Первое, что мы смогли разглядеть в подробностях, когда снижение закончилось и траектория нашего движения начала повторять очертания морского дна, было целое поле восковых камер, напоминавшее гигантские соты. Сквозь стенки каждой такой камеры виднелись неясные расплывчатые силуэты мужчин и женщин. Они сидели, подтянув колени к груди, обхватив их руками, широко разинув глаза и рты. Трудившиеся в поле существа напоминали огромных грациозных ос. Двигаясь с подчеркнутым изяществом, точно танцоры, они то и дело останавливались, запускали в камеру жало и, содрогаясь всем телом, впрыскивали в нее черный многогранник. Только тут начал я замечать, что в камерах, помимо людей, находились и другие существа. Черные жирные членистоногие твари постепенно вгрызались в тела своих соседей, становясь все больше по мере того, как те хирели и увядали.

Мерцающие ручейки лавы окружали инфернальные ясли со всех сторон. Конус вулкана, поднимавшийся к поверхности по левую руку от нас, постоянно грозил уничтожением всему, что лежало между вершинами гор и черным провалом. На территории лавового лабиринта начиналась вторая зона демонической активности. Ее обитатели, паукообразные чудовища наподобие того, с которым еще совсем недавно схватился Гильдмирт, ловко орудуя мастерками, складывали стену из свежей курящейся лавы. Эти демоны пользуются людьми в целях скорее художественных, нежели гастрономических. Дымящийся крепостной вал еще не успевшей затвердеть лавы служил матрицей для барельефа из человеческих тел: живой материал в разных стадиях ампутации был зацементирован в беспрестанно шевелящуюся стену. Во внутренности страдальцев вживлялись трубки, соединявшие их через раскаленную кладку друг с другом таким образом, что они могли жить только благодаря общей сосудистой системе, питавшей их кипящей кровью. К счастью, наш проводник, безразличный ко всему, кроме конечной цели нашего путешествия, вскоре избавил нас от лицезрения этих мучений.

Но вдруг, когда последняя зона демонической активности уже осталась позади, он резко развернулся и устремился назад. Нам показалось, что впереди замаячило что-то очень похожее на боншаду, но как раз в это время наш ящер начал камнем падать вниз, явно нацелившись на громадный коралл, который рос прямо под нами. Тот угрожающе поднял ему навстречу свои мощные ветви, каждая с половину нынешнего Гильдмирта толщиной. Пират выхватил клинок – его движение было столь стремительным, что сталь, казалось, задымилась тысячей воздушных пузырьков, – и одним взмахом отсек два ближайших шершавых выроста. Один из них, конвульсивно корчась и извиваясь, пролетел мимо, вскользь задев мое плечо: мне показалось, будто меня на всем скаку толкнул боевой конь. Еще два могучих удара, и Гильдмирт обрил полип наголо. Среди окровавленных обрубков его ветвей обнаружились массивные пятислойные челюсти, сделанные из чистого золота и богато инкрустированные рубинами с яблоко величиной. Гильдмирт вогнал свой клинок в горло полипа, заставив его бессильно щелкать угрожающими клювами. Наконец челюсти распялились во всю ширь и застыли. Ящер броском вернул меч в ножны, налетел на полип и разорвал его на части.

Рубины он грыз с жадностью, торопливо кроша их своими железными челюстями, как карамель. Золотом он наслаждался дольше, всем телом трепеща от постыдного аппетита. Его стальные клыки терзали медово-желтый металл, чешуйчатая глотка пульсировала, проталкивая пищу. Покончив с трапезой, он снова выхватил меч, уперся задними лапами в дно, сильно оттолкнулся и пружиной перелетел через каменистый взлобок, на котором рос коралл. За ним мы увидели боншаду.

Громадная, она зависла над стадом обнаженных людей, которые, точно марионетки ниточками, были соединены с ней собственными кровеносными сосудами и нервами. Те выходили из их спинных хребтов и соединялись в один клубок, который косматый демон держал в обрамленной крючками пасти, расположенной в нижней части живота.

Стадо паслось – если это можно так назвать, – ползая под строгим надзором боншады по неровному дну, усеянному гигантскими анемонами, которые щетинились отростками, короткими и толстыми, как человеческие языки, и другими, длинными и тонкими, как усики вьющихся растений. Бледные, точно восковые куклы, люди с округлившимися от ужаса глазами ползали среди непрестанно щиплющих, колющих и хватающих их за разные части тела растений по полям, не способным породить ничего, кроме насилия и гнева, а боншада парила над ними, питаясь болью и стыдом, от которых вибрировали их нервы.

В стаде было человек тридцать. В свое время мы рассматривали миниатюрный портрет Уимфорта, пока не заболели глаза, поэтому теперь мы быстро убедились, что среди этой жалкой горстки дрожащих от гнусного унижения людей его нет. Гильдмирт скосил на меня правый глаз, а на Барнара – левый. Мы оба покачали головами. Его когтистые лапы тут же в клочья разорвали воду вокруг, набирая скорость, и мы понеслись дальше, навстречу новому отрезку морского дна, забирая вправо, где ковер из анемонов был всего гуще. Над ним, на равном расстоянии друг от друга, висели омерзительные волосатые пузыри – так выглядели боншады на расстоянии, – посасывая каждая свой клубок нервов.

Новый курс привел нас ближе к краю Черной Щели, чем прежний, и по пути к лугам боншад мы успели в подробностях разглядеть некоторые осадные механизмы, в особенности огромные краны, напоминавшие виселицы, которые стояли, перебросив свои горизонтальные стрелы через иззубренную вершину стены пламени. С их стальных рук свисали толстые цепи, снабженные мощными крючьями. Непомерной величины лебедки приводили в движение стрелы и регулировали длину цепей, то забрасывая их в преисподнюю, то возвращая назад. Огромные толпы людей, спотыкаясь от натуги, крутили вороты подъемных механизмов. Другие перевозили с места на место демонов-надсмотрщиков, здоровенных жаб, величиною с дом каждая. Они восседали, лениво развались, в обросших ракушками и сильно испорченных водой остовах галеонов, добыче разбушевавшегося моря. Сотни рабов волокли эти обломки того, что когда-то было кораблями, по морскому дну. Безглазые, с отросшими, как у мертвецов в гробу, волосами, с кожей, складками свисающей с костей, они шатались, точно пьяные, на каждом шагу зарывая ноги в песок.

Но скоро мы перестали обращать внимание на что бы то ни было, кроме самого крупного из всех сооружений, которое подходило вплотную к Щели немного дальше по ее периметру. Хотя до него оставалось не меньше мили, подробности уже можно было рассмотреть. Каждое из покрытых микроскопическими розоватыми гранями чудовищных яиц было размером с гору. По обе стороны от них росли холмы металлических решеток, которые, рассыпая фонтаны искр, сливались в некое подобие клетки, достаточно большой, чтобы вместить в себя гору. Тем временем под лесами, покрывавшими ближайшее из двух яиц, в его оказавшейся сравнительно тонкой скорлупе пробили дыру. Мы проносились достаточно близко, чтобы разглядеть часть его содержимого. Это была трехпалая когтистая лапа такой величины, что под ней запросто мог бы укрыться небольшой город. Тут Гильдмирт повернул в сторону и начал забирать вверх, чтобы обогнуть пастбища боншад.

Мы нашли мальчика в четвертом из встреченных нами стад. В первую же секунду жертва, на которую упал мой внимательный взгляд, вскинула голову в превосходящей всякое терпение муке, и я увидел лицо Уимфорта. Я потянул Гильдмирта за пояс и указал вниз. Он взглянул на Барнара, который подтвердил мое безмолвное сообщение кивком. Пират перевернулся в воде, прижал лапы к телу и рванулся наверх.

Каждая секунда этого молниеносного подъема запечатлелась в моей памяти мгновением совершенно самостоятельной, ни с чем не сравнимой радости. Вынырнув, мы обнаружили, что за время нашего подводного путешествия лодка успела продрейфовать половину пути вокруг островов. Теперь мы находились неподалеку от вершины вулкана, чью активность наблюдали на дне моря. Вокруг его невысокого дымного конуса кипела бурная деятельность. Гильдмирт снова положил голову на корму, и мы перебрались по его спине в лодку, где торопливо скинули шлемы, радуясь не столько воздуху – хотя после длительного погружения даже в этой спертой могильной атмосфере он казался сладким, – сколько вновь обретенной способности дышать.

– Тренируйссся ссс яликом! – напомнила мне гигантская ящерица, сверкнула чешуей и скрылась в глубине. Лодка заплясала на поднятых ею волнах.

Взяв оба гарпуна, я ступил в костяной ялик и мысленно приказал ему отнести меня на двадцать футов от правого борта лодки. Не успел я додумать приказание до конца, как суденышко так прытко сорвалось с места, что я полетел вверх тормашками и, лишь вцепившись в его борта руками и ногами, сумел-таки не свалиться в воду. Ржание Барнара сопровождало все мои последующие маневры, пока я не обнаружил, что для сохранения равновесия необходимо, чуть согнув колени, двигать задом, попеременно перенося центр тяжести вперед и назад.

– Смейся-смейся, – обратился я к нему, с нарастающей уверенностью проносясь мимо. – А между тем посмотри, что нам удалось сделать. Никто и надеяться не мог, что такое вообще возможно. Мы ведь нашли этого юного идиота, разнюхали его след в этом адском вареве и отыскали место, куда его занесло!

Но Барнар только закашлялся и замахал руками от смеха, а я почувствовал, что от такого непрекращающегося везения у меня голова идет кругом. Я совершил короткую прогулку к кратеру вулкана, посмотреть, как там идет осада. Целая уйма похожих на жаб демонов, явно родственников тех более крупных особей, которых команды ослепленных людей тянули по морскому дну, расположилась на склонах вулкана, ожесточенно вгрызаясь в породу заступами или загоняя в нее железные клинья тяжелыми молотами. Их натиск наталкивался на не менее отчаянное сопротивление обитателей котла кипящей магмы, который нападавшие явно хотели затопить и тем самым подчинить себе. Эти существа, чья дымящаяся огненная плоть постоянно меняла форму, обрушивали на осаждающих лавины жидкого пламени, стреляя им из катапульт. После каждого такого выстрела их противники дюжинами плюхались в воду тушить тлеющие шкуры. Пользуясь моментом, огненные демоны заливали лавой бреши, проделанные орудиями врага.

Тут я услышал крик Барнара и поспешил назад, к лодке. Неподалеку от нее по воде расплывалось молочно-белое пятно, точно бельмо на глазу у старого пса. Я метнулся туда, и меня тут же с головы до ног окатили брызги, поднятые Гильдмиртом и боншадой, которые вынырнули сцепившись, как две дерущиеся кошки.

Точнее, мне следовало сказать, Гильдмирт вынырнул, вися на боншаде, поскольку он, вцепившись всеми четырьмя лапами в ее спину и сомкнув челюсти на ее загривке, ударами мощного хвоста лишь задавал направление их совместному движению, тогда как она буквально волокла его на себе. На ее брюхе, обычно скрытом от глаз, но теперь бесцеремонно выставленном наружу ящером, который мертвой хваткой держал ее конечности, зияла обрамленная крючковатыми клыками пасть. Тело демона представляло собой такой упругий комок мускулов, что совсем нетрудно было вообразить, как, высвободив всего одну ногу, чудовище молниеносно сжимается, подобно тугой пружине, и стряхивает с себя отчаянно сопротивляющуюся рептилию. Освободившись, боншада первым делом вцепится ящеру в бок, и тут уж ему не поздоровится, – ее яростные толчки, заставлявшие их обоих кувыркаться по волнам, не оставляли в этом никакого сомнения.

Я начал набирать скорость, раскачивая ялик, подобно маятнику, между полем битвы и лодкой, с каждым разом сокращая расстояние между собой и сражающимися. Подобравшись к Пирату поближе, я понял, что он держится из последних сил: сухожилия на его лапах выпирали, как корни дуба из каменистой почвы, змеиная шея так напряглась, что чешуя на ней торчала во все стороны, точно вздыбленная ураганным ветром черепица. Я в последний раз отослал ялик как можно дальше назад, а затем резко кинул его вперед, разгоняясь для броска.

Могучим усилием ящер развернул боншаду брюхом ко мне. Я поднял гарпун и прицелился, согнув колени, чтобы смягчить толчки ялика, который то повисал между гребнями волн, то шмякался дном о воду. И тут я ясно увидел бросок, который мне предстояло совершить: точку, откуда я метну мое копье, и мгновение, когда я, оказавшись вместе с яликом на гребне очередной волны, пошлю его вперед, чтобы оно летело с ускорением, точно выброшенное из пращи. Моему внутреннему взору открылось даже, где должна находиться зубастая пасть, чтобы траектория полета копья оборвалась как раз в ее распяленном зеве. Душа моя воспарила на крыльях той интуитивной уверенности, которая обычно предшествует самым выдающимся свершениям.

Я отвел руку с копьем как можно дальше назад и тут же выбросил ее вперед, всем корпусом подавшись за ней. Разинутая пасть послушно скользнула на предугаданное мной место, и копье плавно погрузилось в нее, не задев ни одного из обрамляющих ее кривых клыков. Мощь броска, помноженная на ускорение волны, была такова, что древко прошило демона насквозь и оцарапало не успевшему вовремя увернуться Гильдмирту бок. Боншада плюхнулась на спину и еще целую минуту пенила волны, мечась по ним, как ошалевшая шумовка, пока до нее наконец не дошло, что ее убили, и она не опустилась, успокоившись, на дно.

Нам вместе с Пиратом предстояло последовать за ней, и мы принялись спешно натягивать шлемы и нацеплять мечи. Покинутое стадо с минуты на минуту могло стать бесплатным угощением для любого бродячего демона, почуявшего запах добычи. Новое погружение казалось погребением заживо: все мое существо сопротивлялось ему, и я лишь усилием воли не выпускал пояс Гильдмирта.

Мы достигли подводного луга как раз вовремя, чтобы отогнать многоротого звездообразного демона, у которого, несмотря на все его пасти, кишка оказалась тонка противостоять мечу гигантской ящерицы. Комок нервов все еще парил над стадом в том самом месте, где несколько мгновений назад находился демон-рабовладелец, и его бывшая собственность оставалась так же беспомощна, как если бы он все еще был там.

Ящер схватил комок спутанных волокон и принялся трясти и подбрасывать его в лапах, будто развязывал запутавшуюся веревку. Узел стал ослабевать. Мы помогали, высвобождая отделившиеся пряди. Чем ближе к концу, тем тоньше становилась работа. Нам пришлось то и дело описывать над пастбищем широкие круги, раскладывая разобранные волокна, которые мы переносили на поднятых кверху руках. И все время, пока мы трудились, стадо продолжало извиваться и корчиться в похотливых объятиях луга.

И вдруг, в то самое мгновение, когда узел окончательно распался на части, скользкая сеть вен и кровеносных сосудов молниеносно втянулась обратно в человеческие тела сквозь спинные хребты, которые тут же захлопнулись, как капканы. Тут-то и начались настоящие танцы, когда получившие свободу люди осознали, в каком ужасном месте они находятся. Не оглядываясь по сторонам, мы бросились к Уимфорту. Гильдмирт несколько раз рубанул мечом по удерживавшим мальчика штуковинам – рассеченные языки и перебитые щупальца немедленно выпустили добычу. Мы с Барнаром подхватили мальчика под руки, после чего я помог другу понадежнее пристроить его подмышкой, и мы, прижавшись к Пирату, стрелой взмыли наверх.

Когда мы втащили нашего находящегося в беспамятстве подопечного в лодку, Пирату понадобилось некоторое время на то, чтобы перевязать рану, пересекавшую всю левую часть груди: на его человеческом теле шрам казался куда больше, чем на громадном торсе ящера. Улыбнувшись с неожиданной сердечностью, он сказал:

– Отличный был бросок, Ниффт.

В умеренных выражениях я искренне ответил, что это и впрямь был лучший копейный удар из всех, что мне доводилось видеть за свою жизнь.

XIV

Почти всю обратную дорогу парнишка лежал на носу, отрешенно глядя на раскинувшийся сверху полог облаков да безучастно меняя позу, когда лодку подбрасывало на особенно высоком гребне. Мы накрыли его мешком для провизии вместо одеяла, а сами сидели, потягивая вино из последнего меха, который обнаружился на дне. Гильдмирт, вглядевшись в лицо мальчика, задумчиво произнес:

– Красивый парнишка. Есть у него шансы вырасти достойным человеком?

Барнар вздохнул и сплюнул за борт. Я устремил на мальчишку безрадостный взгляд. Мы с другом неоднократно обсуждали эту проблему и пришли к выводу, что венцом всех наших усилий будет возвращение подлунному миру если не истинного наказания, то, по крайней мере, и не благословения. Черты лица Уимфорта отличались той восхитительной соразмерностью, которой награждает порой молодых мальчиков юность. В более зрелом возрасте симметрия исчезает, уступая место искажениям и огрублениям, подчеркивающим фамильное сходство. Тяжеловатый контур щек уже и сейчас напоминал родителя.

– Боюсь, мой добрый Пират, что порадовать тебя мне нечем, – ответил я. – Прежде всего, он и сюда-то угодил исключительно потому, что жажда славы лишила его последних крох осторожности.

– Неосторожность в сочетании с честолюбием – в них слабость, но и сила юности.

Я кивнул.

– Есть у него воображение и смелость. Однако, как и следует ожидать, высокомерие воспитанного в богатстве юнца отнюдь не умеряется в нем способностью сочувствовать другим. Он сын Повелителя Кнута, я говорил тебе. Но, быть может, это… – я жестом показал на море, – и все, что ему еще предстоит испытать на обратном пути, убедит его в том, что в мире существуют не только его желания.

– Раз уж вам выпало на долю доставить его обратно, так позаботьтесь и о том, чтобы он утвердился в этом убеждении. Честолюбивые маги-дилетанты только усугубляют адский беспорядок, которого и без них достаточно на земле. Конечно, и я тоже был когда-то таким вот чародеем-любителем, покупавшим секреты магического искусства на рынке. Но, по крайней мере, приобретая заклинание, я нанимал еще и учителя, самого сведущего в области его значения и практического применения, и не бежал за новым, пока не овладевал основательно прежним и всем, что имело к нему хоть малейшее отношение. Не случалось мне и опробовать на своих ничего не подозревающих собратьях новое колдовство, до которого я еще не дорос.

Мне хотелось поподробнее расспросить его на эту тему.

– В легендах, которые люди рассказывают о тебе, Пират, часто упоминается, что многие из твоих… незаурядных поступков совершались именно с целью финансирования магических исследований.

Некоторое время Гильдмирт глядел на нас.

– Так, значит, и это тоже вошло в легенду? Тронут, что о моих мошенничествах вообще вспоминают. Передай мех. Спасибо. Да, это было дорогостоящее образование; заметьте, раньше я никогда не был жаден до золота как такового. В сущности, все мои крупнейшие аферы имели своей причиной и следствием чисто исследовательский интерес.

– Насколько я понимаю, – вмешался в разговор Барнар, – перед самым прибытием сюда ты чрезвычайно прибыльно оставил в дураках жителей родного города?

Гильдмирт обвел безутешным взглядом подернутый тяжелыми облаками каменный свод наверху, прежде чем пуститься в воспоминания, явно служившие предметом его особой гордости. Потом отхлебнул еще вина и с удовлетворенным вздохом передал мне мех.

– На выручку с того предприятия приобретены вот эта лодка и парус. Безупречная работа. Сордон-Хед как раз готовился к очередной торговой войне. Наш главный соперник, Клостермайнская Лига Городов, только что потерял половину своих кораблей во время шторма, тогда как строительство нашего нового флота близилось к своему завершению. Внезапно наш Верховный Совет припомнил случай осквернения одного из окраинных святилищ Сордон-Хеда пьяным матросом из Клостермайна. Если я ничего не путаю, это произошло за несколько месяцев до шторма, имевшего катастрофические последствия для Лиги. Мы начали оказывать на нее дипломатическое давление, требуя снижения торговых пошлин и намекая на возможность войны, если наши притязания не будут удовлетворены. К этому моменту Верховный Совет окончательно дозрел до того, чтобы ухватиться за любую видимость гарантии успешного применения силы в погоне за прибылью.

Вот тут-то я и пришел к ним с предложением построить ударный флот из быстроходных боевых фрегатов, который даст нам непревзойденное тактическое преимущество: с его помощью мы будем проникать в гавани противника и уничтожать вражеские суда в доках, вместо того чтобы вверять себя милости судьбы, встречаясь с ними в открытом море. В городе хорошо знали о моих похождениях на стороне и даже слегка гордились ими, однако все домашние дела я держал в строгом секрете. Меня просто закидали золотом. Мечты об имперском могуществе и разграблении Клостермайна ослепили их настолько, что они прямо-таки навязали мне эти одиннадцать миллионов золотых ликторов.

Уимфорт вскрикнул хриплым чаячьим голосом и начал извиваться, словно по нему ползали муравьи, руки задвигались под импровизированным одеялом, стараясь стереть с кожи какое-то воспоминание. Барнар прижал к его лбу широченную ладонь. Глаза мальчика снова спокойно закрылись, точно мощная длань выдавила в небытие преследовавшие его кошмары.

– Вы только представьте себе, – продолжал Гильдмирт. – Я до сих пор не могу поверить, что и впрямь держал такие деньги в руках, хотя с тех пор мне доводилось видеть и вчетверо большие суммы, разбросанные на каком-нибудь гектаре морского дна. Нечего и говорить, что это колоссальное состояние я потратил ровно через две недели – вот на эту лодку. Это была покупка, к которой я готовился десять лет.

Видели бы вы верфи, которые я соорудил в Сордон-Хеде! Огромные, закрытые со всех сторон сооружения без единого окна: существовала опасность, что шпионы Клостермайна проникнут в тайну своей будущей плачевной судьбы, мы, разумеется, не могли идти на такой риск. В тех огромных пустых доках и в самом деле строился флот. Посредине возвышались корпуса фрегатов из кожи, бумаги и пробкового дерева. Пока моя команда трудилась над ними, я нанял еще одну команду, на этот раз музыкантов. Инструментами им служили молотки, пилы, сверла, заржавленные лебедки. В их партитуры вплетались громкие проклятия и хриплые крики докеров: «Конец ниже держи, вот так! Еще ниже, еще чуток, на волосок с задницы пониже, – стой! Кувалду тащи и гвозди на четверть дюйма, живее!» Советники, проходя мимо моих верфей, упивались этими звуками, которые для них были слаще музыки, и уходили с довольными улыбками на лицах.

Огромная толпа собралась в гавани посмотреть, как наши фрегаты-налетчики – так их к тому времени прозвали – сойдут на воду. Вдоль доков по обе стороны выстроилась живая стена зевак. Денек выдался славный: небо синело в вышине, точно лист шлифованной стали, дул веселый попутный ветерок. Для членов Совета на оконечности самого длинного пирса соорудили многоярусную трибуну. Планировалось, что, как только моя флотилия поравняется с ними, они подожгут огромную деревянную копию городской печати.

Я был на верфи. Суда уже стояли на стапелях, готовые в боевом порядке соскользнуть на воду. Их было шесть, и я с моей лодочкой пристроился между ними, надеясь, что в первые мгновения после спуска они прикроют меня своими корпусами. Я отодвинул засовы. Огромные двери распахнулись, и наша эскадра, точно стая откормленных лебедей, устремилась наружу.

Они и двигались как лебеди, по крайней мере поначалу. О, это были очень гордые господа, мои бумажные фрегаты, в первые минуты своей прогулки по морю. Из толпы послышались восхищенные ахи и охи. Но почти одновременно с ними стали долетать и другие возгласы: «Что это? Гляди, гляди!» Шестерка завертелась, тычась во все стороны, как кучка пьяниц, пришедших потанцевать на карнавале. Налетая друг на друга, они поворачивались кормой вперед и раскачивались, так что их мачты напоминали метрономы. Тут уже зашумели и советники. Печать полыхала вовсю, но оркестр споткнулся на середине такта. Налетевший ветерок согнал кораблики в центр гавани. И вот тут-то они начали набирать воду по-настоящему. То один размокший корпус, то другой расползался, как тесто под дождем. На берегу поднялся крик. Наконец первый из моих бумажных господ явно перебрал. Он затонул так быстро, что мачты ушли под воду стоймя, как морковка, которую снизу утащила крыса.

Я лежал вот здесь, на корме. Мне предстояло оказаться на сцене, если так можно выразиться, как только последний фрегат отправится на дно. Это была самая рискованная часть моего предприятия, ибо за те пять минут, которые потребовались им на то, чтобы затонуть, я едва не погиб от смеха. Так я и предстал перед своими согражданами, все мои попытки справиться с собой ни к чему не привели. Но когда толпу на берегу – как бы это получше выразиться? – накрыла волна понимания, я подполз к мачте и, держась за нее, кое-как поднялся на ноги. Настоящие корабли уже сушили якоря, намереваясь изловить предателя. Задыхаясь от смеха и не выпуская из объятий мачту, я выкрикнул: «Граждане!»

Мысль о них вызвала у меня новый приступ смеха. «Граждане! – каркнул я опять. – Я ничего не понимаю! Я… в ужасе! Я использовал… самую лучшую… бумагу!» Это предложение едва меня не прикончило. Головной корабль нашего флота был в какой-то сотне футов от меня, лучники строились на квартердеке. Я распустил парус. К тому времени я уже не был новичком в изучении демонических течений, а возле Сордон-Хеда они довольно сильны. Покидая гавань родного города, я с удовлетворением отметил, как толпа, которой пришлось заплатить огромные налоги за эту игру в кораблики, покинула доки и растеклась вдоль пирсов и как Совет в полном составе встревоженно повскакал на ноги.

Потребовалось немалое мастерство в управлении лодкой, чтобы идти достаточно медленно и позволить флоту следовать за собой. Полагаю, все дело было в тщеславии, хотя допускаю, что мною руководило и какое-то другое, менее субъективное побуждение. Во всяком случае, я хотел, чтобы люди знали, куда я направился, и были свидетелями моего спуска. Негоже уходить из мира себе подобных не попрощавшись, не дав никому знать, что вот ты, такой же, как они, отбываешь в другой мир. Я спустился через Водоворот Таарга, что у Желтых Рифов. Я не ожидал, что кто-нибудь из моих преследователей зайдет так далеко, но капитан головного судна оказался ревностным служакой и не сбавил вовремя ход. Их затянуло за мной следом. Моряков я, насколько то было возможно в ревущем урагане воды, перебил стрелами, но многие попали к демонам в плен, и я ничего не мог для них сделать. Бешено кружась, понеслись они вместе со мной через Черную Стремнину вниз, туда, где водоворот питает безымянную подземную реку, впадающую в море в нескольких тысячах лиг отсюда.

Голос Гильдмирта в какой-то момент, должно быть, стал частью той паутины сна, которая опутывала мозг Уимфорта, потому что, как только он перестал говорить, мальчик раскрыл глаза. Они были темные и большие, а не поросячьи, как у его отца, и на этот раз было заметно, что он видит проплывающие над ним облака. С помощью Барнара мальчик сел и посмотрел сначала на нас, потом на лодку, потом снова на нас. При виде его изумления все слова вылетели у меня из головы. С фактами его познакомил Барнар.

– Мы люди, Уимфорт, а не демоны. Вот этот человек помог нам выудить тебя из моря, спасти. Твой отец послал Ниффта и меня за тобой. А теперь мы возвращаемся назад, в мир людей.

События последних недель в изложении друга показались мне рассказом о ком-то другом, не о нас. Я взглянул на свои руки. Довольно приятные руки, но ничего особенного. Вспомнив все, что мы с Барнаром сделали до сих пор, даже не считая того, в чем нам помог Гильдмирт, я поразился.

Глаза Уимфорта безучастно темнели, точно два входа в туннель, куда Барнар послал свои слова. Не меньше минуты прошло, прежде чем в них зажглись ответные огоньки. Дыхание его участилось, лицо исказилось от страха, мальчик поднял руки и провел ладонями по щекам, словно желая убедиться, что это не сон. Затем дрожь прошла по его телу, и он оттаял. Слезы набухли в уголках глаз: они долго не приходили, зато теперь капали удивительно часто, как дождь. Барнар потрепал его по плечу.

– Нам предстоит нелегкий путь, Уимфорт, – сказал он, – но есть все шансы полагать, что мы справимся.

Мальчик смотрел то на него, то на меня. Дыхание его стало ровнее. Потом он взглянул на Гильдмирта, чьи багрово-красные глазницы пламенели среди ухмыляющихся развалин лица, подобно двум закатным солнцам.

– Ты и вправду свободен, сынок, – промолвил Пират. – Не буду даже пытаться подсчитать, сколько шансов было за то, что ты когда-нибудь вырвешься отсюда, цифры все равно не помогут тебе осознать, насколько ты оказался везучим. Большинство таких, как ты, остается здесь навсегда.

– Вы двое, – заговорил, точнее каркнул, Уимфорт – голосом это трудно было назвать. Он прокашлялся. – Вы двое. Мой отец послал вас сюда?

Первый взгляд на человека – половина пути к встрече с ним. Первый звук его голоса – вторая. Голос мне понравился: все еще юношески ломкий, но уже с чуть заметной мужской хрипотцой. Голос уверенного в себе человека, беззастенчиво высказывающего все, что думает. Надо полагать, разговаривая со слугами, в выборе выражений он не стеснялся, но зато наверняка был остер на язык и обладал богатым воображением. Он обвел море и небо удивленным взглядом.

– Сколько я пробыл здесь? – последовал вопрос. Барнар пожал плечами.

– Трудно сказать, сколько мы уже в пути. Может быть, два или три месяца.

– Три месяца! – повторил Уимфорт едва слышно. В тоне его звучала горечь – мы понимали, что в эту минуту он перебирает в памяти все пережитое за это время. Наконец он вздрогнул, потом еще раз, сильнее. Взглянул на нас. Нам показалось, что в его глазах мы заметили панику. – Это вы так долго шли сюда?

– Нет, – ответил я. – Дорога заняла около месяца, может, чуть больше, и еще примерно столько же ты пробыл здесь до того, как твой отец… смог заручиться нашей помощью.

– Отец послал вас… – эхом отозвался мальчик. Я забеспокоился: его взгляд становился все более напряженным. – Три месяца здесь! – простонал он. – Три месяца. И отец присылает вас. Сначала он ждет целых два месяца, а потом посылает пару бабуинов, которые еще два месяца топают сюда на своих двоих! – Голос его сорвался на визг столь же безумный, как и его арифметика. – Хороший чародей вытащил бы меня отсюда за день! Ах он, куча дерьма! Жадная, прижимистая куча дерьма! ТРИ МЕСЯЦА!!

XV

Уимфорт быстро приходил в себя. Бог мой, как завидна сопротивляемость юных! Уже через час вступить в полное владение собственным телом и душой после месяцев изощреннейшего насилия, творимого над ними боншадой! Но такова суть юности: твердо и несгибаемо верить в собственную погибель. Вскоре парнишка, которого описывал Чарнал, предстал перед нами во всей красе, со всеми своими амбициями, которые не только не испарились, но как будто даже усилились после столь мрачного поражения.

Мы соорудили ему временную одежку наподобие туники, прорезав дырки в мешке из-под провизии. Он натянул ее на себя в угрюмом молчании после того, как я обругал его идиотом и велел никогда больше не обзывать нас бабуинами. Впрочем, я постарался обойтись с ним помягче, помня, что он еще не совсем выздоровел. Пока он одевался, Гильдмирт, чтобы разрядить атмосферу, начал рассказывать ему о вкравшейся в предание ошибке, которая превратила стольких людей в рабов боншад, и убеждать его в том, что Эликсира Сазмазма нет не только в море, но и нигде поблизости, а также в том, что ни один из обитателей морского дна не может и надеяться на обладание чудодейственным средством, хотя, безусловно, любой демон первичного мира дорожил бы им, как величайшим сокровищем.

Уимфорт, горделиво выпрямив спину, сидел на гребной банке вполоборота к нам. Когда Пират закончил свою речь, паренек нахмурился и с сожалением покачал головой, глядя на волны, потом развернулся и удостоил нас следующим ответом:

– Так, значит, я идиот, да? Как вон тот говорит? Думаете, я настолько глуп, что совсем ничего не знаю об Эликсире? Разумеется, его нет в море. Его добывают при помощи боншад, которые, как всем известно, живут в море.

– Да уж кому об этом и знать, как не тебе, – ввернул я, раздраженный непробиваемостью мальчишки. Он не снизошел до того, чтобы заметить мое присутствие, а продолжал отчитывать Гильдмирта:

– К твоему сведению, дедушка, я прочел все, что только было написано по этому вопросу. Эликсир Сазмазма добывают в первичном мире, где гигант Сазмазм, демон из третичного мира, томится в плену. – Уимфорт усвоил скучающую манеру умного студента, без запинки выпаливающего авторитетный текст, который он выучил наизусть и которым, как ему кажется, овладел в совершенстве. – Если тебя интересуют подробности пленения гиганта, то тут все довольно просто. Сазмазм искал доступа в первичный мир, где он намеревался основать империю и жить, пожирая его изначальных обитателей, более мелких демонов. Он вступил в переговоры с Ванетка, величайшим колдуном Красного Тысячелетия, о котором говорят, что за сходную цену он впустил бы и демона из третичного мира в пространство, населенное людьми. Ванетка взял у Сазмазма задаток, сногсшибательную сумму, и надул демона. Воспользовавшись лазейкой в Заклинании Собирания Заново, оговоренного в их контракте, он перенес демона на два уровня вверх, как и было условлено, но вывернул его при этом наизнанку и перевоссоздал в причудливом и беспорядочном виде. Сазмазм продолжает жить в виде беспомощной груды органов, а его кровь пульсирует в венах, открытых всякому, кто осмелится потягаться с его вассалами из третичного мира, которые капля за каплей переносят его тело в породивший его мир. Работа эта длится многие века, и конца ей не видно.

Что-то шевельнулось в моей памяти. Слова мальчика вызвали к жизни какой-то образ, слишком неопределенный, чтобы понять, что это такое, и он неловким пауком промелькнул в моем мозгу. Пират рассмеялся.

– Великолепно. На две трети Хададд – почти дословный перевод, другая треть – свободный пересказ Спиния Старшего. Стандартный набор еще в мое время. Более того, все, что ты говорил, – абсолютная правда.

– За этот подвиг, – продолжал Уимфорт оскорбленным тоном неучтиво прерванного лектора, – Серая Лига наградила Ванетка почетным званием Великодушного и включила его жизнеописание в Архив Старейшин.

– Да будет тебе известно, внучек, что в лице Ванетка ты избрал для подражания самого неудачного героя прошлых веков. Он, конечно, был человек великий и колдун могущественный, но только седобородые старцы наподобие меня, которые в состоянии провести границу между его истинными победами и глупейшими ошибками, могут воздать ему по заслугам. Ванетка! Если уж говорить о причинах твоего обожания этого героя, то с таким же успехом ты мог бы выбрать какого-нибудь демона из этих глубин и поклоняться ему.

– Я никому не поклоняюсь, – вспылил мальчик, – а ты лучше попридержи язык.

Пират и впрямь замолчал. Сидя на корме, он протянул к юному наглецу руку, но тот за дальностью расстояния не обращал на это особого внимания до тех пор, пока рука Гильдмирта не растянулась до невероятных размеров, а на конце ее не появилась когтистая перепончатая лапа такой величины, что когда он положил ее мальчишке на голову, то половина его головы утонула в ней. Тут уже Уимфорт не смог скрыть охватившей его паники. Гильдмирт произнес:

– Твой отец не посылал меня за тобой, мальчик. Я тут живу и, может статься, буду жить всегда. За ломаный грош я могу взять тебя сейчас в охапку, прыгнуть на дно и сдать первой попавшейся боншаде. Так что не дергай меня за старую седую бороду, сынок. Все мое тело болит такими болями, которые ты никогда не научишься понимать, хоть всю жизнь учись. Я сильно не в духе, внучек, так что смотри, не распускай язык в моем присутствии.

Досада Гильдмирта была вполне понятна и извинительна. Слышать визг, поднятый мальчишкой из-за трехмесячного пребывания в аду, тому, кто без единого слова жалобы перенес приговор в три столетия, должно быть невообразимо тяжело, в особенности учитывая, что скандалист разнылся на пути к свободе. Однако он тут же пожалел о своей вспышке, вернул руке нормальный вид и куда более мягко продолжал:

– Пойми меня правильно, мальчик, я говорю так вовсе не потому, что хочу тебя оскорбить или унизить. Напротив, я восхищен твоей смелостью. И если я заставляю тебя выслушивать неприятные истины, то лишь потому, что хочу обогатить твое понимание жизненно необходимыми фактами, опираясь на которые ты сможешь продолжать путь к магической власти, о которой мечтаешь. Неужели ты думаешь, что я или мои друзья завидуем тому величию, которое ты избрал себе в будущий удел? Да с чего бы? Нам и своих дел хватает. Однако, поскольку случилось так, что я немного сведущ в данном вопросе, – опять же, свою информированность я рассматриваю как простое стечение обстоятельств долгой жизни, а отнюдь не как повод для тщеславия, – хочу тебе сказать, что ни один серьезный волшебник не станет связываться с Эликсиром Сазмазма, если, конечно, он не имеет в виду какую-нибудь узкоспециальную и с трудом представимую цель. Его мощь почти не поддается разумному контролю, с ней трудно совладать, а потому невозможно использовать по назначению. В то же время его привлекательность для всех без исключения демонов этого мира такова, что даже если допустить, что тебе удастся вырвать его у вассалов Сазмазма, то пронести его через преисподнюю в целости и сохранности просто невозможно. Мне говорили, что ты носишь в себе заклятие, которое позволяет впитать Эликсир прямо в собственное тело. Неужели ты не понимаешь, что превратиться в сосуд для транспортировки Эликсира Сазмазма здесь, в аду, есть самый верный и самый мучительный способ самоубийства? Первый же демон, которого ты встретишь на своем пути, насадит тебя на вертел, разведет под тобой костер и вытопит из тебя Эликсир так же просто, как рыбаки вытапливают ворвань из китовой туши.

Ты должен понять: Эликсир – сильнейший наркотик для всех обитателей этого мира. Он обостряет их чувственное и интеллектуальное восприятие до уровня просто-таки экстатического блаженства. Даже от ничтожно малой крупицы этого вещества они испытывают такое расширение духа, по сравнению с которым опьянение человеческой добычей – лишь жалкий отголосок.

Однако оставим это. Предположим, ты все-таки принес Эликсир наверх, в мир людей. Как и полагается, ты строишь вполне заурядные планы его использования – умеренные, милосердные, созидательные, – и все-таки его запах, если можно так выразиться, на тебе. В тот же день, когда ты вернешься домой, все величайшие волшебники мира будут знать, что Эликсир у тебя, а также кто ты такой и как тебя отыскать. Обрати внимание на мою формулировку, пожалуйста: все величайшие волшебники мира. В мое время среди них было немало настоящих хищников, бессовестных и жестоких. Конечно, тех, может быть, и нет уже в живых – а может, и есть, – но за прошедшие столетия подобных типов наверняка народилось немало. Ну а теперь мне остается лишь напомнить тебе о китовой туше.

Мальчик не сказал ничего, но, несомненно, лишь демонстрация силы, которая наглядно показала, что его наставник и сам маг не из последних, заставила его сдержаться. Все время, пока Пират говорил, мальчишка вертелся как на угольях, снедаемый желанием ляпнуть что-нибудь эдакое в ответ. Гильдмирт вздохнул, и мы втроем вернулись к меху с вином, в то время как лодка под незримым управлением хозяина продолжала нести нас к его дому.

Я сидел, глядя на море через арку колоннады. Пират, пристроившись за моей спиной, легко коснулся ладонью моего затылка. Мир исчез, растворившись в белесой пустоте. Но вот арка и морские волны за ней появились вновь. Голова немного кружилась, но и это почти сразу прошло. Я оглянулся и увидел, как проясняется затуманенный взгляд Гильдмирта. Когда он заговорил, челюсть его поначалу ворочалась вяло, как во сне.

– Ты хорошо пожил, Ниффт. Когда я снова останусь один, в моем распоряжении будет целый подаренный тобою мир.

Его глаза на мгновение сделались мечтательными, но он тут же прервал свои размышления короткой усмешкой и чуть слышным ругательством. Я почувствовал, что мое прошлое для него – как глоток свежего воздуха в этом застенке, и обрадовался. Настала очередь Барнара, и я убедился, что прикосновение Гильдмирта длится меньше минуты. И снова Пират откинулся назад, точно пробуя прошлое моего друга на вкус. Когда он наконец посмотрел на нас, мы ответили ему прямым откровенным взглядом, зная, что стесняться нам нечего, да и нет смысла. Гильдмирт улыбнулся и сказал:

– До чего же я устал от всего, что мне известно об этом мире, друзья мои. Как бы мне хотелось вновь погрузиться в изучение более разнообразного и преходящего языка, языка живых людей!

– Послушай, – перебил его Барнар, – мы тут с Ниффтом переговорили. Если есть какой-нибудь способ вытащить тебя отсюда, то мы готовы отложить возвращение и помочь тебе освободиться.

Гильдмирт снова улыбнулся и покачал головой. Тут Уимфорт напомнил нам о своем присутствии громким фырканьем. Прежде чем заняться нами, Пират дал ему кожаные штаны и легкую кольчугу из своих запасов. Одежда слегка висела на его юношески стройном теле, что и вызвало его раздражение, выдававшее привычку к неизменно безукоризненным нарядам, вполне естественную в отпрыске человека, столь гордого своим общественным положением, как знакомый нам Повелитель Кнута.

Фырканье оказалось только прелюдией. Весь обратный путь мальчишка явно разрабатывал новую стратегию и теперь намеревался обратиться к нам с увещеваниями, будто и впрямь считал нас такими же разумными существами, как и он сам, и признавал за нами право иметь собственную точку зрения на происходящее. Он плавно развел руками, точно приглашая нас к цивилизованной дискуссии, – очень дипломатичный жест, который и так неплохо ему давался, хотя еще несколько лет наблюдения за отцом, бесспорно, помогли бы ему довести это движение до совершенства, – и обратился к Пирату.

– Я убежден, что ты просто не отдаешь себе отчета во всех преимуществах экспедиции за Эликсиром. По всей вероятности, ты провел здесь довольно много времени, неплохо знаешь эти места и обладаешь определенными способностями, – так укажи же нам путь к Эликсиру! Ты ведь и сам достаточно откровенно намекал на то, какую ценность могло бы иметь это снадобье даже здесь, в мире демонов. Останется ли что-нибудь невозможное для его обладателя? И потом, каким бы впечатляющим ни было твое здешнее заведение, наверняка и ему чего-то не хватает! Наверняка есть что-то, чего ты жаждешь, но не можешь получить. Да и у кого есть все, что нужно ему для счастья?

Пират побледнел. Узлы смертоубийственных намерений затянулись у него на скулах. Но постепенно я увидел, как воля обуздала слепое бешенство, а кроваво-красные глаза засветились пониманием того, что ирония слов мальчика – чистая случайность, ибо Уимфорт ничего не знает об истинном положении нашего покровителя в подземном мире, да и, честно говоря, проявляет к этому на удивление мало интереса, несмотря на то что Гильдмирт совершенно очевидно обладает каким-то влиянием даже на само море. Пират тяжело перевел дух, словно освобождаясь от последних остатков гнева, посмотрел с минуту, мальчишке прямо в глаза и, хохотнув, заговорил:

– О юный Повелитель Кнута, воистину счастлив ты, имея таких сопровождающих. Если кто-нибудь и способен защитить тебя от пагубных последствий твоих же собственных заблуждений, так это они. Моли богов о том, чтобы ниспослали тебе разумения должным образом ценить их услуги и помогать им всеми доступными способами. Джентльмены, – тут он по очереди пожал нам руки, – я воздаю честь вашим достоинствам, с которыми лишь совсем недавно имел возможность познакомиться в полном объеме. Благодарю за ваше великодушное предложение оказать мне помощь. Да сопутствует вам удача. Надеюсь – ради вашего же блага, – что никогда не увижу вас больше, хотя симпатия к вам обоим заставляет меня желать обратного. За ту мелкую услугу, которую мне посчастливилось вам оказать, – (тут он метнул взгляд на Уимфорта) – я вознагражден сторицей.

Расставаться с Пиратом хотелось, как расставаться с оружием, – если бы мне пришлось снять с себя все имевшиеся в моем распоряжении орудия защиты, сложить их в кучу на песке, повернуться к ним спиной и уйти, я и то не чувствовал бы себя хуже. Вскарабкавшись на соляные утесы, мы обернулись и подняли руки в прощальном салюте. Он смотрел нам вслед, маленькая фигурка далеко внизу, но мне показалось, что я вижу, как он кивает в ответ. Потом он повернулся и скрылся в дверях особняка – думаю, ему не хотелось бередить себе душу, наблюдая, как наши силуэты постепенно растворяются в пространстве по мере того, как мы уходим от него все дальше и дальше вдоль извилистой гряды скал.

XVI

Когда мы впервые достигли морского берега, то приметили в качестве ориентира утес, далеко выдававшийся в воду. К нему мы теперь и направлялись. Мы понимали, что прямая дорога через сушу может сэкономить нам много миль пути, но это сомнительное удобство влекло за собой слишком серьезный риск. Маршрут, по которому мы шли раньше, оказался опасным, но преодолимым, и, насколько мы знали, в этом была его уникальность.

Естественно, Уимфорт немедленно начал заглядываться на всякие побрякушки, буквально устилавшие пляж, и требовать, чтобы мы остановились, спустились вниз и принесли ему ту или иную игрушку. Я говорю «естественно» потому, что, на мой взгляд, в совершенстве постиг суть его характера. Его не интересовали наши ответы, а именно: крайне опасно вновь пересекать границу зоны морского влияния в погоне за сокровищами, которые к тому же представляют собой не что иное, как наживку для охоты на людей и демонов. Ему и безделушки-то как таковые не нужны были; что ему было по-настоящему необходимо, так это беспрестанно погонять нас. Мы его бесили – не потому, что делали что-то не так, а просто по той причине, что мы были заурядными неповоротливыми наемниками, то есть попросту самими собой. Душа его жаждала появления волшебника верхом на золотом грифоне, который вырвал бы его из душных объятий моря незамедлительно (а не через три месяца, благодарю покорно), взял с собой на короткую увеселительную прогулку в поисках Эликсира Сазмазма, а потом так же быстро и безболезненно вернул домой, где молодого хозяина Уимфорта уже ждала бы горячая ванна.