалко. Никого не жалко, даже старого Гнедка: он-то через несколько дней вернется домой, на озеро, будет ходить по человеческой траве, жевать ее. Увидит Володю Двоерукова, Митю, поливановскую Ленку, может даже Веселовского.
Жалко только себя. Она останется здесь, ее привела сюда собственная мать.
А может, за то время, пока они шли, с этой старухой что-нибудь случилось? Она заболела и ее увезли на вертолете? Тогда они тоже там не задержатся.
Нет, ничего с ней не случилось и не случится.
– Господи, – сами собой выговорили шепотом губы.
Господь, к которому она обращалась, был совсем не такой, которому учила молиться мама, который понимал только определенные молитвы на нечеловеческом, древнем, лесном каком-то языке.
– Господи, забери меня отсюда.
Этот господь имел нормальные, ясные мужские черты. Возможно, он был твердым – приятно твердым, таким, как Митя, с яркими глазами и яркими белыми полосками на тельняшке. Или был рыжебородым, как Женя, с густым голосом. Таким голосом можно отдать слышную команду на самый верх самой высокой мачты в самую сильную бурю. Возможно даже, один глаз у него косил, как у Володи, так что не сразу поймешь – на тебя он смотрит или куда-то поверх тебя.
Господь сидел на кухне и пил чай. Только и всего.
К нему и обращалась Катя, спускаясь в долину Большого Абакана с легким рюкзаком за плечами, путаясь в мокрой длинной юбке.
Материалы к главе «Баба-яга»
Бурых медведей на Земле около двухсот тысяч. Если бы они жили скученно, то уместились бы в среднем по размеру городе – чуть поменьше, чем Химки или Великий Новгород, чуть побольше, чем Петропавловск-Камчатский. Примерно как Бийск.
Медведь – тот, кто понимает в меде. Настоящее, древнее имя осталось только в названии логова этого животного – «берлога» (можно сравнить с английским
По мнению Б. А. Рыбакова, культ медведя, возможно, является самым первым в истории человечества.
Плиний Старший в «Естественной истории» пишет, что медведи родят «белую и бесформенную плоть объемом немного более мыши, без глаз, без волос, только когти выступают. Вылизывая ее, постепенно придают ей форму».
Алан Лилльский вторит ему: «Медведица, произведшая на свет бесформенное потомство через врата ноздрей, приводит их в лучшую форму, вычеканивает их, непрестанно вылизывая стилом языка». «Стило языка» впечатлило современников, и медведь на некоторое время стал символом созидателя, творца будущего. Он вынашивает будущее, а потом придает ему форму. Убитый, он может символизировать крах мира, апокалипсис.
Однако творец будущего имеет и слабые стороны. Талмуд содержит строки: «Едят и пьют, как медведь, и неуклюжие, как медведь, и отращивают волосы, как медведь, и не знают покоя, как медведь…»
Мартин Леонский добавляет: «Медведь, хотя и силен в лапах и чреслах, но слаб головой; так и все дурные люди имеют нетвердую голову». Такое же отношение к медведю мы видим во многих русских сказках.
«Сибиряки говорят, что медведь хлипок (слаб) на зад, и действительно, если медведь как-нибудь случайно заденет задом за сук или что-нибудь другое, тотчас заревет страшным образом. Сердитый медведь ревет как-то глухо, охрипло, но громко; в спокойном состоянии он как бы воет. Медвежата ворчат и мурлыкают, а в неудовольствии визгливо и отрывисто ревут. Кроме того, разъяренный медведь сильно пыхтит и сопит, а испуганный или пугающий, но в это же время трусящий сам сильно фычкает. Вообще голос его бывает слышен нередко во время течки, особенно когда раздерутся между собой самцы. Стоит издали услышать медвежий рев, и у самого небоязливого человека тотчас пробежит невольная дрожь по телу, а у другого, пожалуй, задрожат члены и шишом встанут волосы…»
«Анализ пермского фольклорно-этнографического материала указывает на то, что медведь здесь также выступает связующим звеном между тремя мирами и их сферами…
Обязательным компонентом мифической истории о появлении “медвежьего героя” является легенда о встрече или похищении девушки медведем. Этот сюжет представлен в русской сказке “Девушка и медведь”. Подобный сюжет характерен для территории всего северного полушария. В адаптированном для детей варианте данный сюжет мы встречаем в хорошо известной нам с детства сказке “Маша и медведь”.
В. Ф. Кернер, интерпретируя сюжет сказки как отражение в образной форме обрядов перехода, связывает уход девушки с наступлением половой зрелости».
«Наиболее четко характерные мотивы архетипического образа медведя просвечивают сквозь лики святых Власия, Флора и Лавра, Николая Угодника, Георгия и Ильи».
«В фольклорных произведениях бурят присутствует сюжет о сожительстве женщины с медведем. Причем женщине приходится быть медвежьей “женой” помимо своей воли: ее похищают или она, заблудившись в лесу, находит пристанище в берлоге. Как правило, такая женщина приносит удачу охотникам из своего рода. Ее сын, зачатый от медведя, обладает особой удалью и силой, а также способностью к оборотничеству.
В шаманской традиции бурят медведь считался священным зверем; он воспринимался как существо, превосходящее по магической силе любого шамана. В бурятском языке сохранилось такое выражение: “Хара гуроохэн боодоо элюутэй” – “Медведь выше полета шамана”».
«В хантыйской песне “О храброй женщине”, а также в некоторых танцах, исполняемых на празднике, проводится мысль об его учреждении женщиной, которая первой убила медведя. Имеются песни о неудаче или трусости мужчины при встрече с медведем, с которым справляется женщина».
Медвежья желчь эффективно лечит опухоли (в том числе и онкологические), язву желудка и двенадцатиперстной кишки, подагру, простатит, импотенцию, болезни, связанные с нарушением обмена веществ, хронический панкреатит, колит, гастрит, облегчает состояние при сахарном диабете, выводит из организма радионуклиды, повышает иммунитет. Она освобождает организм от паразитов, таких как аскариды, острицы, власоглав, лямблии, опистархи, эхинококки и других, улучшает липидный обмен, растворяет холестериновые бляшки. На сегодняшний день медвежья желчь является одним из лучших средств при лечении заболеваний желудочно-кишечного тракта.
Вылитая на землю, она вызывает дождь или снег.
При регулярном внутреннем употреблении оказывающий общеукрепляющее действие медвежий жир способствует улучшению обменных процессов, повышает адаптогенные способности организма человека в условиях стресса и воздействия неблагоприятных факторов внешней среды, способствует укреплению иммунитета, повышает устойчивость организма к возбудителям инфекционных заболеваний, оказывает бактерицидное действие, предупреждает и купирует развитие воспалительных процессов. Противовоспалительное действие медвежьего жира в значительной степени связано с присутствием в его составе Омега-3 и Омега-6 жирных кислот, витаминов А и Е…
Медвежьим жиром хорошо мазать лошадиные потертости – они быстро заживают и покрываются шерстью.
Употребляемая в пищу матка медведицы облегчает роды. Язык медведя хорош для заик и припадочных. При половой слабости мужчины употребляют тестикулы медведя.
Медвежья лапа используется при снятии опухолей с вымени коровы после отела или при лечении опухолей молочных желез и маститов у женщин. Вымя или грудь поглаживаются лапой одновременно с произнесением заговора.
Употребление в пищу медвежьей печени может привести к каннибализму и «нытью души», поскольку этот орган у медведя является человеческим.
Растение медвежий корень (копеечник чайный), богатое танинами, катехинами, флавоноидами, сапонинами, кумаринами и свободными аминокислотами, обладает «присушивающими» свойствами.
У селькупов созвездие Большая Медведица называется Звездной Заводью, у якутов – Лабаз-звездой. Алтайцы называют ее семью ханами, казахи – семью разбойниками, а на санскрите созвездие называется семью мудрецами. На Енисее и русском Севере Медведица превращается в Сохатого. Сохатый хвостом на восток поворачивается – утро наступает.
Зачатые на медвежьей шкуре дети родятся звероватыми. У той мастерицы, которая выделывает медвежью шкуру, ребенок может стать злым. Но если в семье дети часто умирают, то ребенка все же лучше заворачивать в медвежью шкуру, даже называть медвежонком, тогда он выживет, хотя и будет довольно раздражительным человеком.
Если шкуру медведя потрясти на улице, поднимется ветер.
Г. Ф. Миллер отмечает, что клятва, сопряженная с поеданием или кусанием кусочка медвежьей шкуры, является самой сильной и обязывающей.
Охотники любят рассказывать, ссылаясь на слова очевидцев, что медведи совокупляются в «миссионерской» позиции, хотя ошибочность этого была ясна еще во времена Аристотеля.
Медведь стыдлив, и если встретившаяся ему женщина обнажится, то он убегает, сгорая от стыда и смущения.
«Активисты межрегионального детско-юношеского движения “Мишки” обратятся завтра к президенту России Владимиру Путину с Болотной площади Москвы. Как сообщили организаторы акции из движения “Наши”, “более одной тысячи активистов с буквами в руках составят обращение к Путину, в котором попросят его стать лидером движения ‘Мишки’, так как он самый главный ‘мишка’ России”. Организаторы отметили, что обращение активистов-“мишек” снимут на видеокамеру и отправят в Кремль. По сообщениям ряда СМИ, движение “Мишки” появилось в сентябре и объединяет детей от восьми до пятнадцати лет. Вожатые – студенты старших курсов – имеют свои “должности”. Так, вожатый, сумевший организовать десять мероприятий с детьми, называется “медведь-шатун”; “белый медведь” – тот, кто сумел объединить десять дворов; вершиной иерархии является “бурый медведь”».
«За этот год на территории Кавказского биосферного заповедника было зафиксировано пять случаев нападения медведей на человека, три из которых закончились гибелью людей.
Как сообщили в пресс-службе заповедника, установить, что стало причиной агрессивных действий животных, очень сложно. В то же время три из пяти случаев произошли в местах стоянки людей или около скоплений мусора в районах отдыха. Специалисты считают, что всему виной прикармливание людьми диких животных ради фотографирования.
Сейчас, по подсчетам экспертов, на территории Западного Кавказа, включая регион Сочи, их численность колеблется от четырехсот до восьмисот особей. Поэтому необходимо соблюдать осторожность при походах в горы, помня, что хищник всегда остается хищником».
«Олень живет пятьдесят лет. А затем уходит в долины и горные леса, и учует запах змеи, и, где найдет ее, трижды сменившую кожу, обнюхивает ее, и отбрасывает ее. И после этого идет и пьет воду. Если же не пьет, то умирает. Если же выпьет, то живет другие пятьдесят лет».
Кабарга
«Только духи из высококачественного натурального мускуса имеют уникальный, неповторимый сильный запах, который держится, держится и держится. Черный мускус кабарги содержит вещества, которые действуют на нервные окончания, вызывая при этом легкое сексуальное влечение, эйфорию, повышение настроения. Это сильнейший мужской доминантный запах, вызывающий возбуждение у женщин и подавляющий волю других мужчин».
Средь долины Тавазэнта
Это был великий поход к великой цели, правда, сформулировать эту цель Сашок не мог. Он был молод не хуже начинавшего свой поход Александра Македонского и тоже выбрал направление встречь солнцу, доверившись молодости и интуиции. В отличие от Македонского, Сашок отправился в путь один, на поезде. Прекрасные спящие девушки на верхних полках плацкартных вагонов, выглядывающие из-под простыней белые ноги, вытекающие из-под мостов могучие реки, дымный уют тамбуров, пирожки на станциях – Сашок испытывал зависть к самому себе.
Умерший пять лет назад дед оставил ему на книжке пятьсот рублей, начавшие постепенно дешеветь, и этот капитал Сашок решил потратить на расширение личной географии. Путь начинался с посада Московского Кремля, с кривых улочек Замоскворечья, застроенных после пожара 1812 года. На этих улочках с бесчисленными подворотнями, на красных и зеленых крышах невысоких домов, на богатых свалках, хранящих сокровища детского мира, Сашок рос и готовился к исходу. Довольно уютная для детства территория, но в перспективе Сашок воспринимал ее как тупик.
Бабки и деды потратили жизнь на то, чтобы оставить свою землю и пробиться сюда, в самое сердце страны, овладеть здесь работой и жилплощадью и дать потомкам счастливую жизнь. Смоленские, астраханские и пензенские крестьянские дети двигались по стране хаотично, они умирали и воскресали, их вербовали на стройки, забирали на войну, отправляли в лагеря, они оставляли менее удачливых родственников в унылых городках и на полустанках, их самые сильные дети рвались дальше, учились, и вот она – столица. Дальше дорога кончалась, вернее упиралась в красные кирпичные стены с зубцами-мерлонами на том берегу Москвы-реки. Один крепкий крестьянский сын-самоучка удачно штурмовал и эту твердыню ради будущих поколений, оставив робким потомкам престижные квадратные метры, патефонные пластинки с записями Вагнера и трудности в оценке недавней отечественной истории.
Сюда сходились и здесь заканчивались все автомобильные трассы союзного значения и железнодорожные нитки, похожие на карте на паутину с кремлем-крестовиком в центре.
Но отсюда же, с нулевого километра, они, по всей видимости, и вели во все стороны света.
Ко времени Сашкиного совершеннолетия государство окончательно проиграло холодную войну, вывело войска из Афганистана и наступил непривычный мир. Границы смыслов подразмылись, точки отсчета стали меняться, и Сашок совершенно уверился, что нулевой километр великой страны не может быть целью.
В Иркутске старый мамин друг, дядя Ваня Цейдлер, согласно полученным из Москвы инструкциям, постарался удержать его от дальнейшего продвижения – звал к себе на дачу, где росли настоящие кедры, пугал трудностями таежной жизни, завистливо затягивал Сашкин отъезд, потом признался, что эта роль тяготит его. Было даже немного жалко дядю Ваню: тяжело, наверное, быть старым маминым другом. Да вообще – старым.
Было потеряно четыре дня, но Сашок исходил новый для него город, провел бесконечные часы, наблюдая за течением Ангары. Река была с виду очень даже сибирская. Первая сибирская река, на светлый берег которой он ступил.
В Улан-Удэ за пятьдесят копеек желающих пускали ночевать в комнату для инвалидов – помещение на вокзале, в котором рядами стояло штук двадцать коек. Восхитительная простота и приобщение к жизни. Очень хотелось погрузиться, приобщиться и стать своим.
Через три дня на маленьком рейсовом самолете он достиг Усть-Баргузина, где вышел на берег Байкала. Слово «баргузин» звучало волшебным образом, хоть говори его шепотом, хоть напевай на любой мотив. Улицы тянулись между высокими глухими заборами, за которыми шла крепкая сибирская жизнь, к ней он тоже мечтал приобщиться. Сашок успешно провел переговоры с надменными вертолетчиками и на следующий день забесплатно оказался в поселке Давша – центральной усадьбе заповедника.
Директор не выказал радости, но отправлять домой к маме не стал, пожалел, взял пожарным сторожем на новую территорию заповедника в северном лесничестве. Сашок провел два месяца в одинокой избушке на берегу Байкала. Играл потрепанными картами в кинга с метеорологами из Иркутска, учил новые песни на гитаре, купался, рыбачил и загорал. Два раза в день выходил на связь с Северным кордоном, докладывал – кто и в какое время проплывал по озеру.
Раз в неделю метеорологи гнали самогонку и уносили подальше в лес все тазы, фляги и ведра, чтобы не использовать их как мишени во время веселья.
Верховка и низовка гнали волны вверх и вниз, одуряюще пахло багульником, на той стороне поднимался из воды Байкальский хребет, на этой стороне маячил вдалеке Баргузинский, звал бог знает куда. Дрались между собой собаки, на самодур клевали хариусы и ленки.
Вечерами метеорологи рассуждали, почему мухи не падают с потолка – крючки у них на лапах или присоски? Могли ли мамонты копытить траву из-под снега, как монгольские лошади или олени? Раскосы ли якутские собаки или только так кажется?
Тайга, дальние хребты лежали и ждали, по-прежнему недоступные. Жилья на зиму не предвиделось. Байкал же теперь, после двух месяцев наблюдения за плавсредствами, представлялся Сашку слишком оживленной транспортной артерией.
К осени Сашок отступил на исходные позиции, на нулевой километр, и устроился работать ночным уборщиком в «Макдоналдс». Работа была супер – в иностранной компании, с возможностью роста, он получал больше, чем доктор наук в материном институте. Пока оттирал столы, стены и прилавки, пропитываясь запахом моющих средств, двадцать пять его писем в разные заповедники ушли на восток и на север, добрались до адресатов, и обратно пошли ответы за подписями главных лесничих: «Штаты заповедника укомплектованы полностью», «На данный момент не имеем свободных ставок». Из Кроноцкого на Камчатке написали лаконично, как на дверях гостиницы: «Мест нет».
Только раздразнили – видимо, такая работа нарасхват, желающих слишком много.
Сашок вечерами курил у стеклянных дверей «Макдоналдса», смотрел на Пушкинскую площадь, и Москва представлялась ему большим муравейником, в котором поковыряли палкой. У каждого здесь своя функция – и у этой идущей мимо девушки с независимо вздернутым подбородком тоже. Рабочие муравьи, муравьи-няньки, муравьи-солдаты. Они привязаны к центру муравейника, к его смыслу, к матке, несущей золотые яйца. Как, впрочем, и сама матка, обреченная на жизнь в подземельях своего замка. Сашок другой. Он ощущал себя летучим муравьем, который отправится создавать новые смыслы в новом месте. Он был самым ценным порождением этого муравейника, и все эти люди, и все его предки трудились ради Сашкиного вылета.
Великий поход продолжился в начале октября. Пришло письмо. Свободное место обнаружилось на отдаленном заповедницком кордоне Букалу в Южной Сибири, который не был отмечен на доступных Сашку картах.
От Барнаула в окне автобуса тянулась плоская земля, похожая на рязанские просторы или что-то в этом роде. Но это для нас похожая, Сашка обмануть было невозможно. Сашок глядел в окно и твердо знал, что над рязанскими просторами небо как выцветший ситец, что рязанская березка похожа на жену чужую, клен – на пьяного сторожа, а ивы – на кротких монашек. Он вглядывался в пейзаж и с радостью видел, что совпадений тут нет. Все непохоже. И кленов не видно.
Ради справедливости нужно признать, что Сашок пока слабо представлял, как шепчутся под ветром чужие жены. Но этот легко исправимый недостаток молодости не мешал первопроходцу.
Сашок не думал и не делал выводов, он чувствовал, действовал интуитивно и бессознательно, как и следует поступать, вырвавшись из пробитой родителями столичной и логичной колеи и очутившись за Уралом, на огромной территории бессознательного, где реки и горы бормочут свои названия на неведомых языках, где не проторены туристические тропинки ассоциативных связей, где еще не поставлены дорожные указатели для пытливых нейронов.
Нужный ему город стоял в предгорьях, в том месте, где ровная степная даль уже сменялась холмами, сопками. Это было похоже на тихое море, по которому идут пологие волны от далекого шторма.
От города он еще пять часов трясся в пазике и наблюдал, как земляные волны становятся все круче и круче. Склоны были расцвечены, что называется, яркими красками осени. Берешь подмосковный, точно терем расписной, лес – зеленый, золотой, багряный – и ставишь его наискосок, наклоняешь туда-сюда. Тихие задумчивые речушки вдруг начинают стремительно скакать по камням, блеклое небо набирает цвет, густеет. Уходит тягучее среднерусское томление, воздух становится суше, хочется куда-то двигаться, скакать, брать с налета ленивые города и разрушать их. Остаются за тридевять земель, в далекой Европе, княжеские дубы-колдуны, заменяясь вольными лиственницами, из земли выпирают дикие камни, и идет веселая, бодрая, радостная сибирская осень.
В Аирташе он ночевал в бесплатной гостиничке с проезжим парнем из Белокурихи, перед сном за компанию ходил вместе с ним по поселку и искал тех, кто в прошлый раз хотел обидеть этого парня. Занятие бессмысленное: парень даже не помнил, сколько их было и как они выглядели. Сашок немного боялся и не хотел, чтобы кто-нибудь находился.
На следующий день он плыл на катере с гидрологами, смотрел, как в определенных точках в озеро опускают диск Секки, определяя прозрачность воды. Вода была очень прозрачная. А еще через день его оформили на работу.
В заповедницкой заежке, где временно он поселился, Сашок встретил себе подобных, тех самых летучих муравьев, из-за которых были заняты все ставки лесников на охраняемых природных территориях от острова Врангеля, торчащего мурашкой в Чукотском море, до колдовского Мурмана.
Два молодых человека – один из Саратова, другой из Киева – сидели друг напротив друга на полу, перед ними был казанок с нагретым на печке горохом. Они по очереди ударяли в горячую крупу пальцами. Через год таких тренировок, если их не прерывать и не отвлекаться на более интересные вещи, пальцами можно легко пробить горло любому противнику. Кстати, с такими пальцами гораздо легче учиться играть на гитаре – не так больно зажимать струны.
Третий из них, питерский, лежал на кровати и читал «Чжуд-ши» – средневековый тибетский трактат о лечении различных болезней. Читающий делился с остальными новыми знаниями.
– Болезни костей, – высоким молодым голосом говорил он, – дрег и рканг-бам. Болезни, проникающие внутрь и наружу, – болезни бад-кан смуг-по, дму, ор, скйа-рбаб, гчон, шесть видов жара, грамс-па, кхругс-па, римс, брум-бу и лхог-па.
Книги занимали в этом мужском общежитии довольно много места. Сашок расстелил на одной из кроватей спальник, взялся за потрепанную «Тайную доктрину» Блаватской, но моментально и счастливо уснул и очнулся так же счастливо и моментально от запаха жареной картошки.
Озеро было похоже на маленький Байкал – такая же глубокая, сдавленная горами расщелина, заполненная чистой водой. За самыми дальними, уже побелевшими гольцами призрачно маячили еще более дальние, и там, на горизонте, божественно смешивался чистый белый цвет и нежнейший бирюзовый или голубой. Чем бы ты ни был занят при свете дня, взгляд тянулся на юго-восток, к недостижимой границе белого и голубого, где терялась цель великого Сашкиного похода.
Гуляя вдоль озера, Сашок наткнулся на свилеватое, истертое штормами бревно – наполовину ушедший в гальку, перекрученный ствол дерева, которое, вероятно, прожило трудную, упорную жизнь. Долго изучал узоры волнистых волокон, наклонял голову в разные стороны. Позвал Витю Карпухина.
– Глянь. Ты видишь что-то эротическое? Не торопись только.
Впереди была счастливая вечность. Поэтому они постоянно спешили в радостном нетерпении, поэтому Сашок попросил не торопиться.
Витя смотрел, но не видел. Снял солнцезащитные очки, нацепил с одной стороны бревна. Получилось бревно в очках. Он ошибся, тут не важно было – где верх, где низ, тут весь прикол был в изгибах розоватых волокон, они просто вились очень эротично. В любую сторону так вились.
Витя лег на бревно, потом перевернулся на спину, вытянулся рядом.
– Сфоткай меня на память рядом с ней! Ее зовут Галя. Галечка, Галина.
Витька был простой и чудесный, Сашок хотел бы стать таким. Естественным и простым. Отец таким был, люди его любили. Отец говорил, что для этого нужно быть здоровым, сильным (отсюда уверенность в себе), нужно быть специалистом в своей области, не жалеть себя и не дрейфить. А Сашок, по словам отца, был домашним, жалел себя и дрейфил. И главное, специалистом не был.
То, что представлял из себя Сашок, называлось у отца «жалкий тип». Таким становился человек, позволивший матери избаловать себя, человек, лишенный здорового честолюбия, позволяющего штурмовать любые твердыни, человек, у которого нет внутри железного стержня и четкой программы и который не умеет быстро и безошибочно отличать добро от зла.
Отец не жалел себя и не дрейфил. Сашок не помнил, чтоб он хоть раз отгулял отпуск полностью. За пару месяцев до смерти пожаловался, что стало трудновато забегать по лестнице на пятый этаж. Сашок гордился им и не любил смотреться в зеркало.
– Давай, Галя ждет! Снимай уже. – И Витька сделал широкую улыбку.
Поделиться книгой: