ЛОГИКА КОШМАРА

Анатолий Михайлович Иванов

ЛОГИКА КОШМАРА

БУДУЩИЕ ЖЕРТВЫ

Всего несколько лет назад излюбленными мишенями для нападок разного рода демократов и либералов были Сталин как личность и сталинизм как явление. Второй после хрущевского приступ антисталинизма был еще более яростным, еще более злобным. Казалось, время не лечит раны, а наоборот, растравляет их. На самом деле занималось этим, конечно, не время: просто опытные манипуляторы общественным мнением искусственно заводили как себя, так и других. Наиболее прогнившая часть партийного руководства во главе с Горбачевым прекрасно понимала, к чему идет дело, и сознательно стремилась к тому финишу, который стал закономерным результатом проводившейся линии, ну а те из партийных лидеров, что поглупей, все еще наивно верили что можно будет ограничиться “критикой культа” и продолжать как ни в чем не бывало строить здание. Выглядело все это довольно курьезно: предполагалось, что из уже возведенного пятиэтажного дома можно без особого ущерба для него вынуть третий и четвертый этажи, а потом надстроить шестой, седьмой и т.д., и все это сооружение будет висеть в воздухе, как гроб пророка Мохаммеда, и не рухнет. Вполне естественно, что постройка рухнула – ничего иного и быть не могло.

Ветхий заборчик с надписью “возврат к ленинским нормам” быстро смело разбушевавшимся потоком. Ленина растоптали с таким же веселым гиканьем и свистом, как и Сталина, и помчались дальше… в обратном направлении. На чем же теперь успокоится сердце Родины моей, сошедшей с ума, по беспощадному диагнозу И.Талькова? Раньше пели “в коммуне остановка”, а где остановим свой нынешний бег? В демократической республике, конституционной монархии или добежим до самодержавия? Рушатся, рушатся один за другим этажи отечественной истории. Семьдесят лет долой! Восемьдесят лет долой! Кто больше? И, выбросив столько этажей, над ними опять пытаются возвести очередной дворец на воздушной подушке. Понятно, какая судьба постигнет и эту стройку.

Ницше говорил, что ни одна ступень не прощает когда через нее перепрыгивают. Историю можно и нужно переосмысливать, но ее нельзя перечеркивать.

И возникает необходимость вернуться к той исходной точке, с которой начался процесс вторичного разрушения новых устоев страны, едва поднявшейся после первичного разрушения в 1917 году, то есть к пресловутому 1937 году, который настолько прочно ассоциировался в нашем сознании с. чем-то предельно ужасным, что нет-нет, да и проскользнет то в обиходной речи, то в какой-нибудь статье или в выступлении: “Это опять будет 1937 год!” А что, спрашивается, 1937 год?

А.Солженицын все расставил по своим местам в самом начале “Архипелага ГУЛАГ”: “Когда… бранят произвол культа, то упираются все снова и снова в настрявшие 37-й-38-й годы. И так это начинает запоминаться, как будто ни ДО не сажали, ни ПОСЛЕ, а только вот в 37-ом-38-м”.

Между тем, “поток” 37-го-38-го ни единственным не был, ни даже главным”. “ДО него был поток 29-го- З0го годов, с добрую Обь, протолкнувший в тундру и тайгу миллиончиков пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе). Но мужики – народ бессловесный, бесписьменный, ни жалоб не написали, ни мемуаров”. “И ПОСЛЕ был поток 44-го-46-го годов, с добрый Енисей: гнали… целые нации и еще миллионы и миллионы – побывавших в плену… Но и в этом потоке народ был больше простой и мемуаров не написал”.

“А поток 37-го года прихватил и понес на Архипелаг также и людей с положением, людей с партийным прошлым, людей с образованием… и сколькие с пером! – и все теперь вместе пишут, говорят, вспоминают: тридцать седьмой! Волга народного горя!”

Это прозвучит парадоксом, но можно сказать, что 1937 год начался в 1934, когда в нехороший, если верить числовой символике, день 26 января в Москве открылся ХVII съезд ВКП(б). Официальная партийная история гордо окрестила его “съездом победителей”, хотя ему больше подошло бы другое название – “съезд будущих жертву”, а его участники вполне могли бы носить значки с буквами БЖ, как это делали персонажи пьесы Сартра “Некрасов” (в русском переводе – “Только правда”). В самом деле: из 139 избранных этим съездом членов и кандидатов в члены ЦК 98 не дожили до следующего съезда, состоявшегося через пять лет, а из 1966 делегатов съезда жертвой пали в борьбе роковой за этот же период 1108.

Что же, собственно, случилось? Что произошло?

Одни видят в событиях тех лет только бессмысленную кровавую бойню, суть которой совершенно иррациональна и сводится разве что к завету Шигалева; “Нужна и судорога.., раз в тридцать лет… все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно, чтобы не было скучно”. Такое объяснение и страшно, и удобно, поскольку избавляет от необходимости осмысливать что-то самому и позволяет ограничиться эффектной цитатой из Достоевского.

Другие сводят все дело к борьбе Сталина за установление режима неограниченной личной власти, ради достижения которой он и осуществил разгром партии и, прежде всего, ее руководящего аппарата, точно так же, как 30 лет спустя это проделал его достойный ученик и продолжатель Мао Цзедун. В этом объяснении есть доля истины, но не более, чем доля, и отнюдь не преобладающая. Остается неясным, почему верх одержала именно эта сторона, а не другая.

Есть и третья теория, также прилагаемая как к Сталину, так и к Мао Цзедуну, но видящая в основе их действий не шкурные, а высокоидейные интересы: стремление путем террора и непрерывных перетасовок предотвратить опасность превращения правящей бюрократии в привилегированное сословие, в новый эксплуататорский класс. Однако и эта теория страдает тем же дефектом, что и предыдущая.

Наиболее фундаментальные труды, посвященные событиям 30-х годов в нашей стране, это “К суду истории” Р.А.Медведева и “Великий террор” Р.Конквеста. Идейные позиции этих авторов известны, но кто мог в те времена выступать с иных позиций? Официальная пропаганда брежневско-сусловской эпохи требовала, как армейский старшина, “петь веселую песню” и вообще не вспоминать о трагедии 30-х годов, а помнить только стахановцев да папанинцев. За попытку осмыслить феномен сталинизма с русских национальных позиций автор данной работы, написанной в 1978 году, поплатился тюремным заключением и ссылкой как за “антисоветскую н пропаганду”. Подвергая репрессиям патриотов, власть сама рубила сук, на котором сидела, и отдавала отечественную историю на растерзание антирусским толкователям, вроде А.Янова, вещавшим на весь мир, что феномен Сталина не заключает в себе ничего удивительного, потому как до него Иван Грозный был, вообще вся история России – это Иван Грозный и Сталин, да постоянное повторение опричнины в разных видах.

Облегчим ли мы собственную задачу, если в угоду А.Янову и ему подобным отречемся от Ивана Грозного и от Сталина как от аберраций российской истории? Нет, только осложним. Как уже говорилось, нельзя перечеркивать целые исторические периоды потому, что они по тем или иным причинам не нравятся. Главное том, чтобы отбить чужие нападки, а пытаться что-то объяснить тем, кому все равно ничего не объяснишь, – обще пустое дело. Самое трудное – понять нашу историю в целом, со всеми ее аберрациями, чтобы опереться на это понимание при определении будущих путей России.

И когда речь заходит о расправе Сталина с партийным руководством, следует начать с вопроса: а что оно представляло собой тогдашнее руководство?

Этот вопрос поневоле потянет нас дальше в прошлое и перерастет в другой: а каким было это руководство в момент совершения революции и как, собственно, относиться к самой этой революции?

Здесь сталкиваются две противоположные к зрения: одна выводит революцию из специфических особенностей России и русской нации, сторонники другой с пеной у рта доказывают, что революция – это занесенная извне, и видят в ней только результат заговора и козни темных сил.

Спор происходит оттого, что путают две вещи. Одно дело – революция как выражение естественного и законного стремления народа к социальной справедливости. Если это стремление не удовлетворяется, происходит социальный взрыв. Это объективная историческая закономерность, через революции прошли все народа без исключения. И если мы говорим об этой стороне‚ революции, мы вправе называть ее народной и доискиваться ее национальных корней. Все внешние заговоры сильны, если нет внутренних предпосылок для их успеха. Как учил Дарвин, главной причиной изменений организмов является внутренняя предрасположенность к изменениям, а не внешние воздействия. Его классический пример: если поднести спичку к куче песка, один результат, а если к куче пороха – другой.

Другое дело – конкретные формы, которые может принимать революция в тот или иной свой период, и конкретные люди, оказавшиеся на гребне революционной волны. Стечение обстоятельств может вытолкнуть на гребень самые неожиданные, порою случайные фигуры.

Народу сплошь и рядом приходится разочаровываться в своих вождях, а вождям убеждаться в том, что они хотели сделать одно, а получилось совсем другое. Вспомним хотя бы последние статьи В.И.Ленина: в них сквозит неприкрытое изумление по поводу того, что государственный аппарат, который вознамерились было “сломать”, сохранился в “том же до невозможности, до неприличия дореволюционном виде”. Почему это случилось и что делать, Ленин не понимал и не знал, ибо отнюдь не все было доступно его пониманию, Не следует идеализировать вождей.

Но не следует идеализировать и народ. Как писал Г.Манн в своем романе “Молодые годы короля Генриха IV”, народ ведь никогда не бывает обманут до такой степени, как потом уверяют. Испанское золото видели только сторонники Гиза, а народ видит лишь белокурую бороду, он пленяется ею. Но в душе он отлично знает, что до спасения религии ему нет дела и что никакого сказочного пробуждения к новой жизни нет и не будет. Черни просто хочется пограбить, прогнать других с работы, обогатиться; хочется пошуметь, покуражиться и хочется убивать. Так оно и бывает, когда кучка сброда, в которой есть и простолюдины, и почетные горожане, создает какую-нибудь Лигу для подавления свободы совести. Тем громче орут “свобода!” и обманутые на улице, и обманщики в домах; это показывает, что, раз их обманывают, то они тоже хотят обмануть”.

Г.Манн писал о временах религиозных войн во Франции, но мы можем смело подставить ВКП(б) вместо Католической Лиги, Ленина вместо герцога Гиза и немецкое золото вместо испанского – остальные характеристики останутся верными и применительно к 1917 году.

Так или иначе, революцию в целом и конкретных людей, возглавляющих ее на определенном этапе, необходимо все же различать. Присмотримся же к ним поближе, к этим людям, которые пришли у нас к власти в октябре 1917 года.

РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ?

Их партия и возникла-то как местечковая, в захолустном Минске, нынешней столице СНГ, – история почему-то любит такие “возвраты к истокам”. По сути дела, она отпочковалась от “Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России”, известного под названием кратким “Бунд”, и ее отцами-основателями были ныне всеми совершенно забытые Кремер, Эйдельман, Кац, Мутник и Вигдорчик. Произошло это в 1898 году, т.е. на следующий год после первого сионистского конгресса в Базеле. Нарекли новую политическую организацию Российской социал-демократической рабочей партией, но название это в весьма малой степени соответствовало действительности, поскольку к рабочему класс эта партия имела весьма малое отношение. И на II съезде РСДРП в 1903 году, который впоследствии считался официальными историками датой фактического, а не номинального основания партии, среди 44 делегатов насчитывалось всего четверо рабочих. Подавляющее большинство составляли интеллигенты, притом, как правило, нерусские. Список их достаточно характерен: Мартов (Цедербаум), Троцкий (Бронштейн), Бауман, Кнунианц, Гусев (Драбкин), Лядов (Мандельштам), Землячка (Залкинд), Шотман, Стопани, Мартынов (Пикер), Крохмаль, Зборовский, Левин, Мандельберг, Зурабов, Косовский, Либер, Медем, Ганецкий (Фюрстенберг), Варский (Варшавский) ит.п. Очень одиноко выглядят в этом списке Плеханов, Ленин с братом и супругой, Красиков…

Примерно так же выглядело партийное руководство и в 1917 году, В августе этого года состоялся VI съезд, избранный которым ЦК мы вправе рассматривать как штаб готовившейся революции. В его составе было 24 человека, и опять бросается в глаза обилие нерусских, прежде всего, евреев. Несомненных семь: Зиновьев (Апфельбаум), Каменев (Розенфельд), Троцкий (Бронштейн), Свердлов, Урицкий, Сокольников (Бриллиант) и Иоффе. Не совсем ясным остается вопрос о происхождении Дзержинского. Почему он Эдмундович, если отца его, преподавателя Таганрогской гимназии, в которой учился Чехов, звали Руфин Иосифович? Один человек с именем Руфин занимал видный пост в Римской империи в IV веке, но сестра Ф.Дзержинского Ядвига почему-то пишет в своих воспоминаниях это имя в другой форме – Руфим, что уже весьма похоже на “Рувим”. Никого н должна вводить в заблуждение и версия о старинно шляхетском роде Дзержинских. Польские короли столетиями покровительствовали евреям, благодаря чему сотни польских евреев стали дворянами (Юзеф Орлицкий. Очерки польско-еврейских отношений. Щецин, 1983, с. 10).

Но вернемся к национальному составу ЦК РСДРП(б) в 1917 году. Кроме вышеупомянутых, в него вошли еще четыре инородца – Сталин, Шаумян, Смилга и Берзин. Итого получается 12 человек из 24 – ровно половина. Отметим для себя эту пропорцию: она довольно стабильно сохраняется вплоть до особо интересующего нас 1934 года.

Остальные 12 – Ленин, Рыков, Бухарин, Крестинский, Ногин, Милютин, Бубнов, Артем (Сергеев), Муранов и две дамы – Стасова и Коллонтай. Вторая из них – заблудшая дочь генерала Домонтовича, польская фамилия Коллонтай – это фамилия ее первого (отнюдь не последнего) мужа.

Но и среди этих двух десятков человек уже намечается иерархия. В знаменитом заседании ЦК 23 октября 1917 года на квартире Галины Флаксерман, жены известного меньшевика Н.Суханова (Гиммера), где решался вопрос о вооруженном восстании, участвовало всего 12 из 24 членов ЦК. Здесь нерусские уже составляли квалифицированное большинство: Зиновьев, Каменев, Троцкий, Свердлов, Урицкий, Сокольников, Дзержинский, Сталин, тогда как Ленин, Бубнов, Ломов и Коллонтай – всего лишь треть. Тогда же было создано первое Политбюро, пока только как временный орган, в составе семи человек. В этой семерке Ленина и Бубнова явно перевешивали Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сокольников и Сталин. Среди пяти членов военно-политического центра Бубнов явно чувствовал себя одиноко в окружении Свердлова, Урицкого, Дзержинского и Сталина.

При таком раскладе сил как-то язык не поворачивается говорить о “русской” революции. И даже личность ее главного вождя не спасает положения, поскольку ее нельзя отнести к какой-то определенной нации. Интернационалистическая идеология Ленина целиком определялась полнейшим интернационалом в его крови.

В середине 70-х годов в “Известиях” как-то появилась заметка “Астрахань – родина Ульяновых”, в которой расписывалась истинно-русская внешность деда Ленина по отцовской линии. Однако сам отец Ленина И.Н.Ульянов такой внешностью уже не обладал, и все его дети пошли в него, а не в маму. Те, кто видел Ленина при жизни, говорят, что прежде всего бросались в глаза его ярко выраженные монголоидные черты. Не они, конечно, определяли врожденную предрасположенность к марксизму, ибо такой же внешностью обладали и вожди белых армий – Корнилов и Колчак. Монголоидная примесь, сказал бы Л.Н.Гумилев, свидетельствует всего лишь о повышенной пассионарности.

О маме Ленина долгое время писали как о дочери врача, опуская ее девичью фамилию. Прославившийся уже в нашу эпоху “сын юриста”, как видим, ничего нового не придумал. Но теперь в моде козырять тем, что раньше принято было скрывать, и вот “Московские новости” (1992, №8) рассказывают нам душещипательную историю о том, как А.И.Ульянова побуждала Сталина предать гласности ужасную тайну еврейского происхождения дедушки Ленина со стороны матери, чтобы противодействовать антисемитизму, усиливающемуся “даже среди коммунистов” (это свидетельство датировано 1932 годом). Сей дедушка, сын Мошки Бланка, был записан при еврейском кагале местечка Староконстантинова Волынской губернии под именем Абель и перекрещен в 1820 году в Александра. Умер он в июле 1870 года, когда его внуку было всего три месяца.

Внук сей был типичным представителем денационализированной “демократической интеллигенции”, расплодившейся в России с 60-х годов прошлого века и ныне снова оказавшейся на гребне волны. Не то, чтобы он совсем не понимал национального вопроса, он даже очень твердо отстаивал от собственных соратников, вроде Дзержинского или Бухарина, право наций на самоопределение, но только тогда, когда речь шла о какой-нибудь Польше, точно так же, как наши нынешние “демократы” всего год назад в слезах рвали на себе последние тельняшки, защищая прибалтийских нацистов; для русских же у него не находилось более нежных слов, чем “шовинистическая великорусская шваль”. Отсюда и соответствующее окружение, и тот антирусский крен, который был характерен для политики правящей верхушки советского государства в первые десятилетия его существования и который опять проявляется теперь расторопными разрушителями этого государства.

Но и этим разрушителям, и их критикам не мешало бы лучше знать историю. Да, Ленин не жаловал Россию, но в своей деятельности он олицетворял организующее государственное начало в труднейших условиях полной анархии и распада государства. Сегодня мы опять оказались в такой же ситуации, и опять из оравы обалдевших, как разъяренный слон, от разрушительного кайфа “демократов” в муках выделяется ядро государственников, которым суждено будет снова по кусочкам собирать державу. И как бы ни относиться к Ленину, не грех и поучиться у него, потому что именно он, а не кто-нибудь другой, сумел тогда выдвинуть социально-политическую программу, способную объединить широкие массы, и национальную программу, способную удержать другие народы в рамках одного государственного целого с Россией. Поэтому Ленин, как ни парадоксально это прозвучит, был выразителем Русских национальных интересов, несмотря на свои субъективные антирусские заскоки, как в силу объективных причин пошла в конечном счете по русскому пути и революция, первоначально оседланная инородцами. И нашу нынешнюю демократическую революцию история опять выведет на тот же путь, никто нас с него не свернет.

Перечитаем снова последние страницы книги “1920 год” В.В.Шульгина. Как злободневно они звучат!

“Под оболочкой советской власти совершаются стихийные процессы огромной важности, ничего общего с ней не имеющие”. “Они восстановили русскую армию”. “Их армия била поляков, как поляков, И именно за то, что они отхватили чисто русские области”.

“Знамя Единой России фактически подняли большевики”. “Фактически Интернационал оказался орудием расширения территории для власти, сидящей в Москве, до границ, где начинается действительное сопротивление других государственных организмов, в достаточной степени крепких. Это и будут естественные границы будущей Российской державы”, “Социализм смоется, но границы останутся. Будут ли это границы 1914 года или несколько иные – это другой вопрос. Во всяком случае, нельзя не видеть, что русский язык во славу Интернационала опять занял шестую часть суши. Сила Событий сильнее самой Сильной воли. Ленин предполагает, а субъективные условия, созданные Богом, как территория и душевный уклад народа, “располагают” “А третье, что они взяли, – это принцип единоличной власти”. “Резюме: большевики

1. восстанавливают военное могущество России;

2. восстанавливают границы Российской державы до ее естественных пределов;

3. подготовляют пришествие самодержца всероссийского”.

Шульгин и его неназванный собеседник гадали: будет это Ленин? Или Троцкий? И догадывались: ни тот, ни другой. “Придет Некто, кто возьмет от них их решимость – принимать на свою ответственность, принимать невероятные решения. Их жестокость – проведение однажды решенного. Он будет истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям”.

Шульгин и его собеседник не знали только имени этого Некто. Мы-то хорошо знаем – задним числом. Но мы опять не знаем, какой Некто придет завтра и сметет беснующуюся сегодня нечисть. Мы только знаем, что придет и сметет, как Шульгин знал, что восстановление России придет через Красное Безумие, и Белая Мысль победит во всяком случае.

Но Шульгин писал все это уже после гражданской войны – в 1917 году он бы такого не написал. У нас же сегодня события еще только раскручиваются, мы где-то на уровне начала 1918 года, когда разогнали Съезд народных депутатов: …пардон, Учредительное собрание под тем предлогом, что оно, дескать, отстало от хода революционных реформ и тормозит их. И хотя сегодня развелось уже невероятное количество предсказателей, – лучше не слушайте их, дорогие граждане, сколько ни вращайте Глобус, вы все равно не поймете, какие сюрпризы готовит нам будущее. Зато прошлое может подсказать нам больше, чем кофейная гуща.

И еще один урок прошлого. В 1917-1918 годах отовсюду тоже неслись стенания о гибели России, какие мы и сегодня нередко слышим. Но если Россия не погибла тогда, то есть надежда, что не погибнет и теперь. В прошлую революцию рухнула не Россия, а определенное социальное устройство, и больше всего рыдают после этого тё, кто имел привилегированное положение при этом устройстве. Так было, так есть. В ту гражданскую войну белые армии подозревались в том, что они хотят восстановить власть капиталистов и помещиков, сейчас все противники демократов обвиняются в том, что они хотят восстановить власть коммунистов. В обоих случаях мы имеем дело с пропагандой, основанной на полуправде, но в пропаганде “красных” во времена гражданской войны правды было все-таки больше половины. Те, кто тогда бил себя в грудь и кричал “Россия”, “Родина” и прочие красивые слова, оказались неспособными выразить действительно общенациональные интересы. Генерал А.И.Деникин с горечью писал в своих мемуарах, что белые только будучи уже выкинутыми в Крым начали подумывать о “необходимости жертвенного подвига”, то есть об отказе от своих привилегий – более умное французское дворянство и духовенство сделало это уже в самом начале великой французской революции, в ночь на 4 августа 1789 года. Лидеры белого движения не имели ни социальной, ни национальной программы, которая могла бы рассчитывать на успех, и при всем своем субъективном патриотизме оказались в зависимости от враждебных России иностранных Держав. Такова диалектика истории. Слова и намерения на ее весах весят очень мало.

РАСКОЛ ПОСЛЕ ПЕРЕВОРОТА

До сих пор ходят по рукам, а порой даже попадают на Страницы печати какие-то фантастические Списки “первого советского правительства”, хотя его состав известен с абсолютной точностью. Не следует, однако, принимать это правительство всерьез, потому что оно развалилось сразу же после сформирования. Из членов ЦК в него вошли; Ленин – в качестве председателя, Троцкий – как нарком иностранных дел, Рыков – нар- ком внутренних дел, Ногин нарком Торговли и промышленности, Милютин нарком земледелия, Ломов нарком Юстиции, Сталин – председатель по делам национальностей. Но первый раскол в победоносном ЦК произошел уже в самый момент захвата власти.

Как известно, Зиновьев и Каменев на совещании 23 октября выступили против готовившегося переворота, считая его авантюрой. Когда переворот все же произошел, они продолжали отстаивать идею коалиционного правительства в блоке с другими социалистически партиями, которая была в какой-то степени воплощена в жизнь в виде коалиции с левыми эсерами. Зиновьева и Каменева поддержали еще трое членов ЦК, наркомы Рыков, Ногин и Милютин. Когда их предложение было отвергнуто, все пятеро подали в отставку со всех партийных и государственных постов. Их примеру последовали нарком по продовольствию Теодорович блестящий оратор, специалист по истории русского народничества; нарком труда Шляпников, будущий вождь “Рабочей оппозиции”; нарком путей сообщения Рязанов (Гольдендах), марксист-теоретик неизвестно какое отношение имевший к путям сообщения; комиссар законодательных предложений Ларин (Лурье), о котором Ленин говорил, что “если бы весь запас фантазии Ларина разделить поровну на все число членов РКП, тогда бы получилось очень хорошо, т.е. законодательными предложениями сей комиссар мог завалить всю страну: комиссар Красной гвардии Юренев (Кротовский) и профсоюзный лидер Лозовский (Соломон Дридзо), который тогда вообще вышел из партии, а в 40-х годах вдруг оказался среди членов ЦК и был ликвидирован Сталиным после того, как началась борьба с космополитизмом.

Как видим, эта праволиберальная оппозиция, отвергавшая однопартийное правительство и средства политического террора, не имела четко выраженного национального лица. Из пяти мятежных членов ЦК Зиновьева, Каменева и Рыкова мы еще встретим на высших постах и тогда поговорим о них подробней. Ногин же и Милютин безвозвратно загубили свою партийную карьеру.

Виктор Павлович Ногин, коренной русский пролетарий, похоже, вообще был большим поклонником законности. Именно он летом 1917 года настаивал, чтобы Ленин дал себя арестовать и публично выступил на суде с опровержением обвинения в получении денег от немецкого генерального штаба. Не состоявшись в качестве наркома, Ногин входил позже в Президиум ВСНХ, руководил текстильной промышленностью СССР, но двери ЦК перед ним снова так и не открылись. Он умер в 1924 году, прожив всего 46 лет.

Жизнь русского интеллигента Владимира Павловича Милютина также оборвалась преждевременно, в 1938 году. Два раза, в 1920 и 1921 годах он еще возникал в числе кандидатов в члены ЦК, был заместителем председателя ВСНХ, управляющим ЦСУ, заместителем председателя Госплана. Но и его в первый ряд больше уже не пускали.

Не прошло и трех месяцев после революции, как партийные верхи потряс новый серьезнейший кризис. Разгорелись страсти вокруг Брестского мира.

Страсти эти не утихают до сих пор. На Конгрессе гражданских и патриотических сил 8 февраля 1992 года лидер партии кадетов М.Астафьев, отказав “красным” в праве называться патриотами, обосновал свой отказ, в частности, ссылкой на Брестский мир. Но кто в конечном счете выиграл от этого мира?

Существует такой документ эпохи, как дневник Озерова, очень интересный с той точки зрения, как преломляли революционные события в сознании чиновника средней руки, простого обывателя. Февраль 1917 года – это, конечно, сплошной восторг, непрерывное “ура”, опьянение свободой – примерно все то, что мы сами имели возможность наблюдать в 1989 году. Затем, по мере все большего развала и анархии, “ура” постепенно переходит в “караул” – как у нас сейчас. Октябрьский переворот Озеров встречает враждебно, Ленин и Троцкий ему не нравятся, но он чувствует – это пришли хозяева. И когда в конце 1918 года от революционного взрыва разваливается Германия, Озеров уже почти что счастлив, что какой-то невзрачный “толстенький, лысенький и косоглазенький русский мужичок самого немца обманул”, и теперь ни о каком другом политическом деятеле в мире не говорят столько, сколько об этом “мужичке”.

“Брест-то вышел немцам боком, – думает в ноябре 1918 года Рощин, герой романа А.Толстого “Хождение по мукам”. Но в начале 1918 года понимание того, что Брест необходим и что он потом выйдет немцам боком, пробивало себе дорогу с большим трудом.

21 января 1918 года в Петрограде состоялось расширенное совещание по вопросу о мире с немцами. Из 63 присутствовавших большинство 32 человека высказалось за революционную войну. Возглавляли эту воинственную партию члены ЦК Крестинский и Ломов. Точку зрения Троцкого – ни мира, ни войны – поддержали 16 человек, в том числе Бухарин и Урицкий. Ленин собрал всего 15 голосов. Среди его Сторонников были Зиновьев, Сталин, Сокольников и Артем. На заседании ЦК 24 Января 12 человек дружно проголосовали за затягивание переговоров, за революционную войну только Крестинский и Ломов, по точке зрения Троцкого мнения разделились за – 9, против – 7. По совместному решению ЦК большевиков и левых эсеров на рассмотрение III Съезда Советов была вынесена именно формулировка Троцкого.

Печальные результаты этой затяжки известны. 17 февраля немцы начали наступление, и спохватившийся ЦК согласился на возобновление переговоров на прежних условиях. Ленин получил большинство в один голос только потому, что очухался Троцкий и прекратил свою губительную политику саботажа мирных переговоров. Кроме Троцкого, Ленина поддержали Зиновьев, Сталин, Свердлов, Сокольников и Смилга. По-прежнему против были Бухарин, Дзержинский, Крестинский, Ломов, Урицкий и Иоффе. Стасова воздержалась.

За этим опять последовала волна отставок. Из ЦК ушли Бухарин, Бубнов и Урицкий, причем Бухарин одновременно покинул пост редактора “Правды”. Солидаризировались с их мнением, хотя и не пошли на открытый раскол, Дзержинский, Крестинский и Иоффе. Троцкий подал в отставку с поста наркоминдела. Цитаделью Бухарина и Ломова была Москва, поэтому одновременно с ними подали в отставку и руководители местной парторганизации Стуков, Яковлева и В.Смирнов.

Новые, еще более тяжелые германские условия были приняты большинством ЦК в составе: Ленин, Зиновьев, Сталин, Свердлов, Сокольников, Смилга, Стасова, Против голосовали Бухарин, Ломов, Урицкий и Бубнов. Воздержались Троцкий, Дзержинский, Крестинский и Иоффе.

После этого в партии возникла так называемая фракция “левых коммунистов”. Возглавляли ее члены ЦК Бухарин, Ломов, Урицкий. Бубнов и Коллонтай, а среди ее участников мы встречаем таких видных впоследствии деятелей, как Куйбышев, Фрунзе, С.Косиор, Емельян Ярославский (Миней Израилевич Губельман), Уншлихт, Бела Кун, будущих лидеров оппозиции – Преображенского, Пятакова, Радека (Собельсона), Сапронова, Осинского (Оболенского), Г.Мясникова, Муралова, печально знаменитого историка Покровского и даже прелестную любовницу Ильича Инессу Арманд.

Чего хотели эти “левые”? Как писал А.Толстой в повести “Хлеб”, “они бешено требовали немедленной революционной войны, втайне понимая, что сейчас она невозможна, что она превратится в разгром. Но им нужно было взорвать советскую Россию, чтобы от этой чудовищной детонации взорвался мир”. Могут сказать, что не следует цитировать этого “сталинского подхалима” и нельзя ему верить, но вот эффектная концовка неизвестного ранее письма Бухарина, опубликованного в журнале “Наш современник” (1990, №8): “На Россию мне наплевать, ибо я – большевик”. Как видим, против Брестского мира выступали именно антинационально настроенные большевики.

Вполне на месте в этой компании М.Н.Покровский, русский историк, выливший на наше прошлое больше грязи, чем все, наверное, зарубежные злопыхатели, вместе взятые. И столь же естественно присутствие среди тех, кто ненавидел Россию, и ненавидевшего религию Е.Ярославского, хотя по словам Ленина, который его с трудом выносил, он даже к антирелигиозной пропаганде был совершенно неспособен по причине своего “ничтожного духовного роста” (так уничижительно оценивал Ярославского Л.Троцкий). Украшением группировки “левых коммунистов” мог служить также Иосиф Уншлихт, двоюродный брат жены Дзержинского, еврейки С.Мушкат, зам. председателя ВЧК в 1921-1923 годах, от которого сам Дзержинский не знал, как избавиться, поскольку родственничек оказался амбициозным и бездарным интриганом (Отзыв того же Троцкого). Словом, молодцы были, как на подбор.

Странно в итоге выглядит победивший ЦК, В дюжине непосредственных организаторов революции оказывается восемь уклонистов разных мастей. Твердо держатся за Ленина из самых крупных деятелей только Сталин, Свердлов и Сокольников.

В марте 1918 года состоялся УII съезд партии. Избранный на нем ЦК вследствие октябрьских событий остался без Каменева, Рыкова, Ногина и Милютина. Не прошел бесследно и Брест.

Навсегда исчезла из рядов ЦК Александра Михайловна Домонтович-Коллонтай-Шляпникова-Дыбенко и т.д., и т.д., пропагандистка свободной любви, нарком государственного призрения, а позже идеолог “рабочей оппозиции”. Сталин почему-то не тронул знаменитую партийную женщину, и она мирно дожила на разных дипломатических постах до 1952 года.

Не было в новом ЦК и Андрея Сергеевича Бубнова, сына купца из Иваново-Вознесенска, соратника Фрунзе по революционной деятельности в тех местах, обещавшего стать очень крупным деятелем (вспомним, что накануне Октября Бубнов был единственным, кроме Сталина, кто входил и в Политбюро, и в Военно-политический центр), но поскользнувшегося на “Бресте”. Лишь в 1922 году Бубнова снова допускают в кандидаты, а в 1924 году – в члены ЦК. Тогда же он становится начальником политуправления Красной армии и членом Оргбюро, но это – вершина его карьеры. До Политбюро он так и не дошел, в 1929 году стал наркомом просвещения вместо Луначарского, а в годы великой чистки” бесследно сгинул.

Сломал “Брестом” свою карьеру и Ломов, точнее Георгий Ипполитович Оппоков, сын священника. VII съезд понизил его в кандидаты ЦК, потом он на время исчез и вернулся в ЦК лишь в 1927 году. ХУII съезд избрал его заместителем председателя Комиссии Советского контроля (т.е. В.В.Куйбышева), ну а дальнейшее известно из выступления А.Н.Шелепина на ХХII съезде КПСС: резолюция Молотова “за немедленный арест этой сволочи Ломова” и – приговор приведен в исполнение.

Вылетел из ЦК в кандидаты также М.С.Урицкий. Его соплеменник Канегиссер, застреливший его 30 августа 1918 года, оказал ему, по сути дела, большую услугу. Урицкий в прошлом был меньшевиком, старым другом Троцкого, примкнул вместе с ним к большевикам в числе прочих “межрайонцев” лишь в 1917 году. Дзержинский, деливший с Урицким тоску якутской ссылки, поставил его во главе Петроградской ЧК, но для этого учреждения он оказался слишком “либерален”. Словом, не скосить бы Урицкому головы в грядущих передрягах, а так он попал в категорию мучеников, и это стоило названий тысячам улиц и площадей в русских городах.

Не состоялся как деятель и другой верный сподвижник Троцкого Иоффе, который не перенес краха своего кумира и покончил с собой в 1927 году. Похороны Иоффе почтила своим присутствием супруга Сталина Н.Аллилуева.

СВЕРДЛОВ

Очередной VIII съезд партии открылся 18 марта 1919 года под звуки траурных маршей: хоронили одного из ее крупнейших деятелей Я.М.Свердлова, который за 33 года своего земного существования успел наворотить немало. Однако и короткая жизнь Свердлова, и его безвременная, а может быть, наоборот, очень даже своевременная смерть еще таят в себе много загадок.

Ленин до небес превозносил Свердлова как главного организатора партии: “Я не в состоянии даже на сотую долю заменить его, потому что в этой работе мы были вынуждены всецело полагаться и имели полное основание полагаться на тов. Свердлова, который сплошь и рядом единолично выносил решения”.

Как пишет Р.Медведев в своей статье “Семья и родственники Я.М.Свердлова” (“Ленинское знамя”, 12 ноября 1989 г.), “для периода от весны 1917 и до весны 1919 года именно Свердлов являлся вторым по влиянию и авторитету человеком после В.И.Ленина… Когда Ленин был тяжело ранен эсеркой Каплан, Свердлов стал на несколько недель фактическим главой Советского государства, и его подпись стоит под воззванием ВЦИК, объявляющим “красный террор” – “беспощадный массовый террор против всех врагов революции”. Запомним это обстоятельство, а то Лев Колодный пытается выгородить своего соплеменника и свалить все на Ленина, высказывая в статье “Из ЦК в ЧК и обратно” (“Московская правда”, 21 апреля 1992) предположение, что текст завизированной Л.Фотиевой телеграммы от 5 сентября 1918 года с требованием усиления террора надиктовал сам Ленин: здоровье, дескать, ему позволяло, раны оказались не такими страшными.

К вопросу о покушении на Ленина мы еще вернемся, начнем же с того, что звезда Свердлова засияла на партийных небесах, можно сказать, внезапно. Из статьи Л.Троцкого “Памяти Свердлова” известно, что Ленин вначале был против введения Свердлова в ЦК и “на этот счет были изрядные споры”. Ленин, правда, потом сожалел, что недооценил такого человека, но Троцкий умалчивает о мотивах, почему Ленин был против, и из-за чего велись “изрядные споры”.

Журнал “Молодая гвардия” опубликовал в №10 за 1989 год статью Г.Назарова “Я.М.Свердлов: организатор гражданской войны и массовых репрессий” (в одном из пассажей этой статьи Свердлов именуется также “инициатором разжигания гражданской войны”). Вообще-то гражданскую войну, к сведению Г.Назарова, нельзя ни организовать, ни разжечь. Она является неизбежным следствием дошедших до крайностей социальных противоречий. Ленин в первые же месяцы революции неустанно подчеркивал, что привилегированные классы так просто своих привилегий не отдадут. “Им, – говорил он, – грозит опасность лишиться всего. И в то же время у них есть сотни тысяч людей, прошедших школу войны, сытых, отважных, готовых на все офицеров, юнкеров, буржуазных и помещичьих сынков, полицейских, кулаков”. Так что гражданская война, скорее всего, разразилась бы в любом случае, но ее размах, ее жестокость могли бы быть гораздо меньшими, не приложи к этому делу руку такие люди, как Свердлов.

Врожденным пороком Свердлова, Троцкого и, по-видимому, всех еврейских революционеров вообще, был взгляд на крестьянство в целом, как на реакционную массу. Троцкий, правда, с пеной у рта отрицал за собой этот грех, как будто не он в первом томе своей книги о Сталине назвал крестьянство “бесформенным обломком средневековья в современном обществе”. Свердлов переводил словесные красивости Троцкого на язык некрасивых дел. Уже в мае 1918 года он поставил задачу “расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, восстановить деревенскую бедноту против деревенской буржуазии”. Орудием этой политики и стали комбеды, учрежденные декретом от 11 июля 1918 года. Это была первая атака на крестьянство, зловещая репетиция позднейшей коллективизации.

В период перестройки все стали храбрыми и бросились наперебой обличать “палача Свердлова”. Но справедливости ради следует напомнить, что об антикрестьянской политике партии в 1918 году очень правильно говорилось в статье с символическим названием “Свердловщина”, которую еще в 70-х годах написал М.Бернштам. И в те же годы Р.Медведев в своей книге о трагической судьбе командарма Миронова, потрясающую песню о котором сочинил И.Тальков, рассказал, какую гнусную роль сыграл Свердлов в проведении политики “расказачивания”. Теперь-то мы все знаем, что именно Свердловым была единолично подписана 24 января 1919 года директива Оргбюро ЦК РКП(б), требовавшая “провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью.”

Герцена в 1836 году ужаснул один “безумный указ” относительно цыган, напомнивший ему “библейские рассказы об избиениях и наказаниях целых пород и всех к стене мочащихся”. Свердлова, как человека иудейского вероисповедания, подобные рассказы не ужасали, а наоборот, вдохновляли. Правда, Владимир Генис в статье о красном терроре на Дону (“Независимая газета”, 23 апреля 1992) всячески старается, подобно Льву Колодному, затушевать индивидуальную роль Свердлова, изобразить главными палачами Сырцова и Колегаева, зато, мол, Сокольников (Бриллиант), был очень хороший человек и выступал за отмену директивы Свердлова. Все это делается по методу того же Сталина, который в 1930 году обвинил в “перегибах” коллективизации местные власти, хотя последние действовали согласно директивам центра.

На обеление Свердлова направлены и все “альтернативные” версии зверского ритуального убийства царской семьи в Екатеринбурге 17 июля 1918 года, которое организовал его соплеменник Шая Голощекин, впоследствии, в 30-х годах, выморивший голодом Казахстан. Известно, что Троцкий хотел устроить публичный суд над царем и блеснуть на этом суде в качестве обвинителя, однако не довелось. Вернувшись в Москву с фронта, Троцкий неожиданно узнал от Свердлова, что царскую семью уничтожили. “Как, всех?” – удивился Троцкий. – “Да, – ответил Свердлов, – мы тут с Ильичем посовещались и решили. А что?” – И Свердлов настороженно и подозрительно посмотрел на Троцкого: неужели могут быть какие-то возражения? Возражений не было. Троцкий поспешил согласиться, что все сделано правильно.

Но не все делалось правильно, даже с точки зрения большевиков, по отношению к деревне. Ленин, надо отдать ему должное, иногда пытался сдержать антикрестьянские заскоки своего еврейского окружения. И когда по всей стране в результате “свердловщины” заполыхали крестьянские и казачьи восстания, VIII съезду пришлось срочно менять политику. Ленин признал на этом съезде: “Удары, которые предназначались для кулаков, падали на среднее крестьянство. Здесь мы погрешили чрезвычайно”. Он был вынужден констатировать: “Насилие по отношению к среднему крестьянству представляет из себя величайший вред”. “Если подобным же образом действовать по отношению к среднему крестьянству, – это будет таким идиотизмом, таким тупоумием и такой гибелью дела, что сознательно так работать могут только провокаторы”. “Не сметь командовать!” – этот лозунг был брошен Лениным именно тогда. Однако все эти хорошие и правильные слова были начисто забыты парией в 1929-1930 годах во время коллективизации, когда “раскулачивание” опять ударило не столько по кулаку, сколько по середняку, а точнее, по крестьянству в целом. О причинах этого рецидива мы еще будем говорить: они в общем-то, те же, что и в 1918 году.

Крайне удивительно выглядит то обстоятельство, что на посту председателя ВЦИК сверхделового еврея сменил по рекомендации того же Ленина тверской мужичок-балагур М.И.Калинин, фигура явно декоративная и

совершенно неравнозначная своему предшественнику. Свердлов, повторяю, исчез с политического горизонта очень своевременно. И дело было не только в его политике истребления крестьянства, которая с его смертью была изменена, но и в том, что он, пользуясь известным выражением “сосредоточил в своих руках необъятную власть”, – чтобы этого впредь не случалось, на его пост и назначили соответствующего преемника.

Свердлов, как мы помним, был вторым человеком после Ленина. Но ни один честолюбец никогда не удовлетворится вторым местом – он захочет стать первым. Свердловым же двигало не только честолюбие, но и стоявший за ним клан, который желал видеть во главе Рос сии не Ленина, “человека непонятных кровей”, выражаясь словами Ю.Кузнецова, а настоящего “царя иудейского”, чистокровного иудея – Свердлова.

В последнее время в печати появляются разные версии, касающиеся Фанни Каплан (Ройд): по одной, ее покушение – месть отвергнутой любовницы, по другой – вообще стреляла не Каплан, а неизвестно кто. В любом случае подозрителен скоропалительный расстрел Каплан, который мог быть произведен только по приказу свыше. По чьему? Опять вспомним: фактически главой государства в это время был Свердлов. Но он не дума пробыть в этой роли лишь несколько недель, он рассчитывал в ней утвердиться. Когда же Каплан промахнулась, пришлось срочно заметать следы.

А задумка была великолепной: в один прием избавиться от соперника и создать повод для развязывания террора. Сталин более успешно осуществит аналогичный замысел в 1934 году. Свердлову же в 1918 году план удался лишь наполовину. Посредником между ним Каплан мог быть В.Загорский (Лубоцкий) – соратник Свердлова по революционной деятельности в Нижнем Новгороде, знакомый с Каплан по сибирской ссылке. Псевдоним этого деятеля долгие годы осквернял православный Сергиев Посад.

Где же был в момент покушения верный страж революции железный Феликс? А у него было железное алиби: он уехал в Петроград расследовать убийство Урицкого, тоже весьма подозрительное, потому что Канегиссера убрали столь же быстро, как и Каплан. Урицкий с его некоторым либерализмом мешал Зиновьеву, который требовал от ЧК немедленно вооружить рабочих с предоставлением им права самосуда, в чем Зиновьева поддерживал Свердлов. Дзержинский вообще был большой специалист по части алиби. Немногим ранее, 6 июля 1918 года он отсиживался в плену у левых эсеров, как Горбачев в Форосе, выжидая, чья возьмет. После этого он вынужден был подать в отставку с поста председателя ВЧК и полтора месяца находился не у дел, до 22 августа 1918 года, то есть вернулся на свой пост за неделю до нового “дела”.

Покрыта завесой непроницаемой тайны и история поездки Дзержинского якобы за женой в Швейцарию в октябре 1918 года в сопровождении секретаря ВЦИК, то есть помощника Свердлова, А.Аванесова. Странно, что при такой тесной дружбе между семьями Свердлова и Дзержинского жена Дзержинского узнала, что инициатором швейцарского вояжа его супруга был именно Свердлов, лишь в 1936 году (С.С.Дзержинская. В годы великих боев. М., 1975, с. 283). Мистики утверждают, будто Дзержинский увез с собой отрубленную голову Николая II для выставления в масонском храме в Чарльстоне, но скорее цель была более прозаичной: получить директивы непосредственно от тайного центра, как быть дальше с Лениным после неудачи 30 августа? Предпринять новую попытку или пусть пока побегает?

Но недолго бегать оставалось самому Свердлову. Очевидно, в руководстве партии были люди, не только не согласные с политикой Свердлова, но и знавшие подоплеку событий 30 августа или подозревавшие о ней. На процессе 1938 года упоминалось о покушениях на Свердлова. Зная методику этих процессов, на которых действительны деяния и мотивы одних подменялись липовыми деяниями и мотивами других, можно предположить, что за Свердловым на самом деле охотились и в конце концов достали. Он не простудился на митинге в Орле, как гласит официальная версия, и не был избит до смерти рабочими, как утверждает неофициальная, – его убили свои. И гибель Загорского при взрыве усиленно охранявшегося здания МК в Леонтьевском переулке 25 ноября 1919 года, надо думать, тоже была не случай ной. Слуга последовал за хозяином.

Кто все это устроил? Только те, кто привык валить все подозрительные смерти на Сталина, не будут ни минуты колебаться с отнюдь не простым ответом. Сталин хоть и канонизировал Свердлова, но явно недолюбливал его. Однажды они вместе оказались в ссылке, причем Свердлов прямо вился мелким бесом, встречая Сталина, словно приказчик барина, но старания Свердлова не были оценены. Сталин уничтожил его выкормыша – Г.Ягоду (Иегуду), превратившего в 30-х годах НКВД в еврейскую лавочку, мужа Иды Авербах – дочери старшей сестры Свердлова Софьи Авербах (по мужу, богатому купцу).

Сын этой Софьи, “литературный гангстер Авербах”, по выражению Н.Асеева, травивший русских писателей разделил судьбу своего зятя, равно как и брат Я.М.Свердлова Вениамин. О сыне Свердлова Андрее Р.Медведев в упомянутой статье сообщает, что он работал следователем НКВД, пытал Г.Пётровского, сфабриковал дело на Павла Васильева и даже одно время был личным адъютантом Берии.