Помоги проекту - поделись книгой:
– Мария, Мария, Мария, Мария!
Мария была взрослой здоровой женщиной и, едва различимая, убегала по дороге далеко впереди. Маму спасло то, что на дорогу с поля выехало несколько колхозных подвод с сеном.
Замужество. Она родила одного за другим четверых – двух мальчиков и двух девочек. Тогда в декрете сидели не три года, а три дня. И никаких поблажек роженице: участвуй в самодеятельности, как все, ходи с лекциями в отдаленные деревни, работай с учениками в поле. А дети с кем? А с кем хочешь.
В соседях у нас жили доярка и тракторист, было у них шестеро детей. Родители целый день на работе. Самых маленьких, грудничков – близняшек, нянчили старшие, наши сверстники, и привлекали для помощи всю уличную ребятню. Мы, особенно девочки, привлекались с удовольствием: близняшки были для нас как большие куклы. Или как котята. Заворачивали в тряпки, таскали, силенок не хватало: нянькам самим едва исполнилось пять-шесть лет.
Как-то старший из соседских детей с таинственным видом пообещал нам показать «сокровище». Где хранят сокровища пацаны? Конечно, под подушкой. Отогнул ее, а там! Перекатывается десяток драгоценных серебряных шариков! Мы пытались их поймать, но живые шарики под нашим пальчиками растекались, убегали или, наоборот, собирались в один крупный дрожащий переливающийся шар.
– Откуда?!
– А градусник разбился, мамка велела веником собрать.
– Леш, меняемся, на что хочешь?!
Леша бережно опустил подушку: среди наших жалких игрушек эквивалента его сокровищу не было, и быть не могло.
Дисциплину на уроках мама держала отменную. Голоса никогда не повышала, только сверкнет отцовскими карими глазами – мертвая тишина. На протяжении многих лет ей приходили письма и открытки с Дальнего Востока от бывшего ученика по имени Леонид.
– А знаешь, – говорила она, – ведь Леня не отличался ни учебой, ни примерным поведением. Почему-то из двоечников люди получаются душевнее, сердечнее, что ли. Среди отличников, наоборот, больше таких, кто проходит и делает вид, что незнаком.
Вторую половину дома, где жили мама и папа, занимала семья военного. Как-то утром он вышел на работу, когда мама только подступалась к горе наколотых папой желтых пахучих дров. Вечером он вернулся, а у дома возвышалась длиннющая, высоченная, идеально выложенная красавица-поленница. Военный постоял, подивился. И, встав навытяжку, серьезно и строго сказал маме:
– Вас орденом можно наградить.
Итак, нас было четверо. Только в баню сносить четыре закутанные в шали и пальтишки чурочки, обмыть, обстирать, корзины с бельем перетаскать на ключ… Индезитов и Занусси тогда в помине не было. Однажды на моих глазах мама опрокинула на ноги ведерную кастрюлю с кипятком. Закричала: «Ой, ой, ой!»
Мне показалось, она так шутит, и я захохотала. И тут увидела, как ее маленькие ноги наливаются на глазах огромными прозрачными пузырями…
А еще были большой, 14 соток, огород, приготовление обедов и ужинов, скотина (кролики, гуси, куры, поросёнок, пчёлы). А еще работа, общественные нагрузки. Она закончила заочно институт, получила значок «Отличник народного просвещения» и массу грамот.
Суббота. Пельмени, крутим мясо. Кто-то читает книгу, «Охотники на мамонтов». Кто-то режет на кусочки мороженое розовое мясо. Кто-то – самое противное занятие – чистит лук. Мама готовит тесто. Потом мужчины идут в баню, мы, девочки, лепим с мамой пельмени. Лепим и поём песни. Один за другим противни уносятся в чулан на мороз.
Воскресенье – обязательно с утра разжигалась русская печь. Пеклись блины. С растопленным маслом, с яйцом, с рыжиками и луком, со сметаной. Потом угли сгребались, и русская печь становилась духовкой. Пироги: рыбный, сладкий, ватрушки. Для мамы, выросшей в голоде – это праздник, богатый стол. Для меня воскресенье, запомнилось голодным днём, когда нечего есть. Не привыкла обедать и ужинать пирогами.
Самое гадкое – очереди. Вся жизнь тогда проходила под знаком Очереди. Очереди за чем угодно: за ситцем, рыбой, мылом, крупой, школьными принадлежностями, сметаной, ботинками, зубной пастой, чаем, за молоком, яблоками, мебелью, сахаром, стиральным порошком. И конечно, за хлебом. Овощи, яйца и мясо у нас были свои.
Однажды ко мне на улице, подошла соседская девушка с тетрадкой и ручкой и спросила, сколько у нас кур и кроликов.
Я не знала и побежала к маме узнать.
– Зачем тебе?
– Просто так, – неизвестно почему соврала я.
Потом мне от мамы влетело: это шла перепись домашних животных, их тогда обкладывали налогом. Партия и правительство поставили задачу вытащить советское село из навоза, отвлечь от отсталых частнособственнических интересов, чтобы сельчане ходили бы в кинотеатры, библиотеки, чтобы заботились не о том, как набить собственный желудок, а питались бы исключительно духовной пищей.
Но это сейчас можно ерничать про партию и правительство. Наши отцы и матери не позволяли себе шутить такими серьезными вещами. Отец – историк, обществовед, пропагандист – слушал по телевизору дистиллированный вокально-инструментальный ансамбль «Самоцветы»:
Неодобрительно качал головой:
– Идеологически вредная песня. Не учит активной жизненной позиции. Что значит: надейся и жди? Девиз буржуазного загнивающего общества. Бороться за счастье надо, бороться.
Мама согласно кивала головой:
– Так, так.
Для окрестных деревень Глазов был такой же универсальной продовольственно-промышленной базой, каковой являлась Москва для ближнего и дальнего Подмосковья. И тут и там по известным магазинным маршрутам сновали по-деревенски окающие люди в телогрейках и сапогах, обвешанные авоськами и рюкзаками, спешащие на последний автобус. И мы не исключение. В ГУМ – за клеенкой, в «Юбилейный» – за апельсинами и колбасой, в тридцать третий на улице Революции – за сметаной.
Вот мама оставляет меня стеречь сумки и становится в очередь к кассе. За ней усатая городская тетка, глянцевые кудряшки на голове подняты скрученной косынкой. На брезгливом лице читается: все магазины оккупировала вонючая деревня. Одна теткина бело-розовая рука толще всей моей мамы. Господи, какая она у меня маленькая, темненькая, деревенская в своем пиджачке и платке, и почему она так заискивающе заговаривает с противной глянцевой теткой?
А ведь юная мама, пока мы не родились, была щеголиха каких поискать, мастерица. Я убеждалась в этом, исследуя содержимое большого фанерного ящика в чулане. Там были аккуратно сложены платья, сшитые и обметанные вручную – без машинки! Каждое само по себе невесомое крепдешиновое чудо с какими-то планочками и вставочками, с особенными пуговицами. Тут же жакеты и роскошные пальто – такие я разве только в кино на артистках видела.
Вслед за платьями на белый свет является рыжая муфта из мутона, со скользкой подкладкой, внутри прячутся кармашки для дамских пустячков – в Москве на премию покупала, еще Сталин был жив. Плюшевая задорная шляпа – «таблетка» с крупной янтарной булавкой и резинкой под подбородок. И туфли, и башмаки в бантиках и пряжках, на немыслимых шпильках, и резиновые ботики с полыми каблучками, отлитые нарочно для таких туфель. Жалко, что ножки у мамы, как у Золушки, а мои-то как у мачехиной дочки. Туфельки полезут разве что на кончики пальцев.
На елку мы, все четверо, не ходили без маскарадных костюмов. Когда она все успевала? А ночь-то на что? Конечно, мы и клеили, раскрашивали, но главной костюмершей была все-таки мама.
Кроила фартук для Красной Шапочки, пришивала бусы к тюбетейке Узбечки, мастерила прозрачные крылышки Стрекозе, украшала, за неимением блесток, стекляшками от битых елочных игрушек корону Золушки – это только мои наряды.
Как часто мы, современные матери, отмахиваемся от единственного ребенка:
– Какой еще костюм? Не приставай с чепухой, некогда…
Пока она не слегла, всё ее руки что-то штопали, мыли, перебирали, стряпали. Шел ее любимый бразильский сериал, а она вдруг, всмотревшись под ноги, опускалась на коленки и начинала быстро-быстро убирать с ковра невидимые соринки. Днем приклоняла голову на подушку и через пять минут вскакивала: столько дел, а я валяюсь!
Попадая в больницу (в последнее время все чаще), брала с собой ворох шитья и штопки: не понимала, как это можно праздно сидеть и болтать с соседками. Ее очень огорчало, что я высмеиваю бразильские сериалы. «Может, они и наивные, и затянутые, но в них есть главное. Они учат любить и не скрывать своей любви».
Чем больше узнаю мир, тем мельче он оказывается. Давно ли, в детстве, даже не возникал (ввиду полной несуразности) вопрос: сколько я буду жить? Конечно, вечно!
Жизнь сжимается шагреневой кожей, сужается до одного дня, до часа, до черного секундного штришка на циферблате. Произнеся или просто подумав «мама», мы все, даже самые солидные люди, на миг возвращаемся в детство. Становимся юными, а значит вечными. Вот и все, что осталось в мире по-настоящему устойчивым: мама.
МАЛИННАЯ ЛИХОРАДКА
Вот скажите, что хуже? Есть вредную еду, жмурясь от удовольствия – или полезную, давясь от отвращения? Когда малокалорийное тошнотворное нечто, приготовленное на воде без соли, организм отторгает, желудок корчится в спазмах, вопит: «SOS!» и вообще всячески сигнализирует: «НЕ ХОЧУ!» Неужели природа такая глупая, а врачи такие умные? Женщины и сторонники здорового питания, поймут, о чём я.
И всё-таки один раз в году жизнь благоволит, милостиво снисходит к нам. Ненадолго, недельки на три-четыре, когда созревает Её Высочество Клубника. Вкусная-превкусная, полезная-преполезная, кладезь витаминов и микроэлементов. Царица ягод, впитавшая в себя тепло солнца, энергию ветра, сладость воды и соки земли.
Я плотно сажусь на завтраки, обеды и ужины из клубники, молока и белого хлеба. Я не знаю, каким чудом меня обходят стороной аллергия и диарея. Отдуваюсь, отодвигаю пустое блюдо в душистых розовых подтёках, с горой зелёных клубничных хвостиков.
– Всё, – обещаю я себе каждый раз. – Всё, на этот сезон я точно наелась.
И отхожу от стола, покачивая животом, беременным клубникой месяцев на пять. Но через день, стоит мне увидеть или вдохнуть вздрагивающими ноздрями волшебный наркотический, непередаваемый аромат… Я за ним готова идти на край света, как крыса за дудочкой.
В одной ну очень стрессовой ситуации меня спасла клубника. Ситуация случилась в июне. За считанные дни я скинула 10 кило: весила 55, стала 45. Не успевала ушивать юбки и брюки. Аппетит отбило напрочь: вся еда казалась на вкус и на консистенцию как вата.
Но тут подоспела клубника, и во мне проснулся основной инстинкт. Я съела, давясь, одну клубничину. Потом вторую. А потом ела, ела, ела, пачкалась в соке, жалела себя и обливалась розовыми сладкими слезами, впервые за последнее время. Меня будто прорвало.
В одной известной пьесе главная героиня презрительно говорит другой, рыдающей: «И это напрасно. Слезами – портянку и ту не вымоешь». А вот не права Васса Борисовна, любой психолог вам скажет. Портянку, может, и не вымоешь, а душу мощно промоешь, облегчишь, очистишь. После умоешься, посмотришь на себя в зеркало («Господи, что за крокодил?!»), попудришься, глубоко вздохнёшь – и можно жить дальше.
Нынче сам юг пожаловал в наши северные широты. Теплынь, в меру дожди и много солнца. Раньше у нас как? Пройдёт ливень – и на долгие недели природа погружается в холод и мрак. Нынче тучки разбегутся – снова жара, солнышко посверкивает в благодарной мокрой, свежей зелени.
Золотисто посмуглели даже самые бледнолицые граждане. И все ягоды созрели почти на месяц раньше. В вишнях стрекочут сороки, упруго подпрыгивают на ветках, как на «тарзанках». Из малинника порскают тучи дроздов, атакующих в огороде всё мало-мальски красного цвета. Их не отпугивают чучела, фольговые вертушки, трещотки, шуршащие занавески из магнитофонной ленты и прочие чудеса людской изобретательности. Кто-то раскладывает в грядках крашенные в красный цвет камушки. Дескать, долбанёт со всей дури дрозд – и клюв набок. Не помогает.
Но вот скользит по земле большая крестообразная тень ястреба-тетеревятника в низко бреющем полёте. Он, как угрюмый пастух, хозяйски облетает свои владения. Вот только его подопечные совсем не рады такому вниманию, притаились, враз наступила мёртвая тишина. Даже сороки попрятались в застрехах. Идёт игра в «Умри-замри-воскресни».
…Малины хватает всем: людям, дроздам, горячему белому ветру, после которого землю под кустами устилает ковёр из крупитчатых волосатых, пузатеньких ягод. Шлёп, шлёп.
Малину в таких количествах, как клубнику, не съешь. Я её замораживаю в контейнерах. Зимой бросаю в блендер, туда же отправляю парочку бананов, туда же кружку молока. Не знаю, как назвать смесь: коктейль? смузи? мусс? На вкус вроде магазинного йогурта, только гораздо полезнее, дешевле и вкуснее. Очень, очень рекомендую.
Собирать малину и ухаживать за ней – одно удовольствие. Сорняки выпалывать не нужно: малина сама кого хочешь сожрёт. Осенью, когда уже прихватило морозцем, вырезаешь старые прутья. Только что малинник стоял запутанный, неопрятный, полёгший – и вот он же: выпрямившийся, чистенький, прозрачный, зеленеет крепкими молодыми побегами.
– Видите, а хныкали, что рано разбудили. Вон сколько народу нас опередило, лежебоки.
Действительно, вдоль песчаной дорожки, сворачивающей с большого тракта, уже валяются велосипеды, притулились мотоциклы с колясками и без, и даже отдельно и гордо стоят несколько разноцветных «москвичей» и «лад».
И пока мы ехали, по обочине бесконечно тянулся безлошадный люд с корзинками, бидонами, вёдрами. Настоящая малинная лихорадка!
Вот нас обгоняет мотик, увешанный гроздьями людей. В коляске сидят две хохочущие женщины, одна на коленях у другой. На самом мотоцикле уместилось пять человек(!). Считайте: водитель, пассажир на заднем сиденье, ещё щуплый гражданин ухитрился втиснуться между задним и водительским креслами. На баке сидит девочка, моя ровесница, вцепившись в основание руля. А сбоку на подножке непонятно вообще на чём стоит и за что держится парень-акробат с развевающимися на ветру длинными, по моде, волосами, и что-то кричит в ухо водителю.
Весёлый мотоцикл, приседая под тяжестью, обдаёт нас клубами пыли и скрывается. У гиббд-шника бы при этом зрелище случился инфаркт.
Малины хватало всем, обирали – только белые сосочки в листве торчат – а наутро снова красным красно! Рядом находился леспромхоз, на сотни километров тянулись заросшие малинником вырубки. Люди бродили как в гигантском зелёном лабиринте, перекликались, аукая, чтобы не потеряться.
Через несколько лет нас, школьников, будут привозить сюда сажать сосенки: чахлые жёсткие травинки, больше похожие на хвощи. Разбивали на пары: мальчики со всей силы вонзали заступы с острыми узкими штыками в хлюпающую водой весеннюю землю и раскачивали. Девочки в образовавшуюся щель быстро совали саженец. Ещё меткий удар заступа – сосенка надёжно зажата в земле. В общем, довольно опасная работа, представляю, какой шум бы подняли нынешние родители: одно неверное движение, и можно остаться без руки. А у нас как-то обходилось: мы были деревенские дети.
И однажды мне в пару попадётся двоечник и хулиган Сашка. Ладно бы он был симпатичный двоечник, а то маленький, худенький. Фу-ты, не повезло! Но не молчать же целый день. Мы заговорим, представьте себе, о книгах. И выяснится: Сашка запойно читает! Я ему признаюсь, что не люблю Горького: мне он кажется нудным и тяжёлым человеком.
– А ты заметила, у него слишком много знаков препинания? Пожалуй, даже избыток. Тире, точки с запятыми, многоточия… Очень утяжеляет текст, – небрежно скажет Сашка, этот двоечник и хулиган, у которого по русскому и литературе слабенькая, с натяжкой, троечка.
Увы, Сашка из запойного читателя превратился в запойного пьяницу. Не разглядела учительница литературного таланта: а может, в нём погиб великий критик.
Собирать малину приятно, если она крупная и её много. Да вот беда: ягода быстро оседает, какие-то бездонные банки, никак их не наберёшь. Мы с братом хитрили: прижимали отверстия банок к чистому большому лопуху, хорошенько встряхивали – и бегом к папе, пока ягоды снова не уплотнились: высыпать в десятилитровое пластиковое ведро, которое он носит на широкой перевязи на шее. Ну и шея у папы, крепкая, красная, а мы-то носим на верёвочках литровые банки – и то тяжело. Получим свою порцию похвалы – и снова на малинную охоту.
Филонили иногда, растянувшись на траве. Подслушивали, как красивые акающие городские тётеньки разговаривают между собой.
– Представьте, как деревня изменилась! Свекровь рассказывает: раньше уйдёт, дверь прутиком подопрёт – никто не зайдёт. Ни-кто! На калитку верёвочную петельку закинет – и всё. А сейчас засовы, замки… У свекрови старый чайник из стайки украли, представляете?
– Да, да, ужас!
– А молоко? Раньше соседка корову держала. Свекровь ей пустую банку на столбик поставит, рублёвку ею прижмёт. Хоть весь день рублёвка пролежит – никто не возьмёт. Ни-кто! А нынче попробуй оставь. Молоко не выпьют, так деньги унесут.
– Ужас, ужас, и не говорите!
Бывает ли когда-нибудь время, которым довольны граждане?
А к вечеру какое наслаждение сесть под кустами, скинуть растоптанные башмаки, вытянуть истомившиеся ноги. Потихоньку смолкает оркестр усталых солистов-кузнечиков, оглушительно, сухо и звонко стрекотавших весь день: будто песок с шорохом неутомимо сыплется из гигантской воронки.
Солнце дымным красным угольком катится к западу, а запах! Как если бы в воздухе разлили тягучее сладчайшее малиновое варенье. Так пахнет, когда мама ставит в остывающую русскую печь противни с малиной – сушиться. Вот и все мы будто сидим в огромной, дышащей жаром духовке, старательно пропекаемся вместе с малиной.
Можно влезть на высокий пень, чтобы поискать мамин жёлтый платок и папину синюю кепку. На сколько глаз хватает, тонут, дрожат в белой знойной дымке заросли малинника и розово-лилового кипрея.
Я наломала целые кипрейные охапки: дома высушу, зимой будем лечиться от кашля. После того, как мне в руки попалась книга «Лекарственные растения нашего края», я готова лечить даже наших собаку и кошку. Стены и потолок в сенях увешаны пучками трав. Душица, мята, подорожник, аптечная ромашка, зверобой. Кошачья лапка – лечить мамину поджелудку, клевер – для папы, у него побаливает сердце…
В гости приезжает тётя, мамина сестра, и я слышу, как они хвалят меня в два голоса: «Молодец, врач в семье растёт». От удовольствия у меня горят уши.
А пока мы вениками из кипрея обмахиваемся от комаров. Вкусно пахнет бензиновыми дымками от отъезжающих с треском, один за другим, мотоциклов. Взметнётся белая тёплая мягкая пыль – и тихо осядет. Один за другим неслышно исчезают велосипедисты, прочно приладив на багажниках бидоны.
Городские готовятся к ночёвке, чтобы не гонять туда-сюда больше сотни километров. Завтра встанут затемно, намалинничаются ещё досыта – и скорее домой перерабатывать малину, чтобы не прокисла. Морозильников-то ещё нет.
А пока они сооружают шалашики, ставят в тенёчек тяжёлые эмалированные и пластиковые вёдра, заботливо завязанные марлей в кровавых пятнах. Женщины перекрикиваются, хлопают крышками багажников, достают снедь. Мужчины несут воду из студёного ручья, разводят костёрчик. Огня почти не видно в плавящемся от жары воздухе.
– Мама, а давайте тоже переночуем здесь! – осеняет меня.
– Здравствуйте, вот новости, мы рядом живём. Завтра приедем.
– Завтра, ты обещала, будем отдыха-ать! Опя-ать противная малина! Обма-анщица!
Усталые мужики окунулись в ручей, крякают, фыркают, оживлённо побрякивают стеклянными посудинками, предусмотрительно охлаждёнными в том же ручье. Папа покашливает, косится и торопит нас домой.
Поделиться книгой: