Он тихонько позвал:
— Мари.
Прыгая на одной ножке, она подошла к нему. Он увидел все те же ясные глаза, воспоминание о которых причиняло ему боль, и не мог удержаться, чтобы не потрогать локоны.
— Я бы хотел поговорить с твоей мамой, — прошептал он.
Она слегка испугалась. Подумала, конечно, что у этого господина странный голос. Побежала к дому. Сходство было поразительное. Но вот уже нахлынули другие образы. Стоя у приоткрытой двери, он узнавал запахи дров, горевших в огромном камине, где готовилась еда, и запах рыбы… На столе всегда лежали окунь или лобан, или огромный краб, медленно шевеливший клешнями в пустоте. Он подносил к клешням обгоревшую спичку или клочок бумаги. Слева открывалась никем не занятая комната. Он видел простую деревенскую мебель, но она была так натерта воском, что блестела, как драгоценное дерево. Из гостиной можно было пройти прямо в сад. В глубине находился колодец.
— Что вам угодно?
Он не слышал, как она подошла, и стал мямлить, будто только что проснулся.
— Я Жоэль Менги… Пришел навестить своего дядю.
Выглядела она грубоватой, вульгарной. Вытирала руки о край не очень-то чистого передника. Это была та самая маленькая Мари… Обидно, хоть плачь! Она тоже стояла как вкопанная перед этим худощавым мужчиной, избегавшим смотреть прямо в глаза.
— Жоэль… Жоэль Менги…
— Входите… Входи.
Она не знала, как к нему обратиться.
— Я предупрежу его, он нездоров, — сказала она.
Она направилась к лестнице, и светлоголовый ребенок замер, не сводя с Менги глаз. Камин был пуст. Не было и рыбы на столе. Зато всюду были развешаны канадские сувениры: топоры лесника, лыжные палки, фотографии рек, озер, гигантских деревьев, а также людей около деревянных хижин в неуклюжих шубах, в надвинутых на лоб мохнатых шапках, похожих на зверей. По возвращении дядя переоборудовал старый дом, что тут удивительного? Но почему Менги казалось как бы ненастоящим все, что изменилось? Он обернулся на скрип лестницы. Это было сильнее его: эта женщина никогда не была маленькой белоголовой девочкой, подружкой детства. Он не хотел этого. Запрещал ей.
— Он ждет вас. Вы свалились как снег на голову, — добавила она и спохватилась: — Я бы тебя не узнала. Тебе надо было написать, прежде чем являться нежданно-негаданно.
Неловкая от волнения, она стояла в нерешительности. Может, полагалось ее обнять?
— Это твоя дочь? — спросил он.
— Да… Мари… Иди, поиграй, Мари.
Девочка вышла, — колдовство исчезло.
— Я еще пришел за ключом от дома, — добавил Менги едва ли не раздраженно.
Она взяла лежавшую на колпаке над камином связку, отделила один ключ и протянула ему.
— С тех пор как я похоронила мужа, — объяснила она, — зарабатываю на жизнь как могу: нанялась вот домработницей, мою пол в церкви. Твой дядя разрешил мне ухаживать за садом. Ты не против?.. Мне можно продолжать?
— Ну конечно, и в доме тоже.
Он поднялся по узкой лестнице. Пальцы ощущали знакомое прикосновение толстой веревки, служившей перилами. Дядя Фердинанд лежал на широкой кровати орехового дерева. У Менги сжалось сердце: ему казалось, что он снова видит отца за несколько недель до смерти. Дядя протянул руку, сухую, как куриная лапа. Менги пожал ее.
— Ну вот видишь, вот ты и вернулся, — сказал Фердинанд, — в конце концов все возвращаются… Кроме твоего бедного отца… Я узнал о его смерти от одного из здешних парней, механика
— Может, все-таки не как бродяги, — возразил Менги. — Но когда у моего отца водились гроши, он их сразу проматывал на еду, это правда!
— А ты?
— Я? Я музыкант оркестра.
— Бедняга. Разве это жизнь! — прошептал старик.
— Нет, конечно!
— Так что же ты собираешься делать? Не надейся найти здесь работу, сам понимаешь.
— Я еще не думал, — признался Менги.
— Даже если ты продашь дом, тебе мало что за него дадут. Я же, к несчастью, ничего тебе не оставлю.
— На материке можно, наверное, устроиться.
— Разве что далеко отсюда.
— В Ренне? В Бресте?
— Это не так далеко. Бретань приказала долго жить. Ты что же, газет не читаешь?
Ослабев, Фердинанд закрыл глаза. Менги быстро огляделся, заметил и узнал часы у окна. Высокий, узкий, как поставленный на попа гроб, корпус часов пугал его, когда он был ребенком, не нравился ему и низкий тембр, и продолжительный гул после боя. Лежа в кровати, старик мог видеть стрелки, отсчитывавшие его последние часы.
— Не повезло, — проговорил дядя, не открывая глаз. — Отец твой… надеялся нажить состояние… Я там загробил здоровье… Гийома унесла эмболия… Он-то как раз выкрутился: был ведь в долгу как в шелку…Те, кому выпало несчастье родиться здесь, голь, беднота… Мария дала тебе ключ? Слава богу, что она есть. Преданнее человека не найдешь.
Но Менги уже не слушал. То, что он увидел, было так неожиданно, так странно. Хвост собаки. Он виднелся из-за занавески, которой был задернут уголок, служивший туалетной комнатой. Фердинанд открыл глаза и угадал реакцию племянника.
— А! Это Финетт… Когда Мария подметает, то кладет Финетт подальше от пыли. Будь добр, положи ее на место, на подушку, на пол, рядом со мной!
Менги отдернул занавеску. Собака сидела на подушке.
— Она тебя не укусит, это чучело.
Финетт! Ну конечно! Еще одно воспоминание выплывало на свет. Не он ли дразнил ее когда-то! Тот, кто сделал из нее чучело, сумел придать ей видимость правдоподобия. Вот она лежала, вытянувшись, положив морду на передние лапы, и только в стеклянных глазах потух дружеский блеск.
С чувством гадливости Менги приподнял подушку. Чучело собаки внушало непонятный страх. Или скорее…впрочем, все было так сложно… Что-то было похоже на игру, с правилами которой он был незнаком. Было две Финетки: та, что жила в его памяти, и та, которую он видел сейчас. Образы не совпадали. И опять-таки не в этом дело. Было нечто другое, гораздо менее уловимое, что не удавалось определить. Он положил подушку около кровати. Дядя рукой поискал голову собаки, погладил, затих.
— Я не могу тебя как следует принять, — посетовал оп. — Мне нельзя пить — так полагает священник! Бросил курить. Ем чуть-чуть. Здоровье — дрянь, пора на свалку.
Там, где стояли часы, послышалось что-то вроде икоты, затем металлическое шипение, наконец, часы стали медленно отбивать одиннадцать ударов. Менги прислушивался. Его музыкальный слух ошибаться не мог. Звук был чуть-чуть иным, чем прежде. Более сухим, более коротким… без вибрации, которая долго не утихала в четырех стенах. Менги открыл дверь, выходившую на лестницу.
— Уже уходишь? — спросил Фердинанд.
— Нет, мне показалось, что кто-то позвал.
Он снова сел, стал ждать следующего боя часов. Бой повторился, еще более торжественный, более низкого тембра. На этот раз благодаря открытой двери звук разливался свободно и тем не менее не достигал прежней полноты. Казалось, утратил длительность, звучал где-то в другом месте. Что же все-таки то и дело создавало это ощущение разрыва, смещения, будто сегодняшняя реальность не была продолжением реальности прошлой? Он как бы блуждал между двумя островами. Все, что он оставил некогда, было живо, а то, что обретал нынче, — мертво.
— Мария могла бы готовить для тебя, — предложил дядя.
— Нет, я буду есть в трактире.
— Ну это, конечно, веселее. Холостяцкая жизнь — дело известное.
— Я еще приду. Надо устроиться, посмотреть что к чему, — сказал без энтузиазма Менги. Он пожал руку Фердинанду.
— Осторожно, не ступи на Финетку, — предупредил дядя.
Менги кубарем слетел вниз — не чаял, как вырваться, едва ли не спасался бегством… Ему казалось, что он здесь уже целую вечность, что надо бежать бегом до самого причала и дождаться ближайшего парохода. Он перешел на другую сторону улицы и, отперев дверь своего дома, остановился на пороге. Стоит ли входить? Что он здесь потерял? Но уже впился взглядом в кораблик, трехмачтовую шхуну, которую смастерил его дед, дивный парусник, некогда притягивавший его как магнитом. Он сделал несколько шагов, как трусливое животное, которое пытается освоиться в новом месте. Так, не переставая удивляться, словно хромая, он возвращался в прошлое.
Это была миниатюрная модель, выполненная с изумительной тщательностью. У шхуны был такой изящный силуэт, ее рангоут был столь горделив, что, казалось, кораблик и в самом деле плывет, хотя и стоял на спусковых салазках красного дерева. Менги не смел дотронуться, обшаривал парусник взглядом, мысленно пробегал по палубе, забирался в бортовые коечные сетки, нагибался над форштевнем, украшенным крохотным женским бюстом с голой грудью, возвращался вместе с вахтенными правого борта, готовыми спустить паруса. В мегафон давал команду — на море была буря, и палубу заливало водой: «Убрать фок-мачту… убрать брамсель!..» О боже! Где все эти забытые слова, творившие совершенно другой мир, где парусник окружала громадная бесконечность моря! Комната для Менги уже не существовала. Он снова стал пятилетним ребенком. Взошел на борт черно-белой трехмачтовой шхуны. Уже держал курс на Австралию. Был юнгой и капитаном. Карабкался по выбленкам, приводил в действие такелаж. На глазах выступали слезы.
И право! Всего-то игрушечный кораблик, покрытый тонким слоем пыли, безделица, которую можно удержать в руках! На табеле клиппера виднелись едва заметные буковки:
Священник не солгал: в доме можно было жить. Он неспешно все осмотрел, вглядываясь в малейшие приметы своего детства. Мебель была бесстрастна, да и мало что для него значила. Это была старинная бретонская мебель, почти без украшений, зато вечная. Не исключено, что какой-нибудь антиквар придет от нее в восторг, если будет нужда. Лестница, ведущая в спальни, будила куда больше воспоминаний. Тут он часто играл. Увлекательное занятие — пускать сверху шарики, прислушиваясь, как они падают со ступенек. Сколько волнений вызывали картины! Это были рисунки отца. Наивные, неумелые картинки, изображавшие то лодку, лежавшую на боку, то цветы утесника, то чересчур голубую макрель на ослепительно белой скатерти. Художник отважился даже на портрет. Менги увидел самого себя в черной блузе, с Финеткой, на голову которой он положил ладонь. Отец тщательно выписал мельчайшие подробности. Можно было сосчитать дырочки на малюсеньких ботиках и черные пятнышки на морде собаки. Шутки ради Менги их сосчитал: три больших и пять маленьких пятен. Бедный отец воображал себя художником потому лишь, что держал в руке кисть. Кроме того, он сочинял сентиментальные и патриотические песни, а когда бывал пьян, представлял себя бардом.
Менги всегда было стыдно за него. Прежде всего за то, что он был его отцом, и также потому, что не вполне был уверен, что сам на него не похож. Его часто упрекали в странности. Только в чем они, эти странности? Бывало, Хильда притрагивалась пальцами к его лбу: «Здесь не все в порядке, мой дорогой!» Теперь он разгуливал по дому; грусть наваливалась на него по мере того, как он вдыхал затхлый воздух. Где же лучше устроиться? В гостинице? Здесь? Где ему будет не так плохо? Может, он жалел, что покинул Гамбург, клиентов в бумажных колпаках, жалел о дикой разбитости по утрам? Чем он был похож на отца, так, может, стремлением куда-то бежать.
Он даже не дал себе труда закрыть дверь на ключ. Да и что ему прятать, что защищать? С юга подул сильный ветер. Он был почти что теплым и доносил до острова ласку Испании. Менги сделал крюк через кладбище, опять остановился у могилы. Головка Пресвятой девы была повернута направо. Ладно. Пусть так! Он побрел к гостинице, но не удержался и опять посмотрел на деда. Тот все так же приказывал: «Пошел вон!..» Пускай! Он уедет. Но ведь он имел право взять отпуск. К тому же никому не дано приказывать. Довольно он исполнял чужую волю, вечно уступал. С этим надо кончать. Может, он и уедет, но тогда, когда сам пожелает.
При его появлении воцарилось молчание. В трактире собрались несколько рыбаков почти квадратного телосложения, в желтых плащах, сморчок-священник. Он представил его честной компании: «Жоэль Менги… Да, да, его внук… Приехал сюда ненадолго». Рукопожатия. Кружки сидра. Надо пить, если хочешь, чтобы тебя приняли за своего. Но, несмотря на самое горячее желание, Менги стать «своим» не удавалось. Цены на рыбу его не интересовали. Не интересовали и планы переустройства маленького порта, а также строительные работы, благодаря которым остров сильно бы выиграл. Когда священник говорил, другие слушали его, словно присутствовали на мессе. Менги покачивал головой, желая изобразить свое одобрение. Он уже осушил кружку и чувствовал себя не в своей тарелке. Облегченно вздохнул, когда рыбаки разошлись. Остался только один, который подсел к нему.
— Еще по одной, — крикнул он и по-свойски поставил локти на стол. Его лицо настолько обгорело на солнце, что смахивало на головку курительной трубки.
— Так это ваш дед! Святой человек, но и пил же он, как черт! Я был его помощником, когда это случилось, — сообщил он.
— А теперь Пирио — мэр, — вмешался священник.
— А лучше бы не надо, — подхватил Пирио. — С этими новыми законами с ума сойдешь. К счастью, господин ректор рядом, тут как тут! Вы повидались с дядюшкой?
— Как раз от него. Похоже, он серьезно болен.
— Ему крышка. Его уже не узнать, — подтвердил Пирио. — Грустно это для вас. Когда он умрет, у вас ведь никого не останется.
— Никого!
— Радости мало. За ваше здоровье!
Он залпом осушил кружку. Менги помочил губы в своей.
— Вы, конечно, собираетесь продавать? Самое милое дело, — продолжал Пирио. — Нам как раз понадобится разместить где-то инженеров, управляющих; ваш дом надо подновить, но вы и так недурно заработаете.
— Менги только что приехал. Дайте ему отдышаться, — вмешался священник.
— Вот именно, дайте мне вздохнуть, — подхватил Менги. — У меня нет еще никаких планов. Видно будет.
Пирио протянул ему руку и встал.
— Если я не на улице, так в мэрии. Заходите, когда захочется.
— Он грубоват, но славный малый, — доложил священник, когда мэр ушел. — То, что он вам предлагает, может, стоящее дело.
— Как я посмотрю, обо мне тут много разговоров, — заметил Менги. — Пока что у меня нет ни малейшего желания продавать.
Он и выпил-то с наперсток, но уже чувствовал, что в нем поднимается раздражение. Желая положить конец болтовне, он тоже встал.
— Если и надумаю, то вам сообщу в первую очередь… Насколько я понимаю, настоящий мэр — не Пирио!
Он в ярости поднялся в свою комнату. Не позволять же себя выставить за дверь. Так вот что затевали за его спиной! Продать дом! Еще чего не хватало! На зло им он оставит его себе. Остров принадлежал Менги точно так же, как Пирио и прочим. «А я и стаканчика сидра не могу выпить», — с грустью подумал Менги. Он сел на кровать, голова слегка кружилась. Приходилось дорого расплачиваться за алкоголизм отца. Он чуть было не спустился снова, чтобы извиниться перед священником, но чувствовал, что слишком устал. Растянулся на постели и непонятно с какой стати стал думать о Финетке. Он понял, откуда эта тревога. Это была не та собака. Иначе он бы сразу ее узнал. Алкоголь обострял чувства. С поразительной ясностью он вспомнил другую Финетку. Он проделывал с ней всевозможные фокусы. Однажды держал ее на вытянутых руках прямо над колодцем. Бедное животное извивалось в ужасе, скулило. Внезапно кто-то вошел… он не помнил, кто именно… но не забыл, что ему влепили пару пощечин. Никакого сомнения, это была другая Финетт. Кстати, ему нетрудно перепроверить. Только если, несмотря ни на что, это была та же самая…
Здесь в голове начинался туман. Он как бы двигался на ощупь, не в силах сформулировать причины своей тревоги. Вот, например, могила… Разумеется, это была та самая могила, и все же… А часы? Почему ему показалось, что это были другие часы, хотя он абсолютно безошибочно узнал корпус темного дуба и маятник, потускневший диск которого качался взад-вперед, как потухшее солнце? И вот впервые пришла мысль, что, быть может, он болен одной из тех странных болезней, которые все пытаются лечить, задавая вопросы о детстве, о сексуальной озабоченности. Рядом с отцом он вел весьма странный образ жизни, что, возможно, все и объясняло. Он отправлялся вместе с ним в порт, где бедняга помогал грузчикам разгружать огромные суда, проводил, бывало, вместе холодные и голодные вечера, когда несчастный, чтобы заработать на ужин, играл куплеты Ботреля[5] на аккордеоне, одолженном у приятеля… Маленькой тенью он плелся в двух шагах от спотыкающейся большой тени, видел всевозможные закоулки и тупики, проституток, пьяных матросов, был свидетелем облав. Что ж удивительного, если теперь в голове у него что-то путалось… Уже одно это внезапное, неодолимое желание вернуться сюда — разве это нормально? Будто четверть века спустя можно найти нетронутыми почти что забытые вещи, несвязные впечатления, наполовину канувшие в забвение воспоминания, как обломки судна, потерпевшего кораблекрушение. И ни одного близкого человека. Гийом умер, Фердинанд вот-вот умрет. Кстати, и тот был чем-то вроде чужестранца, так как четверть века провел в Канаде. Ни одного свидетеля. Врачей тоже не было. Священник заговорит о Боге. Не нужен ему Бог! Ему бы только знать, та ли это самая Финетт… Чудовищно!
Он решил поесть и без аппетита проглотил несколько сардин и кусок трески. Затем забрал чемодан и саксофон. Переезд продолжался недолго. У него и всего-то было немного белья, концертный костюм… Он и сам не знал, зачем его сунул в чемодан в последний момент. Мария застелила постель, налила воды в таз и кувшин. Теперь он был у себя дома. Но радости никакой. Он надеялся, что дом поведает о тысяче вещей, близких только ему. Но дом молчал. Он разжег дрова, уложенные в камине. Быть может, огонь?.. Нет. Огонь потрескивал, трепетал, но не высвечивал пути, ведущие к прошлому. И маленькая шхуна с бушпритом, повернутым к окну, молчала, словно птица в клетке, мечтая о свободе. Менги так и хотелось сказать: «Вот я свободен, да видишь…»
Он вышел на улицу. Белоголовая девчушка играла в классики. Она подошла к нему, встала на цыпочки, подставила лобик для поцелуя. Но тут все было так же, как и с Финетт. Девочка была другой. Он мимоходом погладил ее по щечке и отправился в долгую прогулку, с которой, быть может, придет настоящая, здоровая усталость и развеет галлюцинации.
Он пошел на север напрямик, через утесник. С этой стороны тянулись укрытые от ветра пляжи, где можно было славно подремать в какой-нибудь впадинке. Увы, эта часть острова была перегорожена проволокой. В ангаре из рифленого железа были сложены стройматериалы, узлы подъемного крана, грузовик строительной конторы Кемпер. Летом начнутся работы. Остров перестанет быть островом. Доказательство?.. Через два-три года здесь, быть может, вырастут виллы, в порту оборудуют якорную стоянку… Детство умирало вторично. Пирио прав. Священник тоже прав. Все они правы и все против него. Ничего не оставалось, как продать дом и вернуться в Гамбург, смириться со своей участью, жениться на Хильде. Он будет хозяином заведения, а когда устанет от шума, криков, ссор с женой, ну что ж, он отправится смотреть, как уходят в море танкеры, эти плавучие острова. Он повернул обратно под ударами сильного южного ветра, от которого пересыхало в горле и выступали слезы. Когда-то именно этот ветер приводил его в возбуждение. Теперь он вызывал бессилие. Вернуться домой? Для чего? Чтобы тщетно пытаться найти самого себя, бродя из комнаты в комнату? Лучше уж навестить дядю. И может, осторожно расспросить его как ни в чем не бывало.
Фердинанд, казалось, обрадовался племяннику.
— Уже? Нагулялся? — спросил он.
Финетка лежала на своем месте, на подушке. Менги немедленно сосчитал пятна: три больших и пять маленьких… точно так, как на картине. Собака была та самая. Вернулось навязчивое ощущение: та же самая и не та… Может, из-за подушки, из-за жутковатой неподвижности стеклянных глаз… Менги заговорил о Канаде. Стоило старика завести, как оставалось только слушать, а думать о другом. Финетт когда-то спала у ног своего хозяина… на старом коврике у кровати… странном коврике с красными цветами… только цветы ли это были… или, скорее всего, красные пятна. Время от времени она открывала глаза, наблюдая за движениями ребенка… и в ее зрачках выпукло отражалась комната. Видно было крохотное окошечко, при этом вырисовывались малейшие детали, узкие стекла, шторы — все. И даже обои с двух сторон. А часов у окна не было. «Я брежу. Преувеличиваю. Можно ли все это помнить?» — подумал Менги.
— Все эти сувениры в какой-то степени помогают мне выжить, — говорил тем временем дядюшка.
— Кстати, о сувенирах, — заметил Менги, — я помню, коврик был с красными пятнами.
— Верно! Ну и память!.. Выбросили его. Съела моль.
Они поговорили еще несколько минут. Фердинанд интересовался, как устроился племянник, хорошо ли убрались в квартире. От ректора он узнал о предложении мэра и полагал, что не следует сгоряча отказываться.
— Ты уже в курсе? — с удивлением спросил Менги.
— Господин ректор часто заходит на чашку кофе. Это очень добрый священник! Простой! Честный!
— Я не люблю, когда вмешиваются в мои дела.
— Это потому, что ты горожанин. Здесь люди так бедны, что все делят пополам: и море, и землю. Мария сочла естественным, что ты разрешил ей обрабатывать сад. А если бы ты приехал после моей смерти, будь спокоен, твой дом тоже был бы занят. Здесь нельзя себе позволить, чтобы добро пропадало.
Дядя покачал головой, подыскивая слова.
— Видишь ли, я даже кое-что тебе открою… — продолжал он. — Если паче чаяния ты останешься без работы… будешь жить как рантье… ты, потомок Менги, тогда как другие тяжко трудятся… так вот, они отвернутся от тебя.
— Не волнуйся. Я понял. Спасибо за совет, — сказал Менги.
Поделиться книгой: