Сказки чужого дома

Конечно, в конце концов Единство выиграло, как и всегда. Победило и ушло, оставив крохотный кусочек перешейка мертвым и почти обезлюдевшим. Обезрыбевшим, обескровленным и даже обесшумленным.

Все враги Синедриона остались здесь.

Всем врагам Синедриона хватило тут места.

Под водой.

В песке.

Говорили, что сотни кораблей стоят там, в глубинах, рядами, и ловцы жемчуга иногда видят в вязкой соленой мути их так и не сгнившие, совершенно целые, ждущие чего-то силуэты.

Говорили, что сотни самолетов лежат в песке один над другим. Их никто никогда не выкапывал. Просто пару раз они сами ненадолго показывались, чтобы вскоре исчезнуть.

Поэтому место и назвали – бухта Мертвых Крыльев.

Хотя некоторые величали его немного иначе. Старым, давно не использующимся в Син-Ан словом. Кладбище.

Кладбище самолетов.

Ведь все они были почти мертвы, поедены дрэ, но почему-то…

– Вы здесь, – прошептала девушка и широко заулыбалась. – Я знаю, что вы здесь. И что вам скучно. Может, я смогу что-то с этим сделать.

На макушку упала капля. Песок перед девушкой зашевелился, осыпаясь в разные стороны. Она ждала. Наконец, настойчиво толкая ее ладонь вверх, показался проржавелый металлический нос. Девушка поднялась и отступила.

Самолет был маленький. Одноместный. По конструкции примерно как тот, что собрала Тэсси. Когда он вылез, девушка догадалась, что внутри есть кое-что еще.

– Скелетик, – почти пропела она.

Фигура, обтянутая обрывками не сгнившего спрессованного тряпья и легкой кольчуги, была вдавлена в спинку сидения пристежными ремнями. Лишившись опоры, спрятанная под шлемом голова свесилась вбок. Она удерживалась на шее каким-то чудом.

Самолет стоял на песке недвижно и молча, хотя девушка почти не сомневалась: живая вещь может говорить. Намного лучше, чем покойный хозяин, по крайней мере, сейчас. Хотя если постараться…

В животе неприятно заурчало, и девушка вздохнула. Что ж, все ясно. Лучше поскорее заняться более важными и срочными делами, пока какой-нибудь горожанин не надумал вылезти на прогулку к пляжу. Конечно, в этом месте никогда особо не ходили, но…

– Спи.

Самолет начал плавно погружаться обратно. Вскоре берег стал гладким, как раньше. Пленники уснули.

Зарядил дождь, сырой запах которого тут же смешался с запахом моря. Девушка махнула рукой рыцарю, подозвала рогатых зайцев и лениво побрела к городу. Босые стопы оставляли ровную цепочку неглубоких следов. Ву Ва'ттýри всегда ступала чрезвычайно легко.

* * *

В городке на мокрую гостью не обратили особого внимания, потому что лило уже по-настоящему. Она беспрепятственно разыскала места, которые были ей нужны. Благо, они располагались рядом, разделенные лишь кривой мостовой.

Гостиница была пятиэтажная, но все равно какая-то маленькая, грязная, косая. Изнутри она все же оказалась получше: Ву досталась теплая комната наверху, с очагом. Первое, что девушка сделала, – начала набирать ванну. Вода была ржавой, но горячей. Ванна напоминала корыто и каким-то образом успела зарасти мхом и лишайником. Хотя вряд ли это могло чем-то грозить, тем более, ей.

Девушка полностью разделась и кинула скомканное тряпье в углу, оставив только ракушку на шее. Пока вода наливалась, Ву стояла у окна. Вид открывался на улицу напротив. На мастерскую ло Илáйи Канкагóра, старого резчика по дереву, который, говорят, продолжал поставлять красавиц и уродцев для фронтовых судов алопогонных и благодаря этому расчудесно жил даже в захолустье. С ним можно было повидаться… но не сейчас. Сейчас все могло подождать. Ву довольно потянулась.

Если смотреть выше, то можно было увидеть еще больше неприглядных домов, а если взять подзорку, – то и лес, и опустошенное черное поле… и кусок уходящей далеко вперед блестящей железной дороги. Да, далеко… но никто из нынешних горожан, скорее всего, не представлял, насколько далеко на самом деле они уходят – эти рельсы. А вот Ву знала. Она помнила.

Хорошо помнила, как маленькая девочка – она сама – летела на большой птице. Распласталась, прижавшись к ее покрытому перьями телу и оставляя свои тайны все дальше. Летела под хлесткими ударами ветра, став с птицей единым целым и прося только об одном.

Подальше. Подальше. Подальше, до того как их убьют!

Но она все же это увидела. Заблудившись, а может, направленная особенно злым ветром, птица пронесла Ву над этой железной дорогой.

Над местом, где алопогонные травили Зверя. Как раз когда все это происходило.

Она запомнила. Ей было целых пять, а голова у нее работала на все шесть, а то и семь юнтанов. Наверное, поэтому у нее все получалось, поэтому многие ее выделяли. Например, красивый черноволосый мужчина, который приезжал чаще других и которого она всегда ждала. Пожалуй, она в свои пять даже была в него немного влюблена, хотя у него имелась женщина, которая ждала выводок. Влюблена в его шелковый платок, в голубые глаза, в красивейшие пальцы…

Ву встряхнула головой. Неважно.

Он возлагал на нее большие надежды, как и на остальных. Она, даже маленькая и очарованная, предпочла их не оправдать. Улетела. Скиталась по миру. Запудрила мозги седоволосому, вычтя у себя несколько юнтанов и затерявшись среди детей. И все было так… здорово. Пока не пришел туман. Снова туман.

Погружаясь в воду по самый нос, Ву умиротворенно зажмурилась. Славно. Она вернулась. Почти домой, по крайней мере, до дома не так чтобы очень далеко.

И у нее есть несколько взаимоисключающих планов и желаний. Выбор зависит только от ее собственного настроения.

Часть I

Кигнолла

1. Бумажные мыши

Лить с неба начало уже на середине пути, и, возможно, дождь собирался еще долго провожать Белого Оленя. Капли проворно бежали по стеклам, вид застилало мутно-серой дымкой. Казалось, сырые коконы окутали каждое дерево проносившейся мимо лесополосы.

А ведь остаток первого дня поездки, первая ночь и утро были ясными, светлыми. Зуллур щедро пригревал, сестры танцевали в Небесном саду и играючи указывали путь. Убегающий за окнами Перешеек, океан, да и мир в целом – все выглядело приветливым и дружелюбным.

– Мне уже кажется, надеяться не на что. Наш народ… ему всегда немного не везло. Мне – так точно. Прости, Лáскез. Я принесу тебе несчастье.

Тáура свернулась калачиком на койке и подложила под щеку ладонь. В таком положении она пробыла почти весь предыдущий день, отказалась идти в ресторанный вагон, не соблазнилась ни рыбой, ни другими вкусностями, которые Ласкез ей принес. Он не был удивлен: уже знал, что после сильных потрясений шпринг становятся такими: вялыми и безразличными, будто тихонько угасают изнутри. Потом – видимо, преодолев себя, – кошки возвращаются к нормальному настроению. Оставался один вопрос.

– Что тебя грызет, Таура? – Он постарался улыбнуться. – Я вообще даже рад, что вместо этой странной Евы…

– А если ее убили? Если их всех…

Ласкез смотрел в большие, влажные зеленые глаза. В них читался страх. Страх не исчезал из этих глаз ни разу за все время путешествия. С того самого мгновения, как Ласкез заметил на перроне широкоплечего черного шпринг с подпалинами на ушах и хвосте… голубоглазого… в форме. Поколебавшись, Ласкез спросил:

– Тот тип. Алопогонный, который подошел поболтать с Джером, когда поезд уезжал…

Порванное ухо Тауры нервно дернулось.

– …мне на миг показалось, что ты его испугалась. Именно его. Думаю, мы удрали уже достаточно далеко, чтобы я мог спросить…

И начать думать. О том, что вышестоящий Ронима носит теперь другую форму. О том, что, может быть, зря не слушал Тэсс.

Мысли тревожно зашевелились в голове. Ласкез едва не взвыл в голос, проклиная весь свет разом. Так ждать, верить. И дать всего-то одному плешивому коту разбавить это ожидание, эту детскую веру страхом.

– Ты тоже узнала его. Так?

Таура приподнялась и тяжело вздохнула.

– Да. Он прилетал на остров с серыми. Но дело не в этом. Просто…

Ласкез припомнил. Тэсс говорила что-то… странное. Про туфли, и еще про какие-то сомнительные пошлые комплименты, которые, как Ласкезу казалось, должны девчонок радовать, а не пугать. Уж точно – не пугать настолько. Чтобы отчаянно запрыгнуть в поезд, на котором ты и вовсе не собиралась ехать. Чтобы впиваться в плечо, прятаться, дрожать и…

– Он схватит меня. Мне вдруг показалось, он сейчас схватит меня. Именно меня, и не из-за нашего дела, не из-за управителя или бедняжки Евы, а просто потому, что я…

Она запнулась, покраснела и прикрыла лицо. Подумав, Ласкез осторожно закончил за нее:

– Потому что ты… красивая?

Шпринг уткнулась в подушку. Ее уши уже не подрагивали. Она просто лежала неподвижно и молчала.

– Я боюсь таких, – наконец пробормотала она. – Они… такие… все время напоминают мне, что я больше не ребенок. Что мир очень большой и полон взрослых. Опасных взрослых. Жестоких.

Ласкез сдержанно кивнул. С подобными нехитрыми вещами он смирился давно. Задолго даже до того как у него начали пробиваться волосы на подбородке. Наверное, прямо в тот самый день, когда…

Роним, не улетай!

Ласкез моргнул. Потер переносицу. И пообещал:

– Я буду тебя защищать. И…

…Роним тоже. Надеюсь.

Этого он не произнес. Шпринг посмотрела на него, робко улыбаясь уголками розовых губ.

– Ты такой милый.

Он смутился и поспешил добавить:

– А ты подруга Тэсси. И моя. Ты же знаешь, мы тебя любим.

Она села, обняв колени, и заулыбалась шире. Ласкез протянул руку к раздвижному столику и взял разговорную тетрадь. Зашелестел страницами, считая: осталось больше половины. Больше половины пустых листов.

– Постарайся приободриться, – не поднимая взгляда, посоветовал он. – Сомневаюсь, что мы сделаем что-то полезное, если ты будешь лежать и грустить. Вряд ли кому-то поможем.

Она кивнула. Ласкез заметил, что девушка разглядывает листы бумаги.

– Что?

– А ты…

Таура потупилась и дернула ухом.

– Да?

– Ты не мог бы…

Ласкез отлистал две страницы назад и нашел ту, где писал о лапитапах и дóги. Дальше были записи о барсуках, о Выпуске алопогонных, о Дѝте, но та – последняя под Кровом – привлекла его внимание. Внутри него словно натянулась струна.

– Сделай мне мышку. Как в детстве. Ты складывал такие здоровские игрушки из старой бумаги. Помнишь?

Он удивленно посмотрел на нее. Шпринг спряталась за собственные растопыренные пальцы.

– Ладно, не надо. Я так… чокнулась, наверное. Просто подумала, что это меня бы успокоило.

– Без проблем, – поспешил заверить ее Ласкез.

Он вправду делал бумажные фигурки: птиц, лодки, флюгеры и самолеты. Для Тауры один раз создал целый десяток разноцветных мышек, которых шпринг развесила на нитке у окна комнаты. Она обожала эти игрушки, пока однажды во время празднества Перевéяния кто-то случайно не подпалил гирлянду.

– Только вспомню, как…

Он не глядя вырвал два листа и начал складывать. Пальцы вспомнили нужные движения быстро, а еще почти сразу пришло чувство странного умиротворения. Первая мышь получилась белая: единственная строчка, «волки боятся рогатых зайцев», оказалась на внутреннем сгибе. Ласкез не сразу заметил, что испортил именно этот лист… а осознав, подумал, что, возможно, поступил правильно.

Вторая, бело-синяя мышь была густо исписана фактами о Такатане. Ласкез отогнул фигуркам хвосты, ручкой подрисовал носы и глаза. Поставил игрушки на стол. Таура тут же схватила их.

– Благодарю… они чудесные.

– Ерунда.

Ласкез тоже невольно улыбнулся. Она всегда казалась ему немного смешной – эта девчонка. Смешной, нелепой, но, наверное, лучше всех на свете подходящей для хмурой, вечно озабоченной, ответственной Тэсси. И эту девчонку нужно было как-то уберечь. От всего. Неизвестно, от чего именно, но надо.

Поезд громче застучал колесами. Кажется, ему нравилась горка, по которой приходилось взбираться. Потолочные огоньки, закрепленные на металлических штырях, слабо покачивались, бликовали золотым. Листы тетради были хорошо видны. Ласкез перевернул еще страниц десять назад. И еще десять. Вернулся далеко-далеко в прошлое, стал читать.

«В книгах люди идеальные. А ты настоящий. Живой. И дружишь со мной».

«Ну… какому взрослому это надо – дружить с глупым мальчиком, который даже разговаривать не умеет?»

«Я, наверное, даже не представляю себе, каково это – быть настоящим сыщиком. И жить в Большом мире».

Так они общались: Ласкез писал, Роним отвечал вслух. Отвечал на все. Сейчас, вспоминая, Ласкез удивлялся, как детектив находил ответы даже на несусветные глупости, вроде этих. Потеряв голос, а вместе с ним часть себя, Ласкез спрятался от мира за книгами. И смог выбраться только к этому почти чужому человеку. А выбравшись, лип так настырно, что сам на месте сыщика быстро бы себя послал куда подальше. Записи – разные, о разных вещах, – на самом деле говорили об одном: «Не бросай меня. Помоги мне. Спаси меня». Роним спас. Даже уехав и не написав ни одного письма.

– Он хороший. Тэсси не права.

Ласкез снова поднял глаза. Таура кончиком пальца гоняла мышей по столу.

– Что…

– У меня есть интуиция. Она работает. Мы же умнее вас, забыл?

Он благодарно улыбнулся, но так и не смог отвлечься от мыслей и воспоминаний.

Сейчас, с наступлением темноты, они казались особенно тревожными.

До тумана

Они собирались читать очередной детектив. Ласкез едва высидел нудные уроки, наплел Тэсс какой-то ерунды про то, что собирается делать с мальчишками большую бумажную птицу, на которую будет ловить молнии. И, наскоро проглотив что-то на ужин, побежал со всех ног.