Темная сторона неба

Она долго и пристально разглядывала меня.

— Ну да, боевые дружки, — повторила она. — Спокойной ночи, командир.

Я подождал, пока она повернет за угол, затем прислонился к стене и прикусил сигарету.

Из бара вышел мистер Хертер, этот человек тысячи достоинств. Он смерил меня пристальным взглядом и стал подниматься в отель. А я все стоял, прислонившись к стене.

У этой девушки в голове крутятся какие-то идеи, она тут не просто камерой щелкает. Если уж дело коснулось её, в ней помимо головы и ещё кое-что есть. Я огляделся. В холле никого не было. Я бросил окурок в литую бронзовую урну и вышел на уличную прохладу.

Я не торопясь возвращался в свой отель и на полпути к нему остановился выпить кофе в уличном кафе на Стадиу.[4] Мне и кофе-то не хотелось. Вот утром я с удовольствием. Все-таки у меня не хватает тренировок с бутылкой, не как у Кена.

Когда я вернулся в свой отель, хозяин сидел на парадных ступеньках и болтал с одной из жриц Афродиты с площади Омония. На девице была черная узкая юбка. Хозяин указал пальцем на дверь и сказал:

— Ваш друг…

Девица повела бровью, желая показать, что она пока ещё при исполнении, если меня это интересует. Я поблагодарил их обоих и ушел.

В коридорах ещё было полно света. Часть любого отеля в районе Омонии никогда не спит. Сюда относятся и мужчины, которые, полураздевшись, валяются на кровати, уставившись пустыми глазами на дым у потолка. Двое-трое таких есть в любом дешевом отеле любого города мира. Они всегда там, и их можно не спрашивать, что они делают, потому что ответ заранее известен. Они тут, потому им негде больше быть.

Под дверью Роджерса света не было. Я захлопнул дверь своего номера, открыл окно и плюхнулся на постель. Через открытое окно в комнату проникали приглушенные звуки улицы, по потолку ходили отблески света. Я закурил и стал следить за ними.

Через некоторое время я встал, разделся и снова лег, закурив новую сигарету. Когда я посмотрел на потолок, она была все ещё там.

Та «Дакота». Я видел её то в ржавом ангаре на развалившихся шасси, то на дне зеленого залива, наполовину занесенную песком, то безжизненно замершей посреди бескрайней пустыни. Но где бы я ни видел её, я знал, что находится в ней. Это два ящика из-под боеприпасов. А в них — краденые драгоценности — бриллианты, сапфиры, изумруды, рубины, жемчуга. И все это в шикарных золотых оправах. Да пропади оно пропадом золото. Выломать все это из оправ и отнести камни одному знакомому человечку в Тель-Авиве. А потом можно изображать из себя богатого американца и говорить шеф-повару в ресторане, что оторву ему уши, если тот положит мало полыни в такой-то соус.

Я соскочил с кровати, подошел к окну и посмотрел вниз на улицу, втягивая в себя прохладный воздух. Мне стало тошно за себя: есть много разных способов неплохо провести ночь в дешевом отеле, и самый худший пялиться в потолок и предаваться мечтам.

Люди, которые валяются на постелях и пустыми глазами смотрят в потолок, одержимы такими же мечтами. Если собрать все мечты дешевого отеля в районе Омонии в одно целое, то их хватит, чтобы позариться на «Стандарт Ойл». Все только и мечтают что о богатстве. В дешевом отеле всегда есть такие же дешевые женщины и выпивка, но есть только одна цена, которую надо заплатить, чтобы стать миллионером.

Я швырнул окурок на улицу и увидел, как огонек разлетелся на искорки, яркие, как рубины.

4

Утром мне было плохо, но не хуже, чем следовало ожидать. Я побрился с холодной водой, одел форму, но не самую хорошую, и пошел в кафе поблизости, где должен был встретить Роджерса. Мы взяли по йогурту, хлебу с маслом и джемом и кофе, целое море кофе.

Он подождал, пока я выпью пару чашек, затем спросил:

— Что случилось вчера с твоим другом Китсоном?

— Ничего, спать ушел.

— Господи, что же он нес вчера. — Он усмехнулся в свою чашку. — Он всегда так, когда напьется?

— Кен был вполне в порядке, — ответил я.

Роджерс поднял глаза на меня.

— Но ты же не поверил всему этому, правда?

— Ты никогда не летал в Индию, а мы с Кеном летали.

— Я и золотых часов на Оксфорд-стрит не покупал.

Мне следовало бы на это пожать плечами и уйти, но я этого не сделал.

— Это далеко не самая странная история, которых я наслышался о временах Раздела, — сказал я. — И некоторые из них, я точно знаю, правдивые.

— Да, но два ящика сокровищ… Это ж за миллион. Слышал я о «сказочных богатствах Востока», но чтобы…

— Два ящика — это ещё ерунда. Там целые комнаты, залы.

Роджерс не отрываясь стал смотреть на меня. Я продолжал:

— Между войнами некоторые их принцы приглашали ювелиров с Бонд-стрит, чтобы те оценили их камешки. Я однажды встречался с таким человеком, который ездил туда по такому делу. У человека за спиной было двадцать лет работы, но и он не знал, как оценить их богатства. Он просто никогда до этого не видел ничего подобного, он не знал, какой мерой это оценивать. Имей в виду, это тебе не какая-нибудь кучка арабов с их нефтяными скважинами, это тебе не гараж с «кадиллаками» и полная кухня танцовщиц. Они три тысячи лет владели шахтами, откуда выгребали камни и золото. Это же целые горы.

Роджерс настороженно и внимательно впился в меня взглядом.

— Ну и что со всем этим делать? — сказал я. — Куда это тратить? У этих ребят уже все есть. У них цивилизация, может быть, подольше греческой. У них есть поэт не хуже Гомера, который писал про те же времена, что и Гомер.

— У них и войн всяких, и восстаний — тоже хватало, — заметил Роджерс.

— Было, конечно. Но они имели древнюю цивилизацию. Раз в двадцать лет они немножко резали друг друга — ну и что? Бриллианту что сделается от войны? Может перейти от одного к другому. Все равно он там остается.

Я попросил ещё кофе и закурил.

— Драгоценности — это хорошее средство богатеть, — продолжал я. — Мы на Западе это недооцениваем. Мы предпочитаем землю, недвижимость, компании. А у тамошних ребят все это было уже потому, что они были принцами. Вот они и занимались драгоценностями. Ты когда-нибудь думал о драгоценностях?

Пока мне несли кофе, я дал ему подумать о драгоценностях. Официант взял у меня деньги, пересчитал их и криво усмехнулся, взглянув на крылья у меня на груди. Считается, что пилоты — богатые люди.

— Бриллианты, — поучительно произнес я, — это великая вещь. Это почти что самая устойчивая форма богатства. Не ломаются, не горят. В цене не теряют. Когда на биржах все летит, с ними ничего не происходит. И никаких бумажек на них не надо. Положил пригоршню в карман — вот ты и богатый человек. Все так просто.

— Пока тебе не дадут по башке чем-нибудь тяжелым, — задумчиво произнес Роджерс, — и не очистят твой карман.

— Правильно. Вот почему они и боялись Раздела. Сложилась такая ситуация: мусульманские штаты с правителем-индуистом, индуистские штаты с правителем-мусульманином. И вот наваб и был одним из них. И когда настал Раздел, пришло время бежать — вместе с награбленным. Некоторые не сделали этого. И многим их тех, кто поменьше, поперерезали глотки, а камешки пошли по базарам. Но шишки покрупнее заранее побеспокоились, чтобы смотаться.

Я глотнул кофейку и подивился самому себе: надо же, в половине девятого утра, в афинском кафе, давать уроки истории.

— Вот туда и слетелись летчики. После войны много народу из королевских ВВС слонялось по Индии, пытаясь найти работу в воздухе. И мы с Кеном на пару. Ко времени Раздела обе стороны начали строить авиамосты, перебрасывая беженцев туда и сюда. И обе стороны очень беспокоились за своих принцев — чтобы их богатства не достались другой стороне.

Сделав глоток кофе, я продолжил рассказ:

— Британское правительство, не в открытую, но поддерживало обе стороны в этом. Если бы малая часть этого выплыла на открытый рынок, то южноафриканскому рынку бриллиантов пришлось бы туго. Вот и летали самолеты, перевозя принцев и их сокровища. Ну, некоторые ввозили при этом и оружие. Так вот, это добро возили полными самолетами. «Даки», «Ланкастеры» брали за раз груз весом в четыре-пять тысяч фунтов. Жемчуг, бриллианты, золотые слитки. В общем, масса всего. Слетают — и опять.

Роджерс не спускал с меня глаз.

— И ты тоже перевозил?

Я отрицательно покачал головой.

— Это была очень специальная работа. Я в основном перевозил самых обычных беженцев. Но я знал некоторых из ребят, которые возили драгоценности. И они знали, что именно они возят. По пятьсот фунтов стерлингов за туда и обратно.

— Представляю, при каких они деньгах сейчас сидят.

— Это были такие ребята, они не особенно копили их. В любом случае, это была всего лишь честная цена за ту работу. Летали они на старых железках, никакого сервиса, полосы — самодельные, а другая сторона ещё и постреливала по ним в воздухе. Эти ребята не хотели умирать богатыми. Они пропивали деньги.

Роджерс медленно потянулся за кофе.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, это хозяйство было там, потом переехало. А теперь что? Что со всем этим сделалось?

— Ничего. Там оно по-прежнему. У принцев. Если кто попал в руки толпы со своим богатством, то оно выплыло на базар. А кто благополучно переправился, тот так и живет с ними, и правительство их не тронь. Бриллиант — это вещь. Никакой национализации. Единственно, что можно — это треснуть человека по башке и забрать бриллиант. А твое родимое правительство не может сделать этого. Вот и лежат бриллиантики в дальней комнатке, под замочком.

— За исключением, — медленно произнес он, — двух ящиков.

— Да, — согласился я, — за исключением их.

Роджерс немного подумал, потом произнес:

— Только трудновато поверить, чтобы они, при таких богатствах, не могли поставить человека, который бы проследил за отправлением сокровищ.

— Правильно.

Он взглянул на меня и добавил:

— Так что это малодостоверный рассказ.

— Правильно, — снова согласился я. — Все, что я говорю — это могло случиться. В той обстановке. А конкретная история может оказаться и выдумкой.

Роджерс кивнул. Ему словно легче сделалось от этой мысли. Это ему больше подходило.

Я разделался со своим кофе.

— Ты лучше сходи и посмотри, нет ли телеграмм, — распорядился я. Увидимся в аэропорту.

5

Я ещё недостаточно пришел в себя, чтобы связываться с афинской телефонной сетью, а контора Микиса находилась всего в нескольких сотнях ярдов отсюда, так что я направился туда посмотреть, не нашлось ли у него какого груза почище.

Контора разместилась в двух комнатах над магазином велосипедов по дороге к Национальному музею. Надо было подняться по узкой и темной каменной лестнице, повернуть направо, постучать в большую деревянную дверь и услышать возглас секретарши, переведя его как «войдите».

На сей раз ответа не последовало. Я подождал и повернул входную ручку. Дверь открылась, и я вошел.

В комнате стоял тот же запах пыли, что и до этого, месяца четыре назад. Никто, похоже, не прикасался к ряду коробок с делами, стопкам неподшитых листов бумаги и гроссбухам, сложенным вдоль правой стены. И пыли не снимал.

Большой темный стол посреди комнаты был завален всякой всячиной, но за ним никого не было. Я направился к двери, которая вела в следующую комнату.

Но не успел я потянуться к ручке, как дверь открылась и показался Микис. Несколько мгновений он стоял с озабоченным выражением лица, потом на нем появилась улыбка.

— Командир! Как я рад тебя видеть! Прошу, заходи.

Он быстро развернулся и, не успел я войти в комнату, прошел за свой стол. Пока я разворачивался, чтобы закрыть за собой дверь, быстро открылся и закрылся ящик стола.

— Садись, садись. — Он показал мне рукой на старое, потертое кожаное кресло и сел сам за стол. Я подвинул поудобнее кресло, пристроил фуражку на угол стола и тоже сел. — Извини, — он махнул рукой в сторону двери, — Мария ушла по мелкому поручению. Что я могу сделать для тебя? Как ваш самолет, в порядке?

— Не совсем. Но к обеду будет. Тебе вчера передали, что я звонил?

— Да. Так ты не поменял мнения насчет того груза?

— Извини, Мики. — Я отрицательно покачал головой.

— Уверяю тебя, там никаких проблем. Все в лучшем виде. Я такое дело не отдал бы кому попало, только человеку, которого знаю и которому доверяю.

— Не сомневаюсь. Но пока что это не для меня. А у тебя там в книгах больше ничего нет?

— Ничего, совсем ничего. — Он махнул рукой в сторону наваленных на столе бумаг. — Козы, коровы, помидоры, техника для сельского хозяйства, запчасти. Ничего авиа. В Греции народ бедный. А что говорит мистер Хаузер?

— Насчет чего? Этого груза?

Микис кивнул.

— Не знаю пока, — ответил я. — А мне это и не важно. — Я встал. Значит, больше ничего?

— Ничего. — Он с серьезным видом взглянул на меня. — Ты его не расстроишь?

— Хаузера? Он всегда расстраивается, когда мимо него проплывает доллар. Но он ещё больше расстроится, если я загремлю в какую-нибудь тюрьму. Это ведь отразится на его репутации.

Он досадливо кивнул.

— Мне жаль, что я ничего не могу сделать для тебя, командир. — Потом он достал из левого нижнего ящика стола представительскую бутылку узо. Он плеснул немного узо в два стакана, потом взял с полки графин, добавил в стаканы воды и передал мне мой стакан.

— Будем здоровы, командир.

Я поднял стакан и отпил немного. Я не особый любитель анисовых водок, но Микис налил мало и хорошо разбавил водой. Допив остальное одним глотком, я обошел стол, чтобы поставить стакан к бутылке. Быстрым движением я открыл ящик стола. «Беретта», калибр 7,65 миллиметра, лежал поверх вороха бумаг.

Я задвинул ящик обратно. Должно быть, он держал пистолет в руке, за спиной, когда подошел к двери посмотреть, кто к нему пришел.

— Тебе нужно заняться бизнесом почище, — посоветовал я. — Нервы крепче будут.

То ли с досадой, то ли с беспокойством, а скорее всего с разочарованием во взоре проводил он меня.

Секретарша вернулась. Этой я ещё не видел. Микис любил менять секретарш раз в несколько месяцев. Или секретарши любили менять Микиса. У него были свои доморощенные теории о служебных отношениях.

Эта была маленькая, темнокожая, пухленькая брюнетка, курчавая, как пуделек. Она, кажется, вздрогнула, увидев меня. Она проводила меня взглядом широко раскрытых темных глаз, а рука её застыла в момент выдергивания листа бумаги из допотопной пишущей машинки.

Нервная работа была в агентстве Микиса в это утро. Видать, у хозяина и ночь выдалась не из спокойных. С широкой улыбкой на лице я вышел за дверь.

6

Роджерс все ещё шлялся по городу в поисках афинского сувенира для своей швейцарской толстухи-подружки. Я снял с себя в самолете форму, одел комбинезон, потом взял стеклянную емкость и слил топливо из правого бака. Когда оно отстоялось, то на восьмую часть дюйма в нем оказалось добротной турецкой воды. Я пристроился к правому двигателю, снял нужные обтекатели и занялся фильтрами карбюратора.