Иван Царевич и Василиса Прекрасная

— Что было, то было, — говорит, — пойдем, Василиса, домой.

Та вздыхает в ответ.

— Нет, Иван. Иди один. Моя доля — тут оставаться. Это оно поначалу только таким кажется. А поживешь — привыкаешь.

— Не могу я тебя понять, Василиса, — отвечает Иван. — Ты, ведь, подумай: человек — он что ветер. Подул — и нет его. А ты, что, целую жизнь здесь прожить думаешь? В другой раз, поди, уже не родишься. Ты погляди вокруг — здесь, ведь, людей нет.

— Я уже тебе, Иван, ответила. Больше ничего сказать не могу.

А тут детина здоровенный подходит к Ивану. Грозно на него глядит.

— Тебе чего тут надобно? Нравится девка — плати и веди. А нет — вали на все четыре. Нечего тут болтать попусту.

Не потерпел Иван. Кровью налилось его лицо. Быстрее, чем детина тот за нож схватиться успел, вынул Иван меч и вонзил ему прямо в сердце. Рухнул детина, что пень трухлявый, дровосеком проворным срубленный. А тут, откудова ни возьмись, набежали со всех сторон стражники, окружили Ивана.

— Сам с нами пойдешь? — Спрашивают. — Али тебя напополам разрубить?

Бросил Иван свой меч наземь. Говорит:

— Делайте со мной, что хотите. Мне теперь все едино.

Отвели Ивана в темницу. А вечером предстал он перед судьей. Тут уже собрались все — и защитник и обвинитель. Защитник сидит, книжку читает.

— Ну что? — Судья спрашивает. — Не будем мы долго с детинушкой этим возиться? Осудим его скорее, да и домой. Пошто оно нам? Сегодня вечером скоморохи бродячие спектаклю показывать будут интересную.

Защитник тут захохотал громко. Судья удивленно на него посмотрел.

— Али я смешно говорю? — Спрашивает.

— Да нет! — Тот махает рукой. — Книжка смешная!

— Итак, — судья поглядел на Ивана внимательно. — Тебя обвиняют, детинушка, в убийстве человека хорошего. Правда это, али наговаривают?

Защитник тут снова захохотал громко и страницу перевернул.

— Что убил — не отрекаюсь. — Иван головою кивнул.

— Ну вот и славно, — потер руки судья. — Люблю, когда дело идет быстро. Пускай обвинитель теперь свое скажет.

Встал обвинитель с места. Поглядел на Ивана.

— Нет у меня слов, — говорит он, — чтобы мог выразить я…

— Давай покороче, — судья его перебивает. — А то спектакля уже скоро начнется. Красиво в другой раз говорить будешь.

— Хорошо, — кивнул обвинитель. — Ежели коротко, то думаю я, что детинушку этого за душегубство повесить следует, да еще раз повесить его за то, что уж больно хорошего человека убил он, и повесить его в третий раз за ту удивительную жестокость, с какою он совершил это страшное и леденящее преступление. Думаю я, что по справедливости три раза его повесить следует. Это — ежели коротко.

— Хорошо, — кивает судья. — А теперь — защитнику слово.

Встал с места защитник, отложил книжку. Закладку в книжке оставил чтоб не забыть потом, в каком месте остановился.

— Я думаю, — говорит, — что должны мы его помиловать, потому как чужеземец он, законов наших не знает, и еще раз его помиловать, ибо не ведал он о том, какого хорошего человека убивает. Вот это, вот, у меня все.

Сел на место защитник, снова книжку свою открыл.

— Я, — говорит судья, — и с обвинением согласен во всем и с защитой согласен. Не можем мы повесить детинушку этого, потому как чужеземец он. И то, что не знал он, какой хороший был человек, которого убивал — тоже правда. Поэтому я отменяю одно повешение и отменяю другое. Так что ты не горюй, детинушка. Повесят тебя всего один раз.

Иван рукою махнул.

— Воля ваша, — говорит, — делайте со мной все, что хотите.

А судья обернулся.

— Позвать-ка ко мне Филиппку, — приказывает.

Парень вошел с мордою хитрой.

— Что? — Судья его спрашивает. — Детинушку этого повесить надобно завтра. Все для того у нас имеется?

— Ничего не имеется! — С готовностью отвечает Филиппка. — На мыло талоны я за тот год не получил еще. А пеньку, что во дворе лежала, ночью вчерась люди какие-то уволокли. Недобрые, видно, люди…

А сам морду воротит в сторону.

— Ну, что ты крутишь, что ты крутишь, — судья ему говорит, — скажи правду — сам и унес. Я ж, ведь, пойму. Вот ты пьяный сейчас. А с чего? Я ж тебе жалованье, поди, четыре месяца уже не платил.

Ничего не отвечает Филиппка. Только все морду отворачивает.

— А! — Махнул на него рукою судья. — Иди с глаз моих! — Потом оборачивается к Ивану. — А если мы, детинушка, голову тебе отрубим — ты, как, возражать не будешь?

Отмахнулся Иван.

— Делайте, что хотите. Мне все едино.

— Вот и прекрасно, — судья руки потер. — На сем суд заканчивается. Пойдемте скорее, а то спектакля уже начнется вот-вот.

Отвели Ивана, посадили в темницу. Приходит к нему тюремщик, ужин приносит.

— Тут тебе каша, — говорит, — но мяса в ней нету. Мясо все с утра крысы съели. — А сам себя по животу поглаживает. — Тут до тебя, — говорит, — сидел душегуб один. Забава у него такая была: людей по темным углам хватал, да на куски резал. Как посадили его в темницу, то все прошения писал — просил, чтоб его помиловали. Простите меня, — писал, — окаянного, нечистый попутал, не буду больше. Но его не простили. Вон там, во дворе, и срубили ему голову. А палач наш — он это дело любит. Он, когда еще сорванцом был, то не играет с другими мальчишками, а все больше — в угол забьется укромный, жуков-червяков разных насобирает и сидит — отделяет им головы…

Ушел тюремщик. Одного Ивана оставил. Отодвинул Иван миску с похлебкой и над жизнью своей призадумался. А тут слышит — шаги. Заходит в темницу к нему детина здоровенный.

— Что, — говорит Ивану, — не хочешь, небось, помирать? Я предлагаю на выбор: или тут оставайся — утра жди, или со мною пошли — работать на меня будешь. Парень ты крепкий, нам такие и надобны.

Махнул рукою Иван.

— Мне, — отвечает, — все едино.

Вышли они из темницы. Мимо суда идут. А там бояре какие-то — кричат друг на друга.

— Это наш голова с помощником своим судится, — тот детина объясняет Ивану. — Вон — толстый, в углу, с глазами злыми — то голова, а который напротив — волосы длинные и непричесанные — так то помощник.

Видит Иван: детина, который толстый, кричит громко:

— А он тут сказал, что жена моя сука, так это — неправда все, это его жена — сука. И то, что я пьяница — тоже ложь, я уже четыре месяца и воды не пью. А, про него знаю, что рукоблудием он занимается, когда в уборной сидит, ибо жена его к себе не пускает. Я это сам видел, когда за ним в щелку подглядывал.

В горнице той люди сидят какие-то, пишут себе чего-то, склонившись низко.

— А это — летописцы местные, — детина тот поясняет Ивану, — те, вон, что у стены сидят — головой нашим куплены, а что напротив — его помощником.

Поднял один голову, поглядел на Ивана.

— А я-что? — Говорит. — Я — ништо. Я — человек маленький. Жалованье у меня небольшое, и мне детей кормить надобно.

Уткнулся и снова пишет себе.

Вышел Иван на улицу.

Началась у него теперь новая жизнь. Ходит он заместо пса при хозяине. На кого тот укажет — разрывает в минуту. Про Василису Иван уж забыл. Та потускнела и подурнела. И Ивану больше не хочется на нее смотреть и думать о ней тоже не хочется. Только иной раз вспомниться ему дом родимый, когда-то оставленный. Смахнет он слезу со щеки и снова идет — рвать того, на кого хозяин укажет. Придет он к нему, да и заревет грозно:

— Ты пошто, сучий пес, долгов платить не думаешь?! Пошто обижаешь хорошего человека?! Али в куски тебя никогда не рубили?!..

Так и живут.

1992, 1994, 1996–1998, 2000–2001 гг…

Туапсе-х. Индюк — Торонто — Вон.