Слепящая тьма - английский и русский параллельные тексты

ARTHUR KOESTLER	Артур Кестлер
DARKNESS AT NOON	Слепящая тьма
The First Hearing	ДОПРОС ПЕРВЫЙ
Nobody can rule guiltlessly.	Всякий правитель обагрен кровью.
SAINT-JUST	Сен-Жюст
1	1
THE CELL DOOR SLAMMED BEHIND RUBASHOV.	Дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.
He remained leaning against the door for a few seconds, and lit a cigarette.	Рубашов привалился к двери спиной, постоял так несколько секунд и закурил.
On the bed to his right lay two fairly clean blankets, and the straw mattress looked newly filled.	Справа от него, на узкой койке, лежали два застиранных одеяла и набитый свежей соломой тюфяк.
The wash-basin to his left had no plug, but the tap functioned.	Слева торчал водопроводный кран, железную раковину изъела ржавчина.
The can next to it had been freshly disinfected, it did not smell.	Возле раковины стояла параша, ее совсем недавно дезинфицировали: он почувствовал запах хлорки.
The walls on both sides were of solid brick, which would stifle the sound of tapping, but where the heating and drain pipe penetrated it, it had been plastered and resounded quite well; besides, the heating pipe itself seemed to be noise-conducting.	Кирпичные стены глушили звук, но зато по штукатурке у труб отопления перестукиваться было, наверное, можно, да и трубы, разумеется, были звукопроводными.
The window started at eye-level; one could see down into the courtyard without having to pull oneself up by the bars.	Окно начиналось на уровне глаз, и он мог выглянуть в тюремный двор, не подтягиваясь вверх на прутьях решетки.
So far everything was in order.	Все нормально, заключил он.
He yawned, took his coat off, rolled it up and put it on the mattress as a pillow.	Рубашов зевнул, снял пальто, свернул его и пристроил в головах койки.
He looked out into the yard.	Потом внимательно оглядел двор.
The snow shimmered yellow in the double light of the moon and the electric lanterns.	Подсвеченный лучами фонарей и луны, снег отливал синеватой желтизной.
All round the yard, along the walls, a narrow track had been cleared for the daily exercise.	Вдоль стен тянулась расчищенная тропка значит, здесь разрешались прогулки.
Dawn had not yet appeared; the stars still shone clear and frostily, in spite of the lanterns.	До рассвета было еще далеко; звезды, несмотря на блеск фонарей, льдисто и ясно сверкали в небе.
On the rampart of the outside wall, which lay opposite Rubashov's cell, a soldier with slanted rifle was marching the hundred steps up and down; he stamped at every step as if on parade.	По узкому проходу на внешней стене, которая возвышалась против его камеры, вышагивал, словно на параде, часовой - сто шагов вперед и сто назад.
From time to time the yellow light of the lanterns flashed on his bayonet.	Временами желтый свет фонарей поблескивал на штыке его винтовки.
Rubashov took his shoes off, still standing at the window.	Не отходя от окна, он снял башмаки.

He put out his cigarette, laid the stump on the floor at the end of his bedstead, and remained sitting on the mattress for a few minutes.	Потом устало опустился на койку, положил у ее изножия окурок и несколько минут просидел не шевелясь.
He went back to the window once more.	А потом еще раз подошел к окну.
The courtyard was still; the sentry was just turning; above the machine-gun tower he saw a streak of the Milky Way.	Тюремный двор был тих и безлюден; часовой начинал очередной поворот; вверху, над зубцами сторожевой башни, серебрился ручеек Млечного Пути.
Rubashov stretched himself on the bunk and wrapped himself in the top blanket.	Наконец он лег, вытянул ноги и плотно укутался верхним одеялом.
It was five o'clock and it was unlikely that one had to get up here before seven in winter.	Его часы показывали пять, и вряд ли здесь подымали заключенных раньше семи, особенно зимой.
He was very sleepy and, thinking it over, decided that he would hardly be brought up for examination for another three or four days.	Он проваливался в сонное забытье и подумал, что его не вызовут на допрос по крайней мере дня три или четыре.
He took his pince-nez off, laid it on the stone-paved floor next the cigarette stump, smiled and shut his eyes.	Сняв пенсне, он положил его на пол, улыбнулся и закрыл глаза.
He was warmly wrapped up in the blanket, and felt protected; for the first time in months he was not afraid of his dreams.	Ему было тепло и удивительно покойно, первый раз за многие месяцы он засыпал без страха перед снами.
When a few minutes later the warder turned the light off from outside, and looked through the spy-hole into his cell, Rubashov, ex-Commissar of the People, slept, his back turned to the wall, with his head on his outstretched left arm, which stuck stiffly out of the bed; only the hand on the end of it hung loosely and twitched in his sleep.	Когда надзиратель, не входя в камеру, выключил свет и заглянул в очко, Рубашов, бывший Народный Комиссар, спал, повернувшись спиной к стене и положив голову на левую руку, - рука окостенело вытянулась над полом, и только безвольно опущенная ладонь слегка подергивалась.
2	2
An hour earlier, when the two officials of the People's Commissariat of the Interior were hammering on Rubashov's door, in order to arrest him, Rubashov was just dreaming that he was being arrested.	А за час до этого, когда два работника Народного Комиссариата внутренних дел стучались к Рубашову, чтобы арестовать его, ему снилось, что его арестовывают.
The knocking had grown louder and Rubashov strained to wake up.	Стук стал громче, и Рубашов напрягся, стараясь прогнать привычный сон.
He was practised in tearing himself out of nightmares, as the dream of his first arrest had for years returned periodically and ran its course with the regularity of clockwork.	Он умел выдираться из ночных кошмаров, потому что сон о его первом аресте возвращался к нему с неизменным постоянством и раскручивался с неумолимостью часовой пружины.
Sometimes, by a strong effort of will, he managed to stop the clockwork, to pull himself out of the dream by his own effort, but this time he did not succeed; the last weeks had exhausted him, he sweated and panted in his sleep; the clockwork hummed, the dream went on.	Иногда яростным усилием воли он останавливал ход часов, но сейчас из этого ничего не вышло: в последние недели он очень устал, и теперь его тело покрывала испарина, сон душил его, он дышал с трудом, а часы все стучали, и сновидение длилось.

He dreamed, as always, that there was a hammering on his door, and that three men stood outside, waiting to arrest him.	Ему снилось, как обычно, что в дверь барабанят и что на лестнице стоят три человека, которые собираются его арестовать.
He could see them through the closed door, standing outside, banging against its framework.	Он ясно видел их сквозь запертую дверь - и слышал сотрясающий стены грохот.
They had on brand-new uniforms, the becoming costume of the Praetorian guards of the German Dictatorship; on their caps and sleeves they wore their insignia: the aggressively barbed cross; in their free hand they carried grotesquely big pistols; their straps and trappings smelled of fresh leather.	На них была новая, с иголочки, форма - мундиры преторианцев Третьей империи, а околыши фуражек и нарукавные нашивки украшала эмблема молодой Диктатуры - хищный паукообразный крест; в руках они держали огромные пистолеты, а их сапоги, ремни и портупеи удушающе пахли свежей кожей.
Now they were in his room, at his bedside. Two were overgrown peasant lads with thick lips and fish-eyes; the third was short and fat.	И вот они уже здесь, в его комнате: двое долговязых крестьянских парней с рыбьими глазами и приземистый толстяк.
They stood by his bed, holding their pistols in their hands, and breathing heavily at him. It was quite still save for the asthmatic panting of the short, fat one.	Они стояли у изголовья кровати, он чувствовал на лице их учащенное дыхание и слышал астматическую одышку толстяка, необычайно громкую в притихшей квартире.
Then someone in an upper story pulled a plug and the water rushed down evenly through the pipes in the walls.	Внезапно на одном из верхних этажей кто-то спустил воду в уборной, и трубы заполнились клокочущим гулом.
The clockwork was running down. The hammering on Rubashov's door became louder; the two men outside, who had come to arrest him, hammered alternatively and blew on their frozen hands.	Часы остановились; стук стал громче; двое людей, пришедших за Рубашовым, попеременно барабанили кулаками в дверь и дыханием согревали окоченевшие пальцы.
But Rubashov could not wake up, although he knew that now would follow a particularly painful scene: the three still stand by his bed and he tries to put on his dressing-gown.	Но Рубашов не мог пересилить сон, хотя знал, что начинается самое страшное: они уже стояли вплотную к кровати, а он все пытался надеть халат.
But the sleeve is turned inside out; he cannot manage to put his arm into it.	Но рукав, как нарочно, был вывернут наизнанку, и руке не удавалось его нащупать.
He strives vainly until a kind of paralysis descends on him: he cannot move, although everything depends on his getting the sleeve on in time.	Рубашов сделал последнее усилие - напрасно, и на него вдруг напал столбняк: он не мог пошевелиться, с ужасом понимая, что ему необходимо - жизненно важно - вовремя найти этот проклятый рукав.
This tormenting helplessness lasts a number of seconds, during which Rubashov moans and feels the cold wetness on his temples and the hammering on his door penetrates his sleep like a distant roll of drums; his arm under the pillow twitches in the feverish effort to find the sleeve of his dressing-gown; then at last he is released by the first smashing blow over the ear with the butt of the pistol. ...	Бредовая беспомощность нескончаемо длилась -Рубашов стонал, метался в кровати, на висках у него выступил холодный пот, а стук в дверь слышался ему, словно приглушенная барабанная дробь; его рука дергалась под подушкой, лихорадочно нашаривая рукав халата, - и наконец сокрушительный удар по голове избавил его от мучительного кошмара.
With the familiar sensation, repeated and lived through again a hundred times, of this first blow-from which his deafness dated-he usually woke up.	С привычным ощущением, испытанным и пережитым сотни раз за последние годы, -ощущением удара пистолетом по уху, после чего он и стал глуховатым, - Рубашов обычно открывал глаза.

For a while he would still shiver and his hand, jammed under the pillow, would continue to strain for the dressing-gown sleeve; for, as a rule, before he was fully awake, he still had the last and worst stage to go through. It consisted of a dizzy, shapeless feeling that this awakening was the real dream and that in fact he was still lying on the damp stone floor of the dark cell, at his feet the can, next to his head the jug of water and a few crumbs of bread. ...	Однако дрожь унималась не сразу, и рука продолжала дергаться под подушкой, пытаясь найти рукав халата, потому что, прежде чем окончательно проснуться, он должен был пройти последнее испытание: уверенность, что он пробудился во сне, а наяву снова окажется в камере, на сыром и холодном каменном полу, с парашей у ног и кувшином воды да черствыми крошками хлеба в изголовье.
This time also, for a few seconds, the bemused condition held, the uncertainty whether his groping hand would touch the can or the switch of his bedside lamp.	Вот и сейчас тоскливый страх далеко не сразу отпустил Рубашова, потому что он никак не мог угадать, коснется ли его ладонь кувшина или выключателя лампы на тумбочке.
Then the light blazed on and the mist parted.	Загорелась лампа, и страх развеялся.
Rubashov breathed deeply several times and, like a convalescent, his hands folded on his breast, enjoyed the delicious feeling of freedom and safety. He dried his forehead and the bald patch on the back of his head with the sheet, and blinked up with already returning irony at the colour-print of No. 1, leader of the Party, which hung over his bed on the wall of his room-and on the walls of all the rooms next to, above or under his; on all the walls of the house, of the town, and of the enormous country for which he had fought and suffered, and which now had taken him up again in its enormous, protecting lap.	Он несколько раз глубоко вздохнул, как бы смакуя воздух свободы, вытер платком вспотевший лоб, промокнул небольшую лысину на макушке и с возвратившейся к нему иронией подмигнул цветной литографии Первого - она висела над кроватью Рубашова, так же как она неизменно висела над кроватями, буфетами или комодами во всех квартирах рубашовского дома, во всех комнатах и квартирах его города, во всех городах его необъятной родины, потребовавшей от него в свое время героических подвигов и тяжких страданий, а сейчас опять распростершей над ним необъятное крыло своего покровительства.
He was now fully awake; but the hammering on his door went on.	Теперь Рубашов проснулся окончательно - но стук в дверь слышался по-прежнему.
3	3
The two men who had come to arrest Rubashov stood outside on the dark landing and consulted each other.	Двое, которые пришли за Рубашовым, совещались на темной лестничной площадке.
The porter Vassilij, who had shown them the way upstairs, stood in the open lift doorway and panted with fear.	Дворник Василий, взятый понятым, стоял у открытых дверей лифта и хрипло, с трудом дышал от страха.
He was a thin old man; above the torn collar of the military overcoat he had thrown over his nightshirt appeared a broad red scar which gave him a scrofulous look. It was the result of a neck wound received in the Civil War, throughout which he had fought in Rubashov's Partisan regiment.	Это был худой, тщедушный старик; его задубевшую жилистую шею над разодранным воротом старой шинели, накинутой на рубаху, в которой он спал, прорезал широкий желтоватый шрам, придававший ему золотушный вид. Он был ранен на Гражданской войне, сражаясь в знаменитой рубашовской бригаде.
Later Rubashov had been ordered abroad and Vassilij had heard of him only occasionally, from the newspaper which his daughter read to him in the evenings.	Потом Рубашова послали за границу, и Василий узнавал о нем только из газет, которые вечерами читала ему дочь.

She had read to him the speeches which Rubashov made to the Congresses; they were long and difficult to understand, and Vassilij could never quite manage to find in them the tone of voice of the little bearded Partisan commander who had known such beautiful oaths that even the Holy Madonna of Kasan must have smiled at them.	Речи Рубашова на съездах партии были длинные и малопонятные, а главное, Василий не слышал в них голоса своего бородатенького командира бригады, который умел так здорово материться, что даже Казанская Божья Матерь наверняка одобрительно улыбалась на небе.
Usually Vassilij fell asleep in the middle of these speeches, but always woke up when his daughter came to the final sentences and the applause, solemnly raising her voice.	Обычно Василия смаривал шн уже к середине рубашовской речи, и просыпался он только, когда его дочь торжественно зачитывала последние фразы, неизменно покрываемые громом аплодисментов.
To every one of the ceremonial endings,	Ко всякому завершающему речь заклинанию -
"Long live the International!	"Да здравствует Партия!
Long live the Revolution, Long live No. 1", Vassilij added a heartfelt	Да здравствует Революция! Да здравствует наш вождь и учитель Первый!" - Василий от души добавлял
"Amen" under his breath, so that the daughter should not hear it; then took his jacket off, crossed himself secretly and with a bad conscience and went to bed.	"Аминь", но так, чтобы дочь не могла услышать; потом он снимал свой старый пиджак, тайком крестился и лез в постель.
Above his bed also hung a portrait of No. 1, and next to it a photograph of Rubashov as Partisan commander.	Со стены на Василия поглядывал Первый, а рядом с ним, приколотая кнопкой, висела старая пожелтевшая фотография командира бригады Николая Рубашова.
If that photograph were found, he would probably also be taken away.	Если увидят эту фотографию, его, пожалуй, тоже заберут.
It was cold, dark and very quiet on the staircase.	На лестничной площадке перед квартирой Рубашова было тихо, темно и холодно.
The younger of the two men from the Commissariat of the Interior proposed to shoot the lock of the door to pieces.	Один из работников Народного Комиссариата -тот, который был помоложе, - предложил пару раз пальнуть в замок.
Vassilij leant against the lift door; he had not had the time to put on his boots properly, and his hands trembled so much that he could not tie the laces.	Василий, в сапогах на босу ногу, бессильно прислонился к двери лифта; когда его разбудили, он так испугался, что даже не смог намотать портянки.
The elder of the two men was against shooting; the arrest had to be carried out discreetly.	Старший работник был против стрельбы: арест следовало произвести без шума.
They; both blew on their stiff hands and began again to hammer against the door; the younger banged on it with the butt of his revolver.	Они подышали на замерзшие пальцы и снова принялись ломиться в дверь, молодой стучал рукоятью пистолета.
A few floors below them a woman screamed in a piercing voice.	Где-то внизу вдруг завопила женщина.
"Tell her to shut up," said the young man to Vassilij.	"Уйми ее", - сказал молодой Василию.
"Be quiet," shouted Vassilij. "Here is Authority."	"Эй, там, - заорал Василий, - это из органов!"
The woman became quiet at once.	Крик оборвался.

The young man changed over to belabouring the door with his boots.	Молодой забухал в дверь сапогом.
The noise filled the whole staircase; at last the door fell open.	Удары раскатились по всему подъезду. Наконец сломанная дверь распахнулась.
The three of them stood by Rubashov's bed, the young man with his pistol in his hand, the old man holding himself stiffly as though standing to attention; Vassilij stood a few steps behind them, leaning against the wall.	Трое людей сгрудились у кровати: молодой держал в руке пистолет; тот, что постарше, стоял навытяжку, как будто он застыл в положении "смирно"; Василий, чуть сзади, прислонился к стене.
Rubashov was still drying the sweat from the back of his head; he looked at them short-sightedly with sleepy eyes.	Рубашов вытирал вспотевший лоб и, близоруко щурясь, смотрел на вошедших.
"Citizen Rubashov, Nicolas Saimanovitch, we arrest you in the name of the law," said the young man.	"Гражданин Николай Залманович Рубашов, -громко сказал молодой работник, - именем Революции вы арестованы!"
Rubashov felt for his glasses under the pillow and propped himself up a bit.	Рубашов нащупал под подушкой пенсне, вытащил его и приподнялся на постели.
Now that he had his glasses on, his eyes had the expression which Vassilij and the elder official knew from old photographs and colour-prints.	Теперь, когда он надел пенсне, он стал похож на того Рубашова, которого Василий и старший работник знали по газетным фотографиям и портретам.
The elder official stood more stiffly to attention; the young one, who had grown up under new heroes, went a step closer to the bed; all three saw that he was about to say or do something brutal to hide his awkwardness.	Старший еще больше подобрался и вытянулся; молодой, выросший при новых героях, сделал решительный шаг к постели - и Василий, и Рубашов, и старший из работников видели, что он был готов сказать - а то и совершить неоправданную грубость: его не устраивало возникшее замешательство.
"Put that gun away, comrade," said Rubashov to him. "What do you want with me, anyhow?"	- А ну-ка, уберите вашу пушку, товарищ, -проговорил Рубашов, - и объясните, в чем дело.
"You hear you are arrested," said the boy.	- Вы что, не слышали? Вы арестованы, - сказал молодой.
"Put your clothes on and don't make a fuss."	- Давайте, одевайтесь.
"Have you got a warrant?" asked Rubashov.	- У вас есть ордер? - спросил Рубашов.
The elder official pulled a paper out of his pocket, passed it to Rubashov and stood again to attention.	Старший вынул из кармана бумагу, протянул Рубашову и снова застыл.
Rubashov read it attentively.	Рубашов внимательно прочитал документ.
"Well, good," he said.	- Что ж, ладно, - проговорил он.
"One never is any the wiser from those things; the devil take you."	- На чужих ошибках не научишься, мать его...
"Put your clothes on and hurry up," said the boy.	- Одевайтесь, живо, - сказал молодой.
One saw that his brutality was no longer put on, but was natural to him.	Его грубость вовсе не была искусственной - она составляла основу его характера.
A fine generation have we produced, thought Rubashov.	"Да, славную мы вырастили смену", - подумал Рубашов.

He recalled the propaganda posters on which youth was always represented with a laughing face. He felt very tired.	Он припомнил плакаты, на которых юность всегда улыбалась.
"Pass me my dressing-gown, instead of fumbling about with your revolver," he said to the boy.	"Передайте-ка мне халат, - сказал он, - и хватит вам петушиться тут с вашим пистолетом".
The boy reddened, but remained silent.	Юнец побагровел, но ничего не ответил.
The elder official passed the dressing-gown to Rubashov. Rubashov worked his arm into the sleeve.	Старший передал Рубашову халат, и тот просунул руку в рукав.
"This time it goes at least," he said with a strained smile.	"Получилось", сказал он с напряженной улыбкой.
The three others did not understand and said nothing.	Остальные не поняли и угрюмо промолчали.
They watched him as he got slowly out of bed and collected his crumpled clothes together.	Рубашов медленно поднялся с кровати и собрал свою разбросанную одежду.
The house was silent after the one shrill woman's cry, but they had the feeling that all the inhabitants were awake in their beds, holding their breath.	В доме - после оборвавшегося вопля - опять воцарилась глубокая тишина, но у всех четверых было странное ощущение, что жители не спят и, лежа в постелях, стараются даже как бы и не дышать.
Then they heard someone in an upper story pull the plug and the water rushing down evenly through the pipes.	Потом на одном из верхних этажей кто-то спустил воду в уборной, и трубы наполнились клокочущим гулом.
4	4
At the front door stood the car in which the officials had come, a new American make.	Внизу у подъезда стояла машина - новейшей американской модели.
It was still dark; the chauffeur had put on the headlights, the street was asleep or pretended to be. They got in, first the lad, then Rubashov, then the elder official.	Улица была совершенно темной; обитатели окрестных домов спали - или старательно притворялись, что спят; шофер включил яркие фары, и они поодиночке влезли в машину: сначала работник, что был помоложе, потом Рубашов, потом старший.
The chauffeur, who was also in uniform, started the car.	Шофер, - тоже в форме Комиссариата, завел мотор и включил передачу.
Beyond the corner the asphalt surface stopped; they were still in the centre of the town; all around them were brig modern buildings of nine and ten stories, but the roads were country cart tracks of frozen mud, with a thin powdering of snow in the cracks.	За углом асфальтовое покрытие кончилось, и, хотя они ехали через центр города вокруг возвышались современные дома в восемь, девять или десять этажей, мощенную разбитым булыжником мостовую рассекали глубокие неровные колеи, подернутые льдом и присыпанные снегом.
The chauffeur drove at a walking pace and the superbly sprung motor car creaked and groaned like an oxen wagon.	Шофер ехал со скоростью пешехода, однако прекрасно подрессоренная машина скрипела и стонала, как старая телега.
"Drive faster," said the lad, who could not bear the silence in the car.	- Давай-ка побыстрей, - сказал молодой, не выдержав висящей в машине тишины.
The chauffeur shrugged his shoulders without looking round.	Шофер, не оборачиваясь, пожал плечами.

He had given Rubashov an indifferent and unfriendly look as he got into the car.	Когда Рубашов забирался в машину, тот глянул на него с равнодушной неприязнью.
Rubashov had once had an accident; the man at the wheel of the ambulance-car had looked at him in the same way.	Однажды Рубашову вдруг стало плохо, и водитель вызванной "скорой помощи" бросил на него такой же взгляд.
The slow, jolting drive through the dead streets, with the wavering light of the head lamps before them, was difficult to stand.	Тряскую, нереально медленную езду по безлюдным, словно бы вымершим улицам, освещаемым дрожащими лучами фар, было мучительно трудно переносить.
"How far is it?" asked Rubashov, without looking at his companions.	"Долго нам ехать?" - спросил Рубашов, глядя вперед на разбитую мостовую.
He nearly added: to the hospital.	Он чуть не добавил "до вашей больницы".
"A good half-hour," said the older man in uniform.	"Минут тридцать", - ответил старший.
Rubashov dug cigarettes out of his pocket, put one in his mouth and passed the packet round automatically.	Рубашов вынул из кармана папиросы, вытряс одну папироску для себя и машинально протянул пачку сопровождающим.
The young man refused abruptly, the elder one took two and passed one on to the chauffeur.	Молодой резко мотнул головой, старший вытащил две папиросы и одну передал вперед, шоферу.
The chauffeur touched his cap and gave everybody a light, holding the steering-wheel with one hand.	Тот прикоснулся к козырьку фуражки и, придерживая баранку одной рукой, протянул назад зажженную спичку.
Rubashov's heart became lighter; at the same time he was annoyed with himself for it.	У Рубашова немного отлегло от сердца, а потом он ощутил едкий стыд.
Just the time to get sentimental, he thought.	"Ах, как трогательно", - подумалось ему.
But he could not resist the temptation to speak and to awaken a little human warmth around him.	И все же он не смог побороть искушения - опять заговорил, чтоб растопить отчужденность, заморозившую всех четверых.
"A pity for the car," he said.	- Жалко машину, - сказал он негромко.
"Foreign cars cost quite a bit of gold, and after half a year on our roads they are finished."	- Мы платим за иностранные автомобили золотом и доканываем их - по нашим-то дорогам - в несколько месяцев.
"There you are quite right.	- Это уж точно.
Our roads are very backward," said the old official.	С дорогами у нас пока плоховато, - отозвался тот, что был постарше.
By his tone Rubashov realized that he had understood his helplessness.	По его тону было понятно, что он заметил рубашовскую растерянность.
He felt like a dog to whom one had just thrown a bone; he decided not to speak again.	Рубашов ощутил себя бездомной собакой, которой из жалости бросили кость, и тотчас же решил не продолжать разговора.
But suddenly the boy said aggressively:	Однако молодой враждебно спросил:
"Are they any better in the capitalist states?"	- У капиталистов дороги лучше, что ли?
Rubashov had to grin.	Рубашов помимо воли улыбнулся.

"Were you ever outside?" he asked	- А вы когда-нибудь бывали за границей?
"I know all the same what it is like there," said the boy.	- Я и так знаю, что у них делается.
"You need not try to tell me stories about it."	На меня-то буржуазная пропаганда не действует.
"Whom do you take me for, exactly?" asked Rubashov very quietly.	- Интересно, за кого вы меня все-таки принимаете? - спросил его Рубашов совершенно спокойно.
But he could not prevent himself from adding: "You really ought to study the Party history a bit."	И сразу же, не в силах удержаться, добавил: - Вам следует подучить историю Партии.
The boy was silent and looked fixedly at the driver's back.	Молодой ничего на это не ответил и упрямо уставился в спину шофера.
Nobody spoke.	Больше никто не произнес ни слова.
For the third time the driver choked off the panting engine and let it in again, cursing.	Двигатель опять, в третий раз, заглох, и шофер, чертыхаясь, завел его снова.
They jolted through the suburbs; in the appearance of the miserable wooden houses nothing was changed.	Машина запрыгала по улицам окраины дорога, впрочем, нисколько не изменилась.
Above their crooked silhouettes hung the moon, pale and cold	Вокруг теснились деревянные домишки, над их покосившимися горбатыми крышами висела холодная бледная луна.
5	5
In every corridor of the new model prison electric light was burning.	В коридорах недавно построенной тюрьмы ярко горели мощные лампы.
It lay bleakly on the iron galleries, on the bare whitewashed walls, on the cell doors with the name cards and the black holes of the judas-eyes.	Безжизненный, ослепительно ровный свет заливал голые беленые стены, двери камер с картонными табличками, на которых были напечатаны фамилии, черные зрачки смотровых глазков и железные галереи второго яруса.
This colourless light, and the shrill echoless sound of their steps on the tiled paving were so familiar to Rubashov that for a few seconds he played with the illusion that he was dreaming again.	Этот жесткий бесцветный блеск и отрывистый, без эха, стук шагов по выложенному каменной плиткой полу казались Рубашову настолько знакомыми, что иллюзия длящегося ночного кошмара не покидала его несколько секунд.
He tried to make himself believe that the whole thing was not real.	Он всячески пытался внушить себе веру в зыбкую нереальность происходящего.
If I succeed in believing that I am dreaming, then it will really be a dream, he thought.	"Если я поверю, что сплю, - думал он, - все это, и правда, окажется сном".
He tried so intensely that he nearly became dizzy; then immediately a choking shame rose in him.	Он убеждал себя так напряженно, что у него на миг закружилась голова - и ему стало нестерпимо стыдно.
This has to be gone through, he thought.	"Назвался спасителем - неси свой крест, - подумал он.
Right through to the end They reached cell No. 404.	- До самого конца". Вскоре надзиратель остановился у двери камеры номер четыреста четыре.

Above the spy-hole was a card with his name on it, Nicolas Salmanovitch Rubashov.	Над очком висела белая табличка: "Николай Залманович Рубашов".
They have prepared everything nicely, he thought; the sight of his name on the card made an uncanny impression on him.	"Четко работают", - подумал он; вид заранее приготовленной камеры с именем на двери почти потряс его.
He wanted to ask the warder for an extra blanket, but the door had already slammed behind him.	Он собирался попросить надзирателя, чтобы тот принес еще одно одеяло, но дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.
6	6
At regular intervals the warder had peeped through the judas into Rubashov's cell.	Надзиратель регулярно заглядывал в глазок.
Rubashov had been lying tranquilly on the bunk; only his hand had twitched from time to time in his sleep. Beside the bunk lay his pince-nez and a cigarette stump on the tiles.	Рубашов неподвижно лежал на койке, и только свесившаяся к полу ладонь слегка подергивалась; у изножия койки лежали окурок папиросы и пенсне.
At seven o'clock in the morning-two hours after he had been brought to cell 404-Rubashov was woken by a bugle call.	В семь - через два часа после того, как Рубашова привезли и водворили в камеру, - он был разбужен протяжным гудком.
He had slept dreamlessly, and his head was clear.	Его не мучили обычные сны, и он проснулся хорошо отдохнувшим.
The bugle repeated three times the same blaring sequence.	Сигнал подъема повторился трижды.
The trembling tones re-echoed and died out; a malevolent silence remained.	Когда отзвуки третьего гудка умерли, камеру затопила тяжелая тишина.
It was not yet quite day; the contours of the can and of the wash-basin were softened by the dim light.	Зимний день только начинался, очертания параши и раковины с краном размывала серая рассветная муть.
The window grate was a black pattern silhouetted against the dingy glass; top left a broken pane had a piece of newspaper stuck over it.	Черная решетка казалась впечатанной в тусклый прямоугольник окна; слева, вверху, разбитое стекло кто-то заткнул комком газеты.
Rubashov sat up, reached for the pince-nez and the cigarette stump at the end of his bed and lay back again.	Рубашов поднял пенсне и окурок, а потом снова вытянулся на койке.
He put on the pince-nez and managed to make the stump glow.	Надев пенсне, он чиркнул спичкой.
The silence lasted.	Камеру по-прежнему наполняла тишина.
In all the whitewashed cells of this honeycomb in concrete, men were simultaneously arising from their bunks, cursing and groping about on the tiles, yet in the isolation cells one heard nothing-except from time to time retreating footsteps in the corridor.	Во всех выделенных известкой сотах этого огромного каменного улья разбуженные люди одновременно подымались и с проклятьями вступали в новое утро. Но обитатели одиночек ничего не слышали - кроме шагов надзирателя в коридоре.
Rubashov knew that he was in an isolation cell and that he was to stay there until he was shot.	Рубашов знал, что одиночная камера будет его домом до самого расстрела.
He drew his fingers through his short, pointed beard, smoked his cigarette-end and lay still.	Лежа на спине, он попыхивал папиросой и теребил короткую клиновидную бородку.

So I shall be shot, thought Rubashov.	"Значит, расстрел", - думал Рубашов.
Blinking, he watched the movement of his big toe, which stuck up vertically at the end of the bed.	Помаргивая, он молча смотрел на пальцы своей вертикально стоящей ступни.
He felt warm, secure and very tired; he had no objection to dozing straight off into death, there and then, if only one let him remain lying under the warm blanket.	Ему было тепло, уютно и покойно; он очень устал и хотел задремать, чтобы соскользнуть в смерть, как в сон, не выползая из-под этого тюремного одеяла.
"So they are going to shoot you," he told himself.	"Значит, тебя собираются расстрелять", -мысленно сказал себе Рубашов.
He slowly moved his toes in the sock and a verse occurred to him which compared the feet of Christ to a white roebuck in a thornbush.	Он медленно подвигал пальцами на ногах, и ему неожиданно припомнились стихи, в которых ноги Иисуса Христа сравнивались с белыми косулями в чаще.
He rubbed his pince-nez; on his sleeve with the gesture familiar to all his followers.	Он снял пенсне и потер его о рукав всем его ученикам и последователям был превосходно знаком этот жест.
He felt in the warmth of the blanket almost perfectly happy and feared only one thing, to have to get up and move.	Он ощущал почти полное счастье, и его страшило только сознание, что когда-нибудь ему придется встать.
"So you are going to be destroyed," he said to himself half-aloud and lit another cigarette, although only three were left.	"Значит, тебя собираются уничтожить", пробормотал он и закурил папиросу, хотя их осталось всего четыре.
The first cigarettes on an empty stomach caused him sometimes a slight feeling of drunkenness; and he was already in that peculiar state of excitement familiar to him from former experiences of the nearness of death.	Первые затяжки на голодный желудок всегда немного пьянили его, а сейчас он и так уже чувствовал экзальтацию, неизменно подымавшуюся в нем всякий раз, когда он заглядывал в глаза смерти.
He knew at the same time that this condition was reprehensible and, from a certain point of view, unpermissible, but at the moment he felt no inclination to take that point of view.	Партия считала это чувство предосудительным, и даже больше - совершенно недопустимым, но ему не хотелось думать о Партии.
Instead, he observed the play of his stockinged toes.	Он глянул на обтянутые носками пальцы торчащих вертикально вверх ступней и подвигал ими.
He smiled.	Потом улыбнулся.
A warm wave of sympathy for his own body, for which usually he had no liking, played over him and its imminent destruction filled him with a self-pitying delight.	Теплая благодарность к своему телу, о котором он никогда не вспоминал, захлестнула Рубашова, а неминуемая гибель наполнила его самовлюбленной горечью.
"The old guard is dead," he said to himself.	"Старым гвардейцам неведом страх, - негромко, нараспев продекламировал он. - ...Но над ними сомкнулась завеса тьмы...
"We are the last." "We are going to be destroyed." "For golden lads and girls all must, as chimney-sweepers, come to dust. ..."	Мы остались последними; скоро и мы... будем втоптаны в прах".

He tried to recall the tune of "come to dust ...", but only the words came to him. "The old guard is dead," he repeated and tried to remember their faces.	Он хотел пропеть заключительную строку, но начисто забыл мелодию песни. "Скоро и мы", повторил он, пытаясь припомнить лица людей, про которых говорили "старая гвардия".
He could only recall a few.	В памяти всплыли очень немногие.
Of the first Chairman of the International, who had been executed as a traitor, he could only conjure up a piece of a check waistcoat over the slightly rotund belly.	У первого председателя Интернационала, давно казненного за измену родине, из-под клетчатой жилетки выпирало брюшко - черты его лица Рубашов позабыл.
He had never worn braces, always leather belts.	Вместо подтяжек тот носил ремень.
The second Prime Minister of the Revolutionary State, also executed, had bitten his nails in moments of danger. ...	Председатель Совета Народных Комиссаров, второй по счету и тоже казненный, грыз в минуту опасности ногти.
History will rehabilitate you, thought Rubashov, without particular conviction.	"История оправдает вас", - сказал Рубашов, однако он не был в этом убежден.
What does history know of nail-biting?	Действительно, ну какое дело Истории до обкусанных в минуту опасности ногтей?
He smoked and thought of the dead, and of the humiliation which had preceded their death.	Он попыхивал папиросой, вспоминая мертвых и те воистину бесчисленные унижения, через которые они прошли перед смертью.
Nevertheless, he could not bring himself to hate No. 1 as he ought to.	И все же Первый не вызывал в нем ненависти -хотя, без сомнения, должен был вызывать.
He had often looked at the colour-print of No. 1 hanging over his bed and tried to hate it. They had, between themselves, given him many names, but in the end it was No. 1 that stuck.	Он часто смотрел на литографический портрет, неизменно висевший над его кроватью, пытаясь вызвать в себе это чувство. (Они давали ему много прозвищ, но утвердилось окончательно одно - Первый.
The horror which No. 1 emanated, above all consisted in the possibility that he was in the right, and that all those whom he killed had to admit, even with the bullet in the back of their necks, that he conceivably might be in the right.	Ужас, который внушал им Первый, укреплялся прежде всего потому, что он, весьма вероятно, был прав, и всем, кого он обрекал на смерть, приходилось признавать, даже с пулей в затылке, что он может оказаться прав.
There was no certainty; only the appeal to that mocking oracle they called History, who gave her sentence only when the jaws of the appealer had long since fallen to dust.	Однако никто в этом не был уверен, а двусмысленные прорицания старухи Пифии, которую они называли Историей, станут понятными только тогда, когда осужденные истлеют в прах.
Rubashov had the feeling that he was being watched through the spy-hole. Without looking, he knew that a pupil pressed to the hole was staring into the cell; a moment later the key did actually grind in the heavy lock.	Рубашов вдруг почувствовал чей-то взгляд и понял, что если он посмотрит в очко, то увидит живой человеческий глаз; вскоре послышался металлический скрип - в дверной дамок вставляли ключ.
It took some time before the door opened.	Через несколько секунд дверь открылась.
The warder, a little old man in slippers, remained at the door:	Надзиратель, старик в стоптанных валенках, не входя, спросил:
"Why didn't you get up?" he asked.	- Вы почему не встали?
"I am ill," said Rubashov.	- Я заболел, - ответил Рубашов.

"What is the matter with you? You cannot be taken to the doctor before to-morrow."	- До завтра вам к врачу обращаться не положено. А что у вас?
"Toothache," said Rubashov.	- Зуб, - сказал Рубашов.
"Toothache, is it?" said the warder, shuffled out and banged the door.	- Зуб? - удивленно протянул надзиратель, ушел в коридор и захлопнул дверь.
Now I can at least remain lying here quietly, thought Rubashov, but it gave him no more pleasure.	"Вот теперь можно спокойно полежать", -подумал Рубашов, но покой ушел.
The stale warmth of the blanket became a nuisance to him, and he threw it off.	Затхлое тепло тюремного одеяла внезапно показалось ему тошнотворным.
He again tried to watch the movements of his toes, but it bored him.	Он откинул одеяло и шевеля пальцами, опять посмотрел на свои ноги - от этого ему стало еще хуже.
In the heel of each sock there was a hole.	Сквозь дыры в носках виднелись пятки.
He wanted to darn them, but the thought of having to knock on the door and request needle and thread from the warder prevented him; the needle would probably be refused him in any case.	Он хотел подняться и заштопать носки, но, вспомнив, что надо стучать в дверь и выпрашивать у надзирателя иголку с ниткой, решил пока обойтись без ремонта; да иголку ему бы наверняка и не дали.
He had a sudden wild craving for a newspaper.	Его вдруг обуяла тоска по газете.
It was so strong that he could smell the printer's ink and hear the crackling and rustling of the pages.	Ои так яростно жаждал узнать новости, что услышал шелестящий шорох страниц и ощутил запах типографской краски.
Perhaps a revolution had broken out last night, or the head of a state had been murdered, or an American had discovered the means to counteract the force of gravity.	Возможно, разразилась новая Революция; возможно, убит какой-нибудь президент; возможно, американцы нашли способ преодолеть силу земного притяжения...
His arrest could not be in it yet; inside the country, it would be kept secret for a while, but abroad the sensation would soon leak through, they would print ten-year-old photographs dug out of the newspaper archives and publish a lot of nonsense about him and No. 1.	Нет, о себе он ничего не узнает: некоторое время внутри страны его арест будет храниться в тайне, но за рубеж известие вскоре просочится, и там, вытащив из газетных архивов его фотографию десятилетней давности, напечатают массу дурацких предположений, почему Первый совершил этот акт.
He now no longer wanted a newspaper, but with the same greed desired to know what was going on in the brain of No. 1.	Ему уже расхотелось читать газету; теперь он яростно жаждал узнать, о чем действительно думает Первый, что происходит у него в голове.
He saw him sitting at his desk, elbows propped, heavy and gloomy, slowly dictating to a stenographer.	Он ясно помнил - почти что видел, - как Первый диктует своей стенографистке: приземистый торс неподвижно застыл, вытянутые руки покоятся на столе, губы неспешно формуют слова.
Other people walked up and down while dictating, blew smoke-rings or played with a ruler.	Когда диктуют обыкновенные люди, они шагают по своему кабинету, или в задумчивости играют линейкой, или, глубоко затянувшись папиросой, пускают к потолку колечки дыма.
No. 1 did not move, did not play, did not blow rings.	Первый не выдувал дымных колец, не играл линейкой, не ходил по кабинету...

Rubashov noticed suddenly that he himself had been walking up and down for the last five minutes; he had risen from the bed without realizing it.	И тут Рубашов неожиданно заметил, что он-то шагает по своей камере: он встал с койки минут пять назад.
He was caught again by his old ritual of never walking on the edges of the paving stones, and he already knew the pattern by heart.	К нему вернулась старая привычка - не наступать на швы между плитками пола, и он уже запомнил их расположение.
But his thoughts had not left No. 1 for a second, No. 1, who, sitting at his desk and dictating immovably, had gradually turned into his own portrait, into that well-known colour-print, which hung over every bed or sideboard in the country and stared at people with its frozen eyes.	Но его мыслями владел Первый, незаметно превратившийся в свой известный портрет, который висел над каждой кроватью во всех городах и деревнях страны, прицеливаясь в людей неподвижным взглядом.
Rubashov walked up and down in the cell, from the door to the window and back, between bunk, wash-basin and bucket, six and a half steps there, six and a half steps back.	Рубашов расхаживал взад и вперед между парашей у раковины и койкой шесть с половиной шагов к окну и шесть с половиной шагов к двери.
At the door he turned to the right, at the window to the left: it was an old prison habit; if one did not change the direction of the turn one rapidly became dizzy.	У окна он, по старой тюремной привычке, поворачивал налево, а у двери - направо: если не менять направления поворота, неминуемо начинает кружиться голова.
What went on in No. 1's brain?	О чем же все-таки думает Первый? Что происходит в его мозгу?
He pictured to himself a cross-section through that brain, painted neatly with grey water-colour on a sheet of paper stretched on a drawing-board with drawing pins.	Рубашов мысленно представил себе вскрытый череп вождя и учителя - перед ним возник поперечный срез, прорисованный серой акварельной краской на плотном листе ватманской бумаги, прикрепленной кнопками к чертежной доске.
The whorls of grey matter swelled to entrails, they curled round one another like muscular snakes, became vague and misty like the spiral nebulae on astronomical charts. ...	Серые извилины сплетались, как змеи, взбухали, словно бесконечные кишки, выцветали, бледнели и закручивались спиралями, подобно туманностям астрономических карт.
What went on in the inflated grey whorls?	Что творилось в этих туманностях?
One knew everything about the far-away nebula; but nothing about the whorls.	Люди подробно изучили Вселенную и ничего не узнали о собственном разуме.
That was probably the reason that history was more of an oracle than a science.	Возможно, поэтому земные историки так и остались до сих пор прорицателями.
Perhaps later, much later, it would be taught by means of tables of statistics, supplemented by such anatomical sections.	Возможно, позже, гораздо позже, история с помощью статистических таблиц и анатомических схем станет наукой.
The teacher would draw on the blackboard an algebraic formula representing the conditions of life of the masses of a particular nation at a particular. period:	Тогда преподаватель, записав на доске строго лаконичное математическое уравнение, выражающее условия жизни масс определенной нации в определенный период, уверенно скажет своим ученикам:
"Here, citizens, you see the objective factors which conditioned this historical process."	"Итак, мы видим объективные факторы, обусловившие данный исторический процесс".

And, pointing with his ruler to a grey foggy landscape between the second and third lobe of No. 1's brain:	Потом, указав на серый чертеж, представившийся Рубашову, добавит:
"Now here you see the subjective reflection of these factors. It was this which in the second quarter of the twentieth century led to the triumph of the totalitarian principle in the East of Europe."	"А это их субъективное отражение, благодаря которому над Восточной Европой первой половины двадцатого века властвовал тоталитарный режим".
Until this stage was reached, politics would remain bloody dilettantism, mere superstition and black magic. ...	Пока история не превратится в науку, политика будет кровавым любительством, дурным шаманством и лживой волшбой...
Rubashov heard the sound of several people marching down the corridor in step.	Тишину нарушили мерные шаги.
His first thought was: now the beating-up will start.	Рубашова обожгла мысль: пытки.
He stopped in the middle of the cell, listening, his chin pushed forward.	Резко остановившись, он замер и прислушался.
The marching steps came to a halt before one of the neighboring cells, a low command was heard, the keys jangled.	Возле одной из соседних камер шаги оборвались, звякнули ключи, и раздалась какая-то невнятная команда.
Then there was silence.	Потом снова наступила тишина.
Rubashov stood stiffly between the bed and the bucket, held his breath, and waited for the first scream.	Рубашов, не двигаясь и затаив дыхание, готовил себя к первому воплю.
He remembered that the first scream, in which terror still predominated over physical pain, was usually the worst; what followed was already more bearable, one got used to it and after a time one could even draw conclusions on the method of torture from the tone and rhythm of the screams.	Он помнил, что именно первый вопль, в котором больше страха, чем муки, обычно кажется самым ужасным. Когда истязуемый кричит от боли, к этому привыкаешь довольно быстро, а потом начинаешь даже угадывать, какую сейчас применяют пытку, - по тону, громкости и периодичности воплей.
Towards the end, most people behaved in the same way, however different they were in temperament and voice: the screams became weaker, changed over into whining and choking.	К концу пытки почти все люди, как бы они ни отличались друг от друга, ведут себя примерно одинаково: вопли становятся тише, слабее и постепенно превращаются в хриплые стоны.
Usually the door would slam soon after. The keys would jangle again; and the first scream of the next victim often came even before they had touched him, at the mere sight of the men in the doorway.	Вскоре после этого лязгает дверь, снова раздается звон ключей, и очередная жертва заходится в крике еще до того, как начинается истязание, -просто при появлении истязателей в дверях.
Rubashov stood in the middle of his cell and waited for the first scream.	Рубашов стоял посредине камеры и напряженно ждал первого вопля.
He rubbed his glasses on his sleeve and said to himself that he would not scream this time either, whatever happened to him. He repeated this sentence as if praying with a rosary.	Он медленно потер пенсне о рукав и дал себе слово, что и на этот раз скажет лишь то, что найдет нужным.
He stood and waited; the scream still did not come.	Он ждал, но тишину ничто не нарушало.
Then he heard a faint clanging, a voice murmured something, the cell-door slammed.	Потом послышался перезвон ключей, какие-то слова и стук дверей.
The footsteps moved to the next cell.	Шаги приблизились, стали громче.

Rubashov went to the spy-hole and looked into the corridor.	Он пригнулся и глянул в очко.
The men stopped nearly opposite his cell, at No. 407. There was the old warder with two orderlies dragging a tub of tea, a third carrying a basket with slices of black bread, and two uniformed officials with pistols.	Напротив, у четыреста седьмой камеры, стояли два вооруженных охранника, один из которых был очень высоким, три баландера, явно из заключенных - двое держали бачок с чаем, третий нес хлебную корзину, - и старик-надзиратель в стоптанных валенках.
There was no beating-up; they were bringing breakfast. ...	Пыток не намечалось: разносили завтрак.
No. 407 was just being given bread.	Четыреста седьмой получал хлеб.
Rubashov could not see him.	Его самого Рубашов не видел.
No. 407 was presumably standing in the regulation position, a step behind the door; Rubashov could only see his forearms and hands. The arms were bare and very thin; like two parallel sticks, they stuck out of the doorway into the corridor.	Наверное, он, как предписывала инструкция, стоял, отступив на шаг от двери, и молча протягивал вперед руки - они, словно две иссохшие щепки, торчали над порогом затемненной камеры.
The palms of the invisible No. 407 were turned upwards, curved in the shape of a bowl.	Ладони были сложены горстью.
When he had taken the bread, he clasped his hands and withdrew into the darkness of his cell.	Получив пайку, арестант схватил ее, и руки исчезли.
The door slammed.	Дверь захлопнулась.
Rubashov abandoned the spy-hole and resumed his marching up and down.	Рубашов оторвал взгляд от глазка.
He ceased rubbing his spectacles on his sleeve, put them in place, breathed deeply and with relief. He whistled a tune and waited for his breakfast. He remembered with a slight feeling of uneasiness those thin arms and the curved hands; they reminded him vaguely of something he could not define.	Машинально потев пенсне о рукав, он надел его, облегченно вздохнул и потом, в ожидании первого завтрака, снова принялся шагать по камере, негромко насвистывая какую-то мелодию. Бледные ладони Четыреста седьмого вызвали у Рубашова смутное беспокойство.
The outlines of those stretched-out hands and even the shadows on them were familiar to him-familiar and yet gone from his memory like an old tune or the smell of a narrow street in a harbour.	Очертания этих протянутых рук и даже синеватые тени на них были ему вроде бы знакомы знакомы, словно полузабытый мотив или запах узенькой улочки, наполненной гулом близкого порта.
7	7
The procession had unlocked and slammed a row of doors, but not yet his.	Двери камер открывались и закрывались, но к нему пока что никто не входил.
Rubashov went back to the Judas, to see whether they were coming at last; he was looking forward to the hot tea.	Он нагнулся и заглянул в очко, с нетерпением думая о горячем чае.
The tub had been steaming, and thin slices of lemon had floated on its surface.	Когда кормили Четыреста седьмого, Рубашов видел белесый пар, подымавшийся вверх над бачком без крышки, и полупрозрачные ломтики лимона.
He took off his pince-nez and pressed his eye to the spy-hole.	Он снял пенсне и приник к глазку.

His range of sight held four of the cells opposite: Nos. 401 to 407.	Ему было видно четыре камеры - от Четыреста первой до Четыреста седьмой.
Above the cells ran a narrow iron gallery; behind it were more cells, those on the second floor.	Над дверьми тянулись металлические перила и за ними камеры второго яруса.
The procession was just coming back along the corridor from the right; evidently they first did the odd numbers, then the even.	Справа опять появились баландеры - оказывается, они раздавали завтрак сначала заключенным нечетных камер, а теперь шли по его стороне.
Now they stood at No. 408; Rubashov only saw the backs of the two uniformed men with the revolver belts; the rest of the procession stood outside his view-range.	Настала очередь Четыреста восьмого, но Рубашов видел только спины охранников с пистолетными кобурами на поясных ремнях: баландеры и надзиратели стояли чуть дальше.
The door slammed; now they all came to No. 406.	Лязгнула дверь, теперь процессия приближалась к Четыреста шестой камере.
Rubashov saw again the steaming tub and the orderly with the bread basket in which only a few slices were left.	Рубашов опять увидел баландеров, пар над чаем и корзину с хлебом.
The door of No. 406 slammed instantly; the cell was uninhabited. The procession approached, passed his door and stopped at No. 402.	Они миновали Четыреста шестую - значит, камера была пустой; прошли, не останавливаясь, мимо Рубашова и двинулись дальше, к Четыреста второй.
Rubashov began to drum on the door with his fists.	Рубашов забарабанил в дверь кулаками.
He saw that the two orderlies with the tub looked at each other and glanced at his door.	Баландеры, несущие чай, обернулись и нерешительно глянули друг на друга.
The warder busied himself with the lock on the door of No. 402 and pretended not to hear.	Надзиратель сосредоточенно возился с замком, делая вид, что ничего не слышит.
The two men in uniform stood with their backs to Rubashov's spy-hole.	Охранники стояли к Рубашову спиной.
Now the bread was being passed in through the door of No. 402; the procession started to move on.	Четыреста второй получил хлеб, и все шестеро явно собрались уходить.
Rubashov drummed more loudly. He took a shoe off and banged on the door with it.	Рубашов застучал что было сил, потом сорвал с ноги ботинок и начал барабанить в дверь каблуком.
The bigger of the two men in uniform turned round, stared expressionlessly at Rubashov's door and turned away again.	Высокий охранник не спеша оглянулся и безо всякого выражения посмотрел назад.
The warder slammed the door of No. 402.	Надзиратель захлопнул дверь камеры.
The orderlies with the tub of tea stood about hesitantly.	Баландеры с чаем на секунду замешкались.
The man in uniform who had turned round said something to the older warder, who shrugged his shoulders and with jangling keys shuffled to Rubashov's door.	Охранник дал приказание надзирателю, тот безразлично пожал плечами и медленно двинулся к рубашовской камере.
The orderlies with the tub followed him; the orderly with the bread said something through the spy-hole to No. 402.	Баландеры с чаем пошли за ним, третий баландер пригнулся к очку и что-то сказал Четыреста второму.

Rubashov drew back a step from his door and waited for it to open. The tension inside him gave way suddenly; he did not care any more whether he was given tea or not.	Рубашов отступил на шаг от двери, но ему внезапно расхотелось завтракать.
The tea in the tub had no longer steamed on the way back and the slices of lemon on the rest of the pale yellow liquid had looked limp and shrunken.	Бачок с чаем уже не парил, а лимонные дольки в бледно-желтой жиже казались вконец раскисшими и осклизлыми.
The key was turned in his door, then a staring pupil appeared in the spy-hole and disappeared again.	В замочной скважине заскрежетал ключ, к очку приник человеческий глаз и сразу же исчез.
The door flew open.	Дверь открылась.
Rubashov had seated himself on the bed and was putting his shoe on again.	Рубашов тем временем сел на койку и сейчас надевал снятый башмак.
The warder held the door open for the big man in uniform who entered the cell.	Надзиратель широко распахнул дверь, и высокий охранник шагнул в камеру.
He had a round, clean-shaven skull and expressionless eyes.	У него был круглый выбритый череп и пустой, ничего не выражающий взгляд.
His stiff uniform creaked; so did his boots; Rubashov thought he could smell the leather of his revolver belt.	Сапоги и форменные ремни скрипели; Рубашову показалось, что он ощутил удушливый запах свежей кожи.
He stopped next to the bucket and looked round the cell, which seemed to have become smaller through his presence.	Охранник остановился возле параши и не торопясь оглядел камеру, которая сразу сделалась меньше просто от присутствия этого человека.
"You have not cleaned up your cell," he said to Rubashov. "You know the regulations, surely."	- Камера не убрана, - сказал охранник, - а вам наверняка известны инструкции.
"Why was I omitted at breakfast?" said Rubashov, examining the officer through his pince-nez.	- На каком основании я лишен завтрака? -Рубашов сквозь пенсне посмотрел на охранника и увидел по петлицам, что это следователь.
"If you want to argue with me, you will have to stand up," said the officer.	- Если вы хотите обратиться с просьбой, встаньте,- негромко проговорил следователь.
"I haven't got the slightest desire to argue or even to speak to you," said Rubashov, and laced up his shoe.	- У меня нет ни малейшего желания ни разговаривать с вами, ни обращаться к вам с просьбой, - ответил Рубашов, зашнуровывая ботинок.
"Then don't bang on the door next time, else the usual disciplinary measures will have to be applied to you," said the officer.	- Тогда больше не стучите в дверь, иначе к вам будут применены обычные в таких случаях дисциплинарные меры.
He looked round the cell again.	- Следователь снова оглядел камеру.
"The prisoner has no mop to clean the floor," he said to the warder.	- У заключенного нет тряпки для уборки, -проговорил он, обращаясь к надзирателю.
The warder said something to the bread-orderly, who vanished down the corridor at a trot.	Надзиратель подозвал баландера с корзиной, что-то негромко ему приказал, и тот рысцой побежал по коридору.
The two other orderlies stood in the open doorway and gazed into the cell with curiosity.	Подошли баландеры, разносившие чай, и, не скрывая любопытства, уставились на Рубашова.

The second officer had his back turned; he stood in the corridor with his legs straddled and his hands behind his back.	Второй охранник, тоже, видимо, следователь, так и не повернулся к рубашовской камере.
"The prisoner has no eating bowl either," said Rubashov, still busied with the lacing of his shoe.	- У заключенного нет, между прочим, и завтрака, -сказал Рубашов, завязывая шнурок.
"I suppose you want to save me the trouble of a hunger-strike.	- Ему не понадобится объявлять голодовку.
I admire your new methods."	Что ж, у вас гуманнейшие методы.
"You are mistaken," said the officer, looking at him expressionlessly.	- Вы ошибаетесь, - проговорил следователь ровным, ничего не выражающим голосом.
He had a broad scar on his shaven skull and wore the ribbon of the Revolutionary Order in his buttonhole.	На его круглом выбритом черепе Рубашов увидел широкий шрам, а на груди - ленточку Ордена Революции.
So he was in the Civil War, after all, thought Rubashov.	"Выходит, и ты участвовал в Гражданской войне", - с невольным уважением подумал Рубашов.
But that is long ago and makes no difference now. ...	А впрочем, все это было давно и не имеет теперь никакого значения.
"You are mistaken.	- Вы ошибаетесь.
You were left out at breakfast because you had reported yourself sick."	Больным заключенным питание назначается после осмотра врача.
"Toothache," said the old warder, who stood leaning against the door. He still wore slippers, his uniform was crumpled and spotted with grease.	- У него зуб, - уточнил надзиратель. Он стоял, прислонившись к двери, в своих стоптанных набок валенках и заляпанной жирными пятнами форме.
"As you like," said Rubashov.	- Понятно, - сказал Рубашов, сдерживаясь.
It was on the tip of his tongue to ask whether it was the latest achievement of the r?gime to treat invalids by compulsory fasting, but he controlled himself.	У него вертелся на языке вопрос, давно ли передовая революционная медицина изобрела способ лечить больных принудительным голодом, но он промолчал.
He was sick of the whole scene.	Ему было тошно от этого разговора.
The bread-orderly came running, panting and flapping a dirty rag.	В камеру вбежал запыхавшийся баландер и подал надзирателю заскорузлую тряпку.
The warder took the rag out of his hand and threw it in a corner next to the bucket.	Тот взял ее и бросил к параше.
"Have you any more requests?" asked the officer without irony.	- Есть ли у вас еще какие-нибудь просьбы? - безо всякой иронии спросил следователь.
"Leave me alone and stop this comedy," said Rubashov.	- Есть, - устало ответил Рубашов. - Избавьте меня от вашего присутствия.
The officer turned to go, the warder jangled his bunch of keys.	- Следователь двинулся к выходу. Надзиратель звякнул связкой ключей.
Rubashov went to the window, turning his back on them.	Рубашов отвернулся и подошел к окну.

When the door had slammed he remembered that he had forgotten the chief thing and with a bound he was back at the door.	Когда дверь, лязгнув, захлопнулась, он вспомнил, что о самом-то главном забыл, и, рванувшись к двери, застучал по ней кулаками.
"Paper and pencil," he shouted through the spy-hole.	- Бумагу и карандаш! - заорал он, приставив губы к смотровому глазку.
He took off his pince-nez and stuck his eye to the hole to see whether they turned round.	Потом торопливо сдернул пенсне и посмотрел, остановились они или нет.
He had shouted very loudly, but the procession moved down the corridor as if it had heard nothing.	Но, хотя кричал он изо всех сил, никто, видимо, его не услышал.
The last he saw of it was the back of the officer with the shaven skull and the broad leather belt with the revolver-case attached to it.	Последнее, что он разглядел в очко, была спина высокого следователя с пистолетной кобурой на поясном ремне.
8	8
Rubashov resumed walking up and down his cell, six and a half steps to the window, six and a half steps back.	Рубашов размеренно ходил по камере - шесть с половиной шагов к окну, шесть с половиной шагов обратно.
The scene had stirred him; he recapitulated it in minute detail while rubbing his pince-nez on his sleeve.	Его растревожил разговор со следователем, и теперь, потирая пенсне о рукав, он припоминал каждое слово.
He tried to hold on to the hatred he had for a few minutes felt for the officer with the scar; he thought it might stiffen him for the coming struggle.	Следователь вызвал в нем вспышку ненависти, и он хотел сохранить это чувство: оно помогло бы ему бороться.
Instead, he fell once more under the familiar and fatal constraint to put himself in the position of his opponent, and to see the scene through the other's eyes.	Однако застарелая пагубная привычка становиться на место своего противника принуждала его разглядывать себя глазами только что ушедшего следователя.
There he had sat, this man Rubashov, on the bunk-small, bearded, arrogant-and in an obviously provocative manner, had put his shoe on over the sweaty sock.	Вот он сидел тут, этот бывший - наглый, самонадеянный бородатый человечишка, - и с вызывающим видом натягивал ботинок, демонстрируя драные вонючие носки.
Of course, this man Rubashov had his merits and a great past; but it was one thing to see him on the platform at a congress and another, on a palliasse in a cell.	Да, у него. были заслуги в прошлом, но тот, уважаемый всеми Рубашов, произносивший с трибун пламенные речи, очень уж отличался от этого, в камере.
So that is the legendary Rubashov, thought Rubashov in the name of the officer with the expressionless eyes.	"Так вот он какой, легендарный Рубашов, думал Рубашов за следователя со шрамом.
Screams for his breakfast like a schoolboy and isn't even ashamed.	- Хнычет, как школьник, что его не накормили.
Cell not cleaned up.	А в камере грязь.
Holes in his sock.	На носках - дырки.
Querulous intellectual.	Типичный мягкотелый интеллигентишка-нытик.
Conspired against law and order: whether for money or on principle makes no difference.	Принципиальный или нанятый - разницы-то нету -враг установленных законом порядков.
We did not make the revolution for cranks.	Нет, не для таких мы делали Революцию.

True, he helped to make it; at that time he was a man; but now he is old and self-righteous, ripe for liquidation.	Он нам помог ее делать, верно - в те времена он был бойцом, - но сейчас эту самовлюбленную развалину, этого заговорщика пора ликвидировать.
Perhaps he was so even at that time; there were many soap bubbles in the revolution which burst afterwards.	А может, и раньше он только представлялся -сколько их вспенилось, мыльных пузырей, которые потом с треском полопались.
If he still had a vestige of self-respect, he would clean his cell.	Да разве уважающий себя человек будет сидеть в неубранной камере?"
For a few seconds Rubashov wondered whether he should really scrub the tiles.	Рубашов подумал, не вымыть ли пол.
He stood hesitantly in the middle of the cell, then put his pince-nez on again and propped himself at the window.	Несколько секунд он стоял в нерешительности, потом потер пенсне о рукав, надел его и медленно подошел к окну.
The yard was now in daylight, a greyish light tinged with yellow, not unfriendly, promising more snow.	Сероватый, по-зимнему неяркий свет смягчил зловещую желтизну фонарей; казалось, что днем выпадет снежок.
It was about eight-only three hours had passed since he first entered the cell.	Было около восьми утра, значит, Рубашов вступил в эту камеру всего-навсего три часа назад.
The walls surrounding the yard looked like those of barracks; iron gates were in front of all the windows, the cells behind them were too dark for one to see into them.	Двор окружали тюремные корпуса; тускло чернели зарешеченные окна;
It was impossible even to see whether anyone stood directly behind his window, looking down, like him, at the snow in the yard.	Вероятно, за ними стояли заключенные и так же, как он, смотрели во двор; но ему не удавалось их разглядеть.
It was nice snow, slightly frozen; it would crackle if one walked on it.	Снег во дворе серебрился настом, под ногами он стал бы весело похрустывать.
On both sides of the path which ran round the yard at a distance of ten paces from the walls, a hilly parapet of snow had been shovelled up.	По обеим сторонам узкой тропы, которая огибала заснеженный двор примерно в десяти шагах от стен, возвышались белые холмистые насыпи.
On the rampart opposite the sentinel was pacing up and down.	На сторожевой дорожке внешней стены шагал туда и обратно часовой.
Once, when turning, he spat in a wide arc into the snow; then leant over the ramp to see where it had fallen and frozen.	Один раз, поворачивая назад, он плюнул плевок описал дугу, и часовой с любопытством посмотрел вниз.
The old disease, thought Rubashov.	Пагубная болезнь, - думал Рубашов.
Revolutionaries should not think through other people's minds.	- Революционер не может считаться с тем, как другие воспринимают мир".
Or, perhaps they should?	Или - может?
Or even ought to?	И даже должен?
How can one change the world if one identifies oneself with everybody?	Да, но отождествляя себя с другими, он не сможет изменить мир.
How else can one change it?	Или - только тогда и сможет?

He who understands and forgives-where would he find a motive to act?	Тот, кто понимает других - и прощает, - может ли он решительно действовать?
Where would he not?	Или - не может никто другой?
They will shoot me, thought Rubashov.	Значит, расстрел, - думал Рубашов.
My motives will be of no interest to them.	- Мои побуждения никого не интересуют".
He leaned his forehead on the window pane.	Он прислонился лбом к окну.
The yard lay white and still.	Двор внизу был безмолвным и белым.
So he stood a while, without thinking, feeling the cool glass on his forehead.	Несколько минут он стоял неподвижно, бездумно прижимаясь к льдистому стеклу.
Gradually, he became conscious of a small but persistent ticking sound in his cell.	А потом до его сознания дошло, что он слышит негромкий, но настойчивый стук.
He turned round listening.	Он оглянулся и напряженно прислушался.
The knocking was so quiet that at first he. could not distinguish from which wall it came.	Постукивание было таким осторожным, что сначала ему не удавалось понять, справа или слева оно рождается.
While he was listening, it stopped.	А пока он соображал, постукивание стихло.
He started tapping himself, first on the wall over the bucket, in the direction of No. 406, but got no answer.	Тогда он начал стучать сам - в стенку у параши, Четыреста шестому, но не получил никакого ответа.
He tried the other wall, which separated him from No. 402, next to his bed.	Он подошел к противоположной стене, отделяющей его от Четыреста второго, и, перегнувшись через койку, тихонько постучал.
Here he got an answer.	Четыреста второй сразу же откликнулся.
Rubashov sat down comfortably on the bunk, from where he could keep an eye on the spy-hole, his heart beating.	Рубашов удобно устроился на койке - так, чтобы все время видеть очко, - и с бьющимся сердцем принялся слушать.
The first contact was always very exciting.	Он всегда волновался при первых контактах.
No. 402 was now tapping regularly; three times with short intervals, then a pause, then again three times, then again a pause, then again three times.	Четыреста второй явно вызывал его: три удара -небольшая пауза, опять три удара - снова пауза, и опять три удара с короткими интервалами.
Rubashov repeated the same series to indicate that he heard. He was anxious to find out whether the other knew the "quadratic alphabet"-otherwise there would be a lot of fumbling until he had taught it to him.	Рубашов аккуратно повторил всю серию, давая понять, что сигнал принят, Ему не терпелось поскорее выяснить, знает ли сосед "квадратическую азбуку", - если она была ему не знакома, обучение продлилось бы довольно долго.
The wall was thick, with poor resonance; he had to put his head close to it to hear clearly and at the same time he had to watch the spy-hole.	Массивная стена глушила звук, и Рубашову, для того чтобы слышать соседа, приходилось прижиматься к ней головой, да при этом внимательно следить за глазком.
No. 402 had obviously had a lot of practice; he tapped distinctly and unhurriedly, probably with some hard object such as a pencil.	Четыреста второй был явно ветераном: он отстукивал буквы неторопливо и четко, каким-то нетяжелым, но твердым предметом, скорее всего огрызком карандаша.

While Rubashov was memorizing the numbers, he tried, being out of practice, to visualize the square of letters with the 25 compartments-five horizontal rows with five letters in each.	Рубашов практиковался очень давно и сейчас, считая размеренные удары, старался представить себе всю азбуку, расчерченную на шесть горизонтальных прямоугольников с шестью буквами в каждом из них.
No. 402 first tapped five times-accordingly the fifth row: V to Z; then twice; so it was the second letter of the row: W. Then a pause; then two taps-the second row, F-J; then three taps-the third letter of the row: H. Then three times and then five times; so fifth letter of the third row: O.	Четыреста второй стукнул два раза: второй прямоугольник - от Е до К; потом, после короткой паузы, шесть: шестая буква в ряду - К. Пауза подлиннее, четыре удара, то есть прямоугольник от С до Ц; короткая пауза, и два удара: вторая буква в ряду - Т. Длинная пауза, и три удара: третий прямоугольник, от Л до Р; короткая пауза, и четыре удара, то есть четвертая буква - О.
He stopped.	Четыреста второй замолчал.
WHO?	кто
A practical person, thought Rubashov; he wants to know at once whom he has to deal with.	"Практичный человек, - подумал Рубашов, -узнает, с кем он имеет дело".
According to the revolutionary etiquette, he should have started with a political tag; then given the news; then talked of food and tobacco; much later only, days later, if at all, did one introduce oneself.	Правда, по законам революционной этики разговор начинался с программного лозунга, представлявшего политическую платформу собеседника, потом сообщались последние новости, потом - сведения о еде и куреве, и только потом, через несколько дней - да и то не всегда -арестанты знакомились.
However, Rubashov's experience had been so far confined to countries in which the Party was persecuted, not persecutor, and the members of the Party, for conspiratorial reasons, knew each other only by their Christian names-and changed even these so often that a name lost all meaning.	Впрочем, все это случалось в странах, где Партия, как правило, была нелегальной и уж во всяком случае не стояла у власти, - так что ее члены, ради конспирации, знали друг друга только по кличкам.
Here, evidently, it was different. Rubashov hesitated as to whether he should give his name.	Здесь обстоятельства были иными, и Рубашов не знал, как ему поступить.
No. 402 became impatient; he knocked again: WHO?	Четыреста второй потерял терпение: кто, снова простучал он.
Well, why not? thought Rubashov.	А зачем скрывать, подумал Рубашов.
He tapped out his full name: NICOLAS SALMANOVITCH RUBASHOV, and waited for the result.	Он медленно отстукал свое полное имя: николай залманович рубашов и стал с интересом ждать результата.
For a long time there was no answer.	Пауза тянулась довольно долго.
Rubashov smiled; he could appreciate the shock it had given his neighbour.	Рубашов улыбнулся - он представил себе, как огорошен его сосед.
He waited a full minute and then another; finally, he shrugged his shoulders and stood up from the bunk.	Минута молчания, две, три; Рубашов пожал плечами и встал.
He resumed his walk through the cell, but at every turn he stopped, listening to the wall.	Он снова начал шагать по камере, но при каждом повороте на секунду замирал - и слушал.
The wall remained mute.	Стена упорно молчала.

He rubbed his pince-nez on his sleeve, went slowly, with tired steps, to the door and looked through the spy-hole into the corridor.	Тогда он потер пенсне о рукав, устало подошел к смотровому глазку и выглянул в коридор.
The corridor was empty; the electric lamps spread their stale, faded light; one did not hear the slightest sound.	Безлюдье и тишина. Мертвый электрический блеск. Ни звука.
Why had No. 402 become dumb?	Почему же Четыреста второй замолчал? Почему?
Probably from fear; he was afraid of compromising him. self through Rubashov.	Да, наверное, просто от страха - ведь Рубашов мог его скомпрометировать.
Perhaps No. 402 was an unpolitical doctor or engineer who trembled at the thought of his dangerous neighbour.	Тихий беспартийный инженер или врач, панически сторонившийся всякой политики.
Certainly without political experience, else he would not have asked for the name as a start.	У него не было политического опыта, иначе не спросил бы фамилии.
Presumably mixed up in some affair of sabotage.	А взят по мелкому делу о саботаже.
Has obviously been in prison quite a time already, has perfected his tapping and is devoured by the wish to prove his innocence.	Впрочем, взят-то, видимо, давно -перестукиваться он научился мастерски - и вот до сих пор надеется доказать свою полнейшую непричастность к саботажу.
Still in the simple belief that his subjective guilt or innocence makes a difference, and with no idea of the higher interests which are really at stake.	Все еще наивно, по-обывательски верит, что виновность или невиновность личности может серьезно приниматься во внимание, когда решаются судьбы мира.
In all probability he was now sitting on his bunk, writing his hundredth protest to the authorities, who will never read it, or the hundredth letter to his wife, who will never receive it; has in despair grown a beard-a black Pushkin beard-has given up washing and fallen into the habit of biting his nails and of erotic day-dreams.	По всей вероятности, он сидит на койке, сочиняя сотое заявление прокурору, которое никто не удосужится прочитать, или сотое письмо жене, которого она никогда не получит; он давно перестал бриться, оброс бородой, черной и неопрятной, обкусал до мяса нечистые ногти, а полубезумные эротические видения томят его и ночью и днем.
Nothing is worse in prison than the consciousness of one's innocence; it prevents acclimatization and undermines one's morale. ...	В тюрьме сознание своей невиновности очень пагубно влияет на человека - оно не дает ему притерпеться к обстоятельствам и подрывает моральную стойкость...
Suddenly the ticking started again.	Внезапно стук раздался снова.
Rubashov sat down quickly on the bunk; but he had already missed the first two letters.	Рубашов сел на койку и вслушался, но он уже пропустил две первые буквы.
No. 402 was now tapping quickly and less clearly, he was obviously very excited:	Четыреста второй стучал торопливо и не так отчетливо, как в первый раз, ему мешало крайнее возбуждение.
... RVES YOU RIGHT.	...вно пора
"Serves you right."	"Давно пора"?
That was unexpected.	Этого Рубашов никак не ожидал.
No. 402 was a conformist.	Четыреста второй оказался ортодоксом.

He hated the oppositional heretics, as one should, believed that history ran on rails according to an infallible plan and an infallible pointsman, No. 1.	Он добропорядочно ненавидел оппозицию и верил, как предписывалось, что поезд истории неудержимо движется по верному пути, который гениально указал Первый.
He believed that his own arrest was merely the result of a misunderstanding, and that all the catastrophes of the last years-from China to Spain, from the famine to the extermination of the old guard-were either regrettable accidents or caused by the devilish tricks of Rubashov and his oppositional friends.	Он верил, что и его собственный арест, и все бедствия - от Испании до Китая, от зверского истребления старой гвардии до голода, погубившего миллионы людей, - результат случайных ошибок на местах или дьявольски искусных диверсий, совершенных Рубашовым и его приверженцами.
No. 402's Pushkin beard vanished; he now had a clean-shaven, fanatical face; he kept his cell painfully tidy and conformed strictly to the regulations.	Черная неопрятная борода исчезла: верноподданническое лицо Четыреста второго было выбрито, камера убрана - строго в соответствии с тюремными предписаниями.
There was no sense in arguing with him; this kind was unteachable.	Переубеждать его не имело смысла: он принадлежал к породе твердолобых.
But neither was there any sense in cutting off the only and perhaps the last contact with the world. WHO? knocked Rubashov very clearly and slowly.	Но обрывать единственную - а возможно, и последнюю связь с миром тоже не хотелось, и Рубашов старательно простучал: кто
The answer came in agitated fits and starts:	Ответ прозвучал торопливо и неразборчиво:
NONE OF YOUR BUSINESS.	а это не твое собачье дело
AS YOU LIKE, tapped Rubashov, and stood up to resume his wandering through the cell, taking the conversation to be ended.	вам видней, ответил Рубашов и, поднявшись, снова зашагал по камере, резонно считая, что разговор окончен.
But the tapping started again, this time very loudly and ringingly-No. 402 had obviously taken off a shoe in order to give more weight to his words:	Однако стук послышался снова, на этот раз громкий и четкий - видимо, взволнованный Четыреста второй, для придания большего веса словам, стучал снятым с ноги ботинком:
LONG LIVE H.M. THE EMPEROR!	да здравствует его величество император
So that's it, thought Rubashov.	Вот это да, изумился Рубашов.
There still exist genuine and authentic counter-revolutionaries-and we thought that nowadays they only occurred in the speeches of No. 1, as scapegoats for his failures.	Так значит, Первый не всегда их выдумывал, чтобы прикрывать свои вечные промахи.
But there sits a real one, an alibi for No. 1 in flesh and blood, roaring, just as he should: long live the Monarch. ...	Воплощением его горячечных фантазий за стеной сидел контрреволюционер и, как ему и полагалось, рычал: "Да здравствует Его Величество Император!".
AMEN, tapped out Rubashov, grinning.	аминь, улыбаясь, отстукал Рубашов.
The answer came immediately, still louder if possible.	Ответ прозвучал немедленно:
SWINE!	мерзавец - и, пожалуй, даже громче величания.
Rubashov was amusing himself.	Рубашов забавлялся.
He took off his pince-nez and tapped with the metal edge, in order to change the tone, with a drawling and distinguished intonation:	Он снял пенсне и, для того чтобы резко изменить тон, простучал в стенку металлической дужкой -нарочито медленно и очень отчетливо:

DIDN'T QUITE UNDERSTAND.	я или его величество император
No. 402 seemed to go into a frenzy.	Четыреста второго душило бешенство.
He hammered out HOUN'-, but the D did not come. Instead, his fury suddenly flown, he tapped:	Он начал выстукивать собака, сбился, но потом его ярость неожиданно схлынула, и он простучал:
WHY HAVE YOU BEEN LOCKED UP?	за что вас взяли
What touching simplicity. ...	"Трогательная наивность", - подумал Рубашов.
The face of No. 402 underwent a new transformation.	Лицо соседа опять изменилось.
It became that of a young Guards officer, handsome and stupid.	Теперь он выглядел юным поручиком -хорошеньким и глупым.
Perhaps he even wore a monocle.	В глазу - монокль.
Rubashov tapped with his pince-nez:	Рубашов отстукал дужкой пенсне:
POLITICAL DIVERGENCIES.	политический уклон
A short pause.	Короткая пауза.
No. 402 was obviously searching his brain for a sarcastic answer.	Офицер искал саркастическую реплику.
It came at last:	Она не замедлила явиться:
BRAVO! THE WOLVES DEVOUR EACH OTHER.	браво волки начали пожирать друг друга
Rubashov gave no answer.	Рубашов не ответил.
He had enough of this sort of entertainment and started on his wanderings again.	Хватит, надоело; он встал и принялся шагать по камере.
But the officer in 402 had become conversational.	Но Четыреста второй вошел во вкус.
He tapped:	Он простучал:
RUBASHOV ...	послушайте рубашов
Well, this was just about verging on familiarity.	А это уже граничило с фамильярностью.
YES? answered Rubashov.	Рубашов коротко ответил: да
No. 402 seemed to hesitate; then came quite a long sentence:	Видимо, Четыреста второй колебался, но все же он отстукал длинную фразу;
WHEN DID YOU LAST SLEEP WITH A WOMAN?	когда вы последний раз провели ночь с женщиной
Certainly No. 402 wore an eye-glass; probably he was tapping with it and the bared eye was twitching nervously.	Да, он наверняка носит монокль; возможно, им-то он и стучал, причем его оголенный глаз нервно, в такт ударам, подергивался.
Rubashov did not feel repelled.	Однако Рубашов не почувствал отвращения.
The man at least showed himself as he was; which was pleasanter than if he had tapped out monarchist manifestos.	По крайней мере, человек открылся - перестал кликушески прославлять монарха.
Rubashov thought it over for a bit, and then tapped:	Он ответил:
THREE WEEKS AGO.	три недели назад

The answer came at once:	четыреста второй нетерпеливо простучал:
TELL ME ALL ABOUT IT.	расскажите
Well, really, that was going a bit far.	Это уже было чересчур.
Rubashov's first impulse was to break off the conversation; but he remembered the man might later become very useful as a connecting link to No. 400 and the cells beyond. The cell to the left was obviously uninhabited; there the chain broke off.	Рубашов решил прекратить разговор, но понял, что тогда оборвется связь с Четырехсотым и другими заключенными. Ведь Четыреста шестая пустовала.
Rubashov racked his brain.	Поначалу он не нашелся с ответом.
An old pre-war song came to his memory, which he had heard as a student, in some cabaret where black-stockinged ladies danced the French can-can. He sighed resignedly and tapped with his pince-nez:	А потом вспомнил довоенную песенку, которую слышал еще студентом, - она сопровождала французский канкан, исполняемый девицами в черных чулочках:
SNOWY BREASTS FITTING INTO CHAMPAGNE GLASSES ...	груди что чаши с пенным шампанским
He hoped that was the right tone.	Он надеялся, что соседу понравится.
It was apparently, for No. 402 urged:	Так и случилось - тот простучал:
GO ON. DETAILS.	валяйте дальше побольше подробностей
By this time he was doubtless plucking nervously at his moustache.	Он, без сомнения, сидел на койке и нервно пощипывал офицерские усики.
He certainly had a little moustache with twirled-up ends.	У него обязательно были усики с лихо закрученными вверх концами.
The devil take the man; he was the only connecting link; one had to keep up with him.	Вот невезение - этот чертов поручик связывает его с другими заключенными, так что ему придется угождать.
What did officers talk about in the mess?	О чем говорили между собой офицеры?
Women and horses.	О женщинах. Ну, и конечно, о лошадях.
Rubashov rubbed his pince-nez on his sleeve and tapped conscientiously:	Рубашов потер пенсне о рукав, потом добросовестно отстукал продолжение:
THIGHS LIKE A WILD MARE.	бедра как у дикой степной кобылицы
He stopped, exhausted.	И замолчал: его фантазия истощилась.
With the best will in the world he could not do more.	Больше он ничего придумать не смог.
But No. 402 was highly satisfied.	Но Четыреста второй был явно счастлив.
GOOD CHAP! he tapped enthusiastically.	великоле... невнятно простучал он.
He was doubtless laughing boisterously, but one heard nothing; he slapped his thighs and twirled his moustache, but one saw nothing. The abstract obscenity of the dumb wall was embarrassing to Rubashov.	Он, без сомнения, радостно ржал - и поэтому не смог закончить слово; но в рубашовской камере стояла тишина. Без сомнения, он хлопал себя по коленкам и весело теребил офицерские усики, но Рубашов видел лишь голую стену - мерзко непристойную в своей наготе.
GO ON, urged No. 402.	валяйте дальше, попросил поручик.

He couldn't. THAT'S ALL-tapped Rubashov and regretted it immediately.	Однако рубашовская изобретательность иссякла. хватит, холодно простучал он - и тут же пожалел о своей резкости.
No. 402 must not be offended.	Ведь это связной - его нельзя оскорблять.
But fortunately No. 402 did not let himself be offended.	К счастью, Четыреста второй не оскорбился.
He tapped on obstinately with his monocle: GO ON-PLEASE, PLEASE. ...	прошу вас, лихорадочно отстукал он.
Rubashov was now again practised to the extent of no longer having to count the signs; he transformed them automatically into acoustic perception.	Рубашов больше не считал удары: они автоматически превращались в слова.
It seemed to him that he actually heard the tone of voice in which No. 402 begged for more erotic material.	Он как бы слышал голос соседа, умолявший его об эротическом вдохновении.
The begging was repeated:	Мольба продолжалась:
PLEASE-PLEASE. ...	дальше прошу вас
No. 402 was obviously still young-probably grown up in exile, sprung from an old Army family, sent back into his country with a false passport-and he was obviously tormenting himself badly.	Да, он был еще очень молоденьким - скорее всего сын эмигрантов, посланный на родину с фальшивым паспортом, - и теперь он, видимо, ужасно страдал.
He was doubtless plucking at his little moustache, had stuck his monocle to his eye again and was staring hopelessly at the whitewashed wall.	Он вставил в глаз свой глупенький монокль, нервно пощипывал офицерские усики, обреченно смотрел на беленую стену...
MORE-PLEASE, PLEASE.	прошу вас
... Hopelessly staring at the dumb, whitewashed wall, staring at the stains caused by the damp, which gradually began to assume the outlines of the woman with the champagne-cup breasts and the thighs of a wild mare.	...беленую голую стену - и вот уже пятна сырости на известке приобрели очертания обнаженной женщины с бедрами, как у дикой степной кобылицы, и грудями, что чаши с пенным шампанским.
TELL ME MORE-PLEASE.	прошу вас дальше прошу вас прошу вас
Perhaps he was kneeling on the bunk with his hands folded-like the prisoner in No. 407 had folded them to receive his piece of bread.	Возможно, он стал коленями на койку и протянул руки - как Четыреста седьмой, когда он тянулся за пайкой хлеба.
And now at last Rubashov knew of what experience this gesture had reminded him-the imploring gesture of the meagre, stretched-out hands.	И сейчас Рубашов наконец-то вспомнил, где он видел этот молящий жест худых протянутых рук...
Piet? ...	П и е т а!
9	9
Piet?. ...	Пиета...
The picture gallery of a town in southern Germany on a Monday afternoon.	Северогерманский город, картинная галерея; понедельник, утро.

There was not a soul in the place, save for Rubashov and the young man whom he had come to meet; their conversation took place on a round plush sofa in the middle of an empty room, the walls of which were hung with tons of heavy female flesh by the Flemish masters.	В зале ни души, только он, Рубашов, да молодой партиец, пришедший на встречу, - они сидели на круглом диванчике, окруженные тоннами женской плоти, когда-то вдохновлявшей фламандских живописцев.
It was in the year 1933, during the first months of terror, shortly before Rubashov's arrest.	Страна замерла в тисках террора 1933 года; вскоре после встречи Рубашова арестовали.
The movement had been defeated, its members were outlawed and hunted and beaten to death.	Движение в Германии было разгромлено, объявленных вне закона партийцев выслеживали, ловили и безжалостно убивали.
The Party was no longer a political organization; it was nothing but a thousand-armed and thousand-headed mass of bleeding flesh.	Партия распалась: она походила на тысячеголовое умирающее животное - бессильное, затравленное, истекающее кровью.
As a man's hair and nails continue to grow after his death, so movement still occurred in individual cells, muscles and limbs of the dead Party.	И как у смертельно раненного животного бессмысленно, в конвульсиях, дергаются конечности, так отдельные ячейки Партии корчились в судорогах последнего сопротивления.
All over the country existed small groups of people who had survived the catastrophe and continued to conspire underground.	По всей стране были рассеяны группки, чудом уцелевшие во время катастрофы, и вспышки подпольной борьбы продолжались.
They met in cellars, woods, railway stations, museums and sport clubs.	Партийцы встречались в лесах и подвалах, на станциях метро, вокзалах и полустанках, в музеях, пивных и спортивных клубах.
They continuously changed their sleeping quarters, also their names and their habits. They knew each other only by their Christian names and did not ask for each other's addresses.	Они постоянно меняли квартиры и знали друг друга только по кличкам.
Each gave his life into the other's hands, and neither trusted the other an inch.	Каждый зависел от своих товарищей, и никто никому ни на грош верил.
They printed pamphlets in which they tried to convince themselves and others that they were still alive.	Они тайно печатали листовки, пытаясь убедить себя и других, что борьба продолжается, что они еще живы.
They stole at night through narrow suburban streets and wrote on the walls the old slogans, to prove that they were still alive.	Они прокрадывались в улочки предместий и писали на стенах старые лозунги, пытаясь доказать, что они еще живы.
They climbed at dawn on factory chimneys and hoisted the old flag, to prove that they were still alive.	Они карабкались на фабричные трубы и вывешивали наверху свои старые флаги, пытаясь доказать, что еще живы.
Only a few people ever saw the pamphlets and they threw them away quickly, for they shuddered at the message of the dead; the slogans on the walls were gone by cock's crow and the flags were pulled down from the chimneys; but they always appeared again.	Немногие решались читать листовки - это были послания мертвецов; лозунги стирали, флаги срывали, но и те и другие появлялись снова.

For all over the country there were small groups of people who called themselves "dead men on holiday", and who devoted their lives to proving that they still possessed life.	Потому что во всех районах страны оставались разрозненные группки людей, метко называвших себя "предсмертниками", которые посвятили остаток своей жизни доказательству того, они еще живы.
They had no communication with each other; the nerve fibres of the Party were torn and each group stood for itself.	У этих группок не было связи - Партия агонизировала, - но они действовали.
But, gradually, they started to put out feelers again.	И их конвульсиями пытались управлять.
Respectable commercial travellers came from abroad, with false passports and with double-bottomed trunks; they were the Couriers.	Из-за границы прибывали респектабельные дельцы с фальшивыми паспортами и тайными инструкциями Курьеры.
Usually they were caught, tortured and beheaded; others took their place.	Их ловили и убивали. Вместо убитых приезжали новые.
The Party remained dead, it could neither move nor breathe, but its hair and nails continued to grow; the leaders abroad sent galvanizing currents through its rigid body, which caused spasmodic jerks in the limbs.	Остановить агонию было невозможно, но лидеры Движения, сидевшие за границей, целенаправленно гальванизировали Партию, чтоб не пропали даром ее предсмертные судороги.
Piet?. ...	Пиета...
Rubashov forgot No. 402 and went on doing his six and a half steps up and down; he found himself again on the round plush sofa in the picture gallery, which smelled of dust and floor polish.	Рубашов расхаживал по камере, забыв о существовании Четыреста второго, - он перенесся в картинную галерею с запахом пыли и паркетной мастики.
He had driven straight from the station to the appointed meeting place and had arrived a few minutes too soon.	Он приехал на встречу прямо с вокзала - за несколько минут до условленного срока.
He was fairly sure that he had not been observed.	Он был уверен, что не привел "хвоста".
His suitcase, which contained samples of a Dutch firm's latest novelties in dentists' equipment, lay in the cloakroom.	Свой чемоданчик с образцами продукции датской фирмы зубоврачебных инструментов он оставил в камере хранения.
He sat on the round plush sofa, looking through his pince-nez at the masses of flabby flesh on the walls, and waited.	Сидя на круглом плюшевом диванчике, он рассматривал сквозь пенсне холсты, заполненные женскими телесами, - и ждал.
The young man, who was known by the name of Richard, and was at this time leader of the Party group in this town, came a few minutes too late.	Молодой человек, известный как Рихард, возглавлявший партийную группку города, опаздывал уже на несколько минут.
He had never seen Rubashov and Rubashov had never seen him, either. He had already gone through two empty galleries when he saw Rubashov on the round sofa.	Он никогда не видел Рубашова - так же как Рубашов не видел его.
On Rubashov's knee lay a book: Goethe's Faust in Reclam's Universal Edition.	Опознавательным знаком служила книга, которую Рубашов держал на коленях, - карманное издание гетевского "Фауста".

The young man noticed the book, gave a hurried look round and sat down beside Rubashov. He was rather shy and sat on the edge of the sofa, about two feet away from Rubashov, his cap on his knees.	Наконец молодой человек пришел: он увидел книгу, пугливо огляделся и присел на край плюшевого диванчика - примерно в двух шагах от Рубашова; свою фуражку он положил на колени.
He was a locksmith by trade and wore a black Sunday suit; he knew that a man in overalls would be conspicuous in a museum.	Молодой человек работал слесарем, но сейчас он надел воскресный костюм, потому что посетитель в рабочем комбинезоне неминуемо привлек бы к себе внимание.
"Well?" he said. "You must please excuse my being late."	- Я не мог прийти в назначенное время, -проговорил молодой человек, извините.
"Good," said Rubashov.	- Ладно, неважно, - ответил Рубашов.
"Let us first go through your people.	- Давайте начнем с состава группы.
Have you got a list?"	Вы захватили список людей?
The young man called Richard shook his head.	Молодой человек, известный как Рихард, покачал головой:
"I don't carry lists," he said.	- Какие там списки!
"I've got it all in my head-addresses and alt."	Адреса и фамилии я знаю на память.
"Good," said Rubashov.	- Ладно, неважно, - сказал Рубашов.
"But what if they get you?"	- Хотя и вас ведь могут арестовать.
"As for that," said Richard,	- Список-то есть, - ответил Рихард.
"I have given a list to Anny.	- Я отдал его на хранение Анни.
Anny is my wife, you know."	Она моя жена, вот какое дело.
He stopped and swallowed and his Adam's apple moved up and down; then for the first time he looked Rubashov full in the face. Rubashov saw that he had inflamed eyes; the slightly prominent eyeballs were covered by a net of red veins; his chin and cheeks were stubbly over the black collar of the Sunday suit.	Рихард умолк и сглотнул слюну, резко дернулся его острый кадык. Потом он поднял глаза на Рубашова - в первый раз с тех пор, как пришел, воспаленные, немного навыкате глаза с белками в сетке розоватых прожилок. Его худые щеки и подбородок покрывала невыбритая утром щетина.
"Anny was arrested last night, you know," he said and looked at Rubashov, and Rubashov read in his eyes the dull, childish hope that he, the Courier of the Central Committee, would work a miracle and help him.	- Они ее забрали, сегодня ночью, вот какое дело, -проговорил Рихард, по-прежнему глядя в глаза Рубашову, и Рубашов прочел в этом взгляде надежду, что он, Курьер Центрального Комитета, совершит чудо и спасет Анни.
"Really?" said Rubashov and rubbed his pince-nez on his sleeve.	Рубашов потер пенсне о рукав. - Вот как?
"So the police have got the whole list."	И список попал в полицию?
"No," said Richard, "for my sister-in-law was in the flat when they came to fetch her, you know, and she managed to pass it to her.	- Да нет, - ответил Рихард, - не попал. Когда они пришли ее забирать, в квартире была еще моя свояченица, и Анни успела передать ей список, вот какое дело.
It is quite safe with my sister-in-law, you know; she is married to a police constable, but she is with us."	Свояченица - наша; зато у ней муж служит в полиции, вот какое дело; ее не тронут.
"Good," said Rubashov.	- Ладно, неважно, - сказал Рубашов.

"Where were you when your wife was arrested?"	- А вы что делали во время ареста?
"This is how it was," said Richard. "I haven't slept in my flat for three months, you know.	- Меня там не было, - ответил Рихард, - я уже три месяца не живу дома, вот какое дело.
I have a pal who is a cinema operator; I can go to him, and when the performance is over I can sleep in his cabin.	У меня есть друг; ну и вот, а работает он киномехаником, и, когда вечерние сеансы кончаются, я пробираюсь спать в его будку.
One gets in straight from the street by the fire escape.	Я залезаю туда со двора, по пожарной лестнице...
And cinema for nothing. ..."	И кино бесплатно.
He paused and swallowed.	- Он умолк и сглотнул слюну.
"Anny was always given free tickets by my pal, you know, and when it was dark she would look up to the projecting room.	- Мой друг и Анни давал билеты, бесплатно; а она, как потушат свет, все оборачивалась и смотрела назад.
She couldn't see me, but sometimes I could see her face quite well when there was a lot of light on the screen. ..."	Меня-то она разглядеть не могла, зато я иногда видел ее лицо - если на экране было много света, вот какое дело...
He stopped.	Рихард умолк.
Just opposite him hung a "Last Judgment": curly-headed cherubs with rotund behinds flying up into a thunderstorm, blowing trumpets.	Напротив них висела картина, изображавшая сцену Страшного Суда, - кудрявые херувимы с жирными задами выдували из труб грозовые вихри.
To Richard's left hung a pen drawing by a German master; Rubashov could only see a part of it-the rest was hidden by the plush back of the sofa and by Richard's head: the Madonna's thin hands, curved upwards, hollowed to the shape of a bowl, and a bit of empty sky covered with horizontal pen lines. More was not to be seen as, while speaking, Richard's head persisted immovably in the same position on his slightly bowed, reddish neck.	Слева виднелся рисунок пером какого-то старого немецкого мастера, но он был закрыт, головой Рихарда и спинкой зеленого плюшевого диванчика; Рубашов рассмотрел только руки Мадонны - худые, протянутые вперед руки с чуть согнутыми, сложенными горстью ладонями да кусочек пустого заштрихованного неба. Рихард все время сидел неподвижно, немного склонив обветренную шею.
"Really?" said Rubashov.	- Вот как?
"How old is your wife?"	А сколько ей лет, вашей жене?
"She is seventeen," said Richard.	- Семнадцать,
"Really?	- Вот как?
And how old are you?"	А вам?
"Nineteen," said Richard.	- Девятнадцать.
"Any children?" asked Rubashov and stretched his head out a little, but he could not see more of the drawing.	- И дети есть? - Рубашов чуть вытянул шею, пытаясь учше рассмотреть рисунок, однако это ему не удалось.
"The first one is on the way," said Richard.	- Анни беременная, - ответил Рихард. - Это наш первый.
He sat motionlessly, as if cast in lead.	- Он сидел неподвижно, напоминая отлитую из свинца статуэтку.
There was an interval and then Rubashov let him recite the list of the Party's members.	Они помолчали, потом Рубашов попросил продиктовать ему список партийцев.

It consisted of about thirty names.	Рихард назвал человек тридцать.
He asked a few questions and wrote down several addresses in his order book for the Dutch firm's dental instruments.	Рубашов задал пару вопросов и внес несколько фамилий с адресами в книгу заказчиков датской фирмы, делавшей инструменты для зубных врачей.
He wrote them in the spaces he had left in a long list of local dentists and respectable citizens copied out of the telephone directory.	У него был заранее заготовленный перечень городских дантистов с пропущенными строчками, - их-то он теперь и заполнил.
When they had finished, Richard said:	Немного подождав, Рихард сказал:
"Now I would like to give you a short report on our work, comrade."	- А теперь я отчитаюсь о нашей работе.
"Good," said Rubashov. "I'm listening."	- Ладно, давайте, - согласился Рубашов.
Richard made his report.	Рихард сделал подробный доклад.
He sat slightly bent forward, a couple of feet away from Rubashov, on the narrow plush sofa, his big red hands on the knees of his Sunday suit; he did not change his position once while speaking.	Он сидел совершенно неподвижно, немного ссутулившись и наклонившись вперед, а его красные рабочие руки тяжело и устало покоились на коленях.
He spoke of the flags on the chimney stacks, the inscriptions on the walls and the pamphlets which were left in the factory latrines, stiffly and matter-of-factly as a book-keeper.	Он рассказывал о флагах и лозунгах, о листовках, расклеенных в заводских уборных, - монотонно и тускло, словно счетовод.
Opposite him the trumpet-blowing angels flew into the thunderstorm, at the back of his head an invisible Virgin Mary stretched out her thin hands; from all around the walls colossal breasts, thighs and hips stared at them.	Напротив него толстозадые ангелы недвижимо плавали в грозовых вихрях, которые они сами же и выдували; слева, скрытая диванной спинкой, протягивала худые руки Мадонна, и со всех сторон их окружала плоть мясистые ляжки, мощные бедра и огромные груди фламандских женщин.
Breasts fitting to champagne glasses came into Rubashov's head.	"Груди, что чаши с пенным шампанским", -вспомнилось Рубашову.
He stood still on the third black tile from the cell-window, to hear whether No. 402 was still tapping.	Он остановился - на третьей черной плитке от окна - и прислушался.
There was no sound.	Четыреста второй молчал.
Rubashov went to the spy-hole and looked over to No. 407, who had stretched out his hands for the bread.	Рубашов подошел к дверному глазку и выглянул -туда, где Четыреста седьмой протягивал за хлебом худые руки.
He saw the grey steel door of cell 407 with the small black Judas.	Он увидел черный зрачок очка и стальную дверь запертой камеры.
Electric light was burning in the corridor as always; it was bleak and silent; one could hardly believe that human beings lived behind those doors.	Коридор тонул в глухом безмолвии и бесцветном блеске электрических ламп; было почти невозможно поверить, что за дверьми камер живут люди.
While the young man called Richard was giving his report, Rubashov did not interrupt him.	Рубашов терпеливо слушал Рихарда.

Of the thirty men and women whom Richard had grouped together after the catastrophe, only seventeen remained.	Из тридцати партийцев, переживших катастрофу, в группке осталось семнадцать человек.
Two, a factory hand and his girl, had thrown themselves out of the window when they came to fetch them.	Двое - рабочий и его жена, - догадавшись, что их пришли забирать, выбросились из окна и разбились.
One had deserted-had left the town, vanished.	Один дезертировал - уехал, исчез.
Two were suspected of being spies for the police, but this was not certain.	Двоих считали агентами полиции, но точно никто ничего не знал.
Three had left the Party as a protest against the policy of the Central Committee; two of them had founded a new oppositional group, the third had joined the Moderates.	Трое сами вышли из Партии, выразив свой категорический протест против политики Центрального Комитета.
Five had been arrested last night, among them Anny; it was known that at least two of these five were no longer alive.	Четверых и жену Рихарда, Анни, взяли накануне рубашовского приезда; причем двоих сразу же убили.
So there remained seventeen, who continued to distribute pamphlets and scribble on walls.	Семнадцать оставшихся расклеивали листовки, вывешивали флаги и писали лозунги.
Richard told him all this in minute detail, so that Rubashov should understand all the personal connections and causes which were particularly important; he did not know that the Central Committee had their own man in the group, who had long ago given Rubashov most of the facts.	Рихард рассказывал очень подробно - так, чтобы Курьер Центрального Комитета понял структуру связей в группе и причины наиболее важных акций; он не знал, что у Центрального Комитета имелся свой осведомитель в группе, который ввел Рубашова в курс дела.
He did not know either that this man was his pal, the cinema operator, in whose cabin he slept; neither that this person had been for a long time on intimate terms with his wife Anny, arrested last night.	Он не знал, что этим осведомителем был его друг, киномеханик, давно уже спавший с его женой.
None of this did Richard know; but Rubashov knew it.	Рихард не знал, но Рубашов знал.
The movement lay in ruins, but its Intelligence and Control Department still functioned; it was perhaps the only part of it which did function, and at that time Rubashov stood at the head of it.	Партия как организация умерла, выжил единственный партийный орган - Комитет Контроля и Контрразведки - и возглавлял его именно Рубашов.
The bull-necked young man in the Sunday suit did not know that either; he only knew that Anny had been taken away and that one had to go on distributing pamphlets and scribbling on walls; and that Rubashov, who was a comrade from the Central Committee of the Party, was to be trusted like a father; but that one must not show this feeling nor betray any weakness.	Этого Рихард тоже не знал - он знал, что его Анни арестована, но лозунги и листовки должны появляться, что товарищу из Центрального Комитета Партии следует доверять, как родному отцу, но открыто показывать свою веру нельзя, так же как нельзя проявлять слабость.
For he who was soft and sentimental was no good for the task and had to be pushed aside-pushed out of the movement, into solitude and the outer darkness.	Потому что чувствительные и слабые люди не годились для борьбы за всеобщее счастье: их безжалостно сметали с пути - в одиночество и тьму беспартийного мира.
Outside in the corridor steps were approaching.	Коридор наполнился стуком шагов.

Rubashov went to the door, took his pince-nez off and put his eye to the Judas.	Рубашов быстро подошел к двери и, сняв пенсне, заглянул в очко.
Two officials with leather revolver-belts were conducting a young peasant along the corridor; behind them came the old warder with the bunch of keys.	Двое охранников с кобурами на ремнях вели по коридору деревенского парня; следом за ними шагал надзиратель, негромко позвякивая связкой ключей.
The peasant had a swollen eye and dry blood on his upper lip; as he passed he wiped his sleeve over his bleeding nose; his face was flat and expressionless.	Один глаз у парня заплыл, на верхней губе запеклась кровь; проходя мимо Рубашовской камеры, он вытер кровоточащий нос; лицо его было тупо терпеливым.
Further down the corridor, outside Rubashov's range, a cell door was unlocked and slammed.	Процессия скрылась, потом в отдалении отворилась и с лязгом захлопнулась дверь.
Then the officials and the warder came back alone.	Надзиратель и охранники прошли обратно.
Rubashov walked up and down in his cell. He saw himself, sitting on the round plush sofa next to Richard; he heard again the silence which had fallen when the boy had finished his report.	Рубашов принялся шагать по камере, и память снова унесла его в прошлое: над ним сомкнулась тишина музея - Рихард закончил свой длинный доклад.
Richard did not move; sat with his hands on his knees and waited.	Он сидел неподвижно, в двух шагах от Рубашова, положив руки на колени, и ждал.
He sat as one who had confessed and was waiting for the father-confessor's sentence.	Казалось, он только что закончил исповедь и готовился принять благословение исповедника.
For a long while Rubashov said nothing.	Рубашов довольно долго молчал.
Then he said:	Потом негромко спросил:
"Good. Is that all?"	- Все?
The boy nodded; his Adam's apple moved up and down.	Рихард кивнул, его кадык дернулся.
"Several things are not clear in your report," said Rubashov.	- Кое-что мне в докладе не совсем ясно, - сказал Рубашов, - давайте уточним.
"You spoke repeatedly of the leaflets and pamphlets which you made yourselves.	Вы упоминали о своих листовках.
They are known to us and their content was criticized sharply.	Их неоднократно и резко критиковали.
There are several phrases which the Party cannot accept."	Там имеется несколько положений, которые не могут быть одобрены Партией.
Richard looked at him frightenedly: he reddened.	Рихард испуганно посмотрел на Рубашова.
Rubashov saw the skin over his cheek-bones becoming hot and the net of red veins in his inflamed eyes become denser.	На щеках у него выступили красные пятна; прожилки, испещрившие глаз, обозначились еще отчетливей и резче.
"On the other hand," continued Rubashov, "we have repeatedly sent you our printed material for distribution, amongst which was the special small-size edition of the official Party organ.	С другой стороны, - продолжал Рубашов, - мы постоянно посылали вам материалы, специально предназначенные для раздачи населению; среди них были пропагандистские брошюры, изданные Центральным Комитетом Партии.
You received these consignments."	Вы получали эти издания?

Richard nodded.	Рихард кивнул.
The heat did not leave his face.	Его лицо горело.
"But you did not distribute our material; it is not even mentioned in your report.	- Вы не распространяли наши материалы, а сейчас ни словом о них не обмолвились.
Instead, you circulated the material made by yourselves-without the control or approval of the Party."	Вы предпочли распространять свои - не только не одобренные, но осужденные Партией.
"B-but we had to," Richard brought out with a great effort.	- У н-н-нас же н-н-не было д-другого в-выхода, -выговорил Рихард с большим трудом.
Rubashov looked at him attentively through his pince-nez; he had not noticed before that the boy stammered.	Рубашов внимательно посмотрел на него; он не замечал, что парень заикается.
"Curious," he thought, "this is the third case in a fortnight.	Вот ведь странно, пришло ему в голову, третий случай за две недели.
We have a surprising number of defectives in the Party. Either it is because of the circumstances under which we work-or the movement itself promotes a selection of defectives. ..."	Интересно, обстоятельства так на них подействовали или само Движение привлекает дефективных?
"You m-must understand, c-comrade," said Richard in growing distress. "The t-tone of your propaganda material was wrong, b-because-"	- В-в-вы сами д-д-должны п-понять, т-товарищ, -продолжал Рихард с возрастающим отчаянием, - у в-в-вашей п-пропаганды н-неправильный тон...
"Speak quietly," said Rubashov suddenly in a sharp tone, "and don't turn your head to the door."	- Успокойтесь, - резко сказал Рубашов. -Говорите тише и не смотрите на дверь.
A tall young man in the uniform of the black bodyguard of the r?gime had entered the room with his girl. The girl was a buxom blonde; he held her round her broad hip, her arm lay on his shoulder.	У входа в зал появилась пара - высокий юнец из преторианской гвардии и с ним дебелая юная блондинка; он обнимал девушку за талию, а она положила ему руку на плечо.
They paid no attention to Rubashov and his companion and stopped in front of the trumpeting angels, with their backs to the sofa.	Они остановились у картины с херувимами, спиной к Рубашову и его собеседнику.
"Go on talking," said Rubashov in a calm, low voice and automatically took his cigarette case out of his pocket.	- Продолжайте говорить, - приказал Рубашов тихим, но совершенно спокойным голосом и машинально вынул из кармана папиросы.
Then he remembered that one may not smoke in museums and put the case back.	Потом, вспомнив, что здесь не курят, опять положил пачку в карман.
The boy sat as if paralysed by an electric shock, and stared at the two.	Рихард, словно разбитый параличом, завороженно смотрел на вошедших.
"Go on talking," said Rubashov quietly. "Did you stammer as a child?	- Вы давно заикаетесь? - спросил Рубашов и жестким шепотом прошипел: - Отвечайте!
Answer and don't look over there."	И сейчас же прекратите на них таращиться!
"S-sometimes," Richard managed to bring out with a great effort.	- С-с-с-с д-детства, в-временами, - ответил Рихард.
The couple moved along the row of pictures.	Пара медленно продвигалась к диванчику.

They stopped in front of a nude of a very fat woman, who lay on a satin couch and looked at the spectator.	Она задержалась у пышной женщины, лежащей без одежды на атласной кушетке, с головой, повернутой в зал, к зрителю.
The man murmured something presumably funny, for the girl giggled and glanced fleetingly at the two figures on the sofa.	Преторианец сказал что-то смешное, потому что девушка негромко хихикнула, мимолетно оглянувшись на Рубашова и Рихарда.
They moved on a bit, to a still-life of dead pheasants and fruit.	Потом они прошли чуть дальше, к натюрморту с фруктами и мертвым фазаном.
"Sh-shouldn't we go?" asked Richard.	- Может, уйдем? - прошипел Рихард.
"No," said Rubashov.	- Сидите, - коротко сказал Рубашов.
He was afraid that when they stood up the boy in his agitation would behave conspicuously.	Он боялся, что Рихард, встав, чем-нибудь обязательно себя выдаст.
"They will soon go. We have our backs to the light; they cannot see us clearly.	- Мы сидим против света, наших лиц не видно.
Breathe slowly and deeply several times.	Вздохните, да поглубже.
It helps."	Это помогает.
The girl went on giggling and the pair moved slowly towards the way out.	Девушка все еще продолжала хихикать, и пара медленно двигалась вперед.
In passing, they both turned their heads towards Rubashov and Richard.	Проходя, они посмотрели на сидящих.
They were just about to leave the room, when the girl pointed her finger at the pen drawing on the Piet?; they stopped to look at it.	Потом вроде бы собрались уходить, но девушка показала пальцем на Пиету, и оба остановились около рисунка.
"Is it very di-disturbing when I s-stammer?" asked Richard in a low voice, staring down at the floor.	- Это очень мешает, когда я заикаюсь? - спросил Рихард, опустив голову.
"One must control oneself," said Rubashov shortly.	- Владейте собой, - ответил Рубашов.
He could not now let any feeling of intimacy creep into the conversation.	Он не хотел, чтобы их разговор приобрел оттенок дружеской беседы.
"It will b-be b-better in a minute," said Richard, and his Adam's apple moved convulsively up and down.	- Ничего, через пару минут пройдет, - пообещал Рихард, и его кадык дернулся.
"Anny always laughed at me about it, you kn-now."	- Анни тоже потешалась надо мной, когда я заикался, вот какое дело.
As long as the couple remained in the room, Rubashov could not steer the conversation.	Пока пара оставалась в их зале, Рубашов не мог направлять разговор.
The back of the man in uniform nailed him down next to Richard.	Спина преторианца в черной форме прочно пригвоздила его к диванчику.
The common danger helped the boy over his shyness; he even slid a bit closer to Rubashov.	Но угроза, нависшая над ними обоими, помогла Рихарду преодолеть неловкость: он даже пересел поближе к Рубашову.
"She was fond of me all the s-same," he continued, whispering in another, quieter kind of agitation.	- Ну, а все-таки она меня любила, - добавил он шепотом и почти не заикаясь.
"I n-never knew quite how to take her.	- Хотя я никогда ее не понимал.

She did not want to have the child, b-but she could not get rid of it.	Она не хотела, чтоб у нас был ребенок, да только с абортом ничего не получилось.
P-perhaps they won't do anything to her as she is p-pregnant.	И может, теперь, раз она беременная, они ничего ей плохого не сделают?
You c-can see it quite clearly, you know.	Правда, сейчас еще не очень заметно, вот какое дело, но понять можно.
Do you think that they beat pregnant women, t-too?"	Неужели они и беременных бьют?
With his chin, he indicated the young man in uniform. In the same instant the young man suddenly turned his head towards Richard.	Кивком головы он указал на юнца, а тот в это время посмотрел назад.
For a second they looked at each other.	Их взгляды встретились. Рихард замер.
The young man in uniform said something to the girl in a low voice; she too turned her head.	Потом преторианец наклонился к блондинке и что-то шепнул ей, она оглянулась.
Rubashov again grasped his cigarette case, but this time let it go while still in his pocket.	Рубашов опустил руку в карман и судорожно сжал пачку папирос.
The girl said something and pulled the young man away with her. The pair of them left the gallery slowly, the man rather hesitatingly. One heard the girl giggling again outside and their footsteps receding.	Девушка тихо ответила спутнику и решительно потянула его вперед. и подчинился, но с явной неохотой. Они медленно вышли из зала, еще раз послышалось приглушенное хихиканье, и их шаги заглохли в отдалении.
Richard turned his head and followed them with his eyes.	Рихард повернулся и проводил их взглядом.
As he moved, Rubashov gained a better view of the drawing; he could now see the Virgin's thin arms up to the elbow. They were meagre, little girl's arms, raised weightlessly towards the invisible shaft of the cross.	Теперь, когда он изменил позу, Рубашов лучше рассмотрел рисунок - бесплотные руки девы Марии с мольбой тянулись к невидимому кресту.
Rubashov looked at his watch.	Рубашов мельком глянул на часы.
The boy moved a bit further away from him on the sofa.	Рихард непроизвольно отодвинулся подальше.
"We must come to a conclusion," said Rubashov. "If I understand you rightly, you said that you purposely did not distribute our material because you did not agree with its contents.	- Итак, - негромко сказал Рубашов, - если я вас правильно понял, вы сознательно скрывали материалы, рекомендованные Партией для распространения, потому что не соглашались с их содержанием.
But neither did we agree with the contents of your leaflets.	А мы в свою очередь решительно не согласны с содержанием печатавшихся вами листовок.
You will understand, comrade, that certain consequences must come of that."	Выводы напрашиваются сами собой.
Richard turned his reddened eyes towards him. Then he lowered his head.	Рихард поднял на него глаза - воспаленные, иссеченные розоватыми жилками.
"You know yourself that the material you sent was full of nonsense," he said in a flat voice.	- Вы же сами понимаете, товарищ, что в ваших брошюрах понаписаны глупости. - Г олос Рихарда звучал безжизненно.
He had suddenly stopped stammering.	Однако заикаться он совсем перестал.

"Of that I know nothing," said Rubashov drily.	- Нет, этого я не понимаю, - спокойно и сухо возразил Рубашов.
"You wrote as if nothing had happened," said Richard in the same tired voice.	- Ваши брошюры написаны так, как будто с нами ничего не случилось, бесцветным голосом настаивал Рихард.
"They beat the Party to shambles, and you just wrote phrases about our unbroken will to victory-the same kind of lies as the communiqu? in the Great War.	- Нам устроили кровавую бойню, а вы толкуете про жестокие битвы да про нашу несгибаемую волю к победе - то же самое писали в газетах перед самым концом Мировой войны...
Whoever we showed it to would just spit.	Люди прочтут и станут плеваться.
You must know all that yourself."	Да вы ведь и сами это понимаете.
Rubashov looked at the boy, who now sat leaning forward, elbows on his knees, his chin on his red fists.	Рубашов искоса глянул на Рихарда - тот сидел, пригнувшись вперед, утвердив на коленях острые локти и подперев подбородок красными кулаками.
He answered drily:	Рубашов все так же сухо сказал:
"For the second time you ascribe to me an opinion which I do not hold.	- Вы пытаетесь - во второй уже раз - приписать мне ваше понимание событий.
I must ask you to stop doing so."	Прошу вас больше этого не делать.
Richard looked at him unbelievingly out of his inflamed eyes.	Рихард поднял на него взгляд - в его покрасневших и воспаленных глазах светилось недоверие.
Rubashov went on.	А Рубашов продолжал:
"The Party is going through a severe trial.	- Партия ведет жестокую битву.
Other revolutionary parties have been through even more difficult ones.	Хотя другие революционные партии вели битвы и пострашнее этой.
The decisive factor is our unbroken will.	Решающим фактором в подобных битвах является несгибаемая воля к победе.
Whoever now goes soft and weak does not belong in our ranks.	Слабовольным, нестойким и чувствительным людям не место в рядах партийных бойцов.
Whoever spreads an atmosphere of panic plays into our enemy's hands.	Тот, кто пытается сеять панику, объективно играет на руку врагам.
What his motives are in doing so does not make any difference.	Каковы его субъективные побуждения, не играет решительно никакой роли.
By his attitude he becomes a danger to our movement, and will be treated accordingly."	Он приносит вред Партии, и к нему будут относиться соответственно.
Richard still sat with his chin in his hands, his face turned to Rubashov.	Рихард, опираясь подбородком на кулак, неподвижно смотрел в глаза Рубашову.
"So I am a danger to the movement," he said.	- Я приношу вред Партии?
"I play into the enemy's hands.	Я играю на руку врагам?
Probably I am paid for doing so.	Так, может, я им, по-вашему, продался?
And Anny, too. ..."	Я или, например, моя Анни?

"In your pamphlets," continued Rubashov in the same dry tone of voice, "of which you admit to be the author, there frequently appear phrases such as this: that we have suffered a defeat, that a catastrophe has befallen the Party, and that we must start afresh and change our policy fundamentally. That is defeatism.	- В ваших листовках, - продолжал Рубашов все тем же сухим и официальным тоном, - которые, как вы сами же и признали, сочинены вами, говорится следующее: "Мы потерпели полное поражение, мы разбиты. Партия уничтожена; и теперь, чтобы начать сначала, нам надо круто изменить политику..." - А мы называем это пораженчеством.
It is demoralizing and it lames the Party's fighting spirit."	Такие настроения деморализуют Партию и подрывают ее боевой дух.
"I only know," said Richard, "that one must tell people the truth, as they know it already, in any case.	- Я знаю одно, - сказал Рихард, - людям надо говорить правду. Тем более когда она всем известна.
It is ridiculous to pretend to them."	Тут уж скрывать ее и вовсе глупо.
"The last congress of the Party," Rubashov went on, "stated in a resolution that the Party has not suffered a defeat and has merely carried out a strategic retreat; and that there is no reason whatever for changing its previous policy."	- На недавно закончившемся Съезде Партии, - не меняя тона, продолжал Рубашов, - принята резолюция о тактическом отступлении. Цель маневра избежать поражения. Съезд отметил, что в настоящее время нецелесообразно менять стратегию.
"But that's rubbish," said Richard.	- Да ведь это же все вранье, - сказал Рихард.
"If you go on in this style," said Rubashov, "I am afraid we will have to break off the conversation."	- В таком тоне, - оборвал его Рубашов, - я не могу продолжать разговор.
Richard was silent for a while.	Рихард не ответил.
The room began to darken, the contours of the angels and women on the walls became still softer and more nebulous.	В зале темнело, очертания херувимов и женских тел становились расплывчатыми и блекло-серыми.
"I am sorry," said Richard.	- Простите, - после паузы выговорил Рихард.
"I mean: the Party leadership is mistaken.	- Я хотел сказать, что это ошибка.
You talk of a 'strategic retreat' while half of our people are killed, and those which are left are so pleased to be still alive that they go over to the other side in shoals.	Вы толкуете о "тактическом отступлении", а большинство наших лучших людей уничтожено; вы толкуете о правильной стратегии, а те, кто выжил, так испугались, что толпами переходят на сторону врагов.
These hair-splitting resolutions which you people outside fabricate are not understood here. ..."	От ваших резолюций там, за границей - здесь никому легче не становится.
Richard's features began to become hazy in the growing dusk.	Сумерки смазали черты его лица.
He paused, then added:	Он помолчал и потом добавил:
"I suppose Anny also made a 'strategic retreat' last night.	- По-вашему, Анни тоже "отступила"?
Please, you must understand. Here we are all living in the jungle. ..."	Пожалуйста, товарищ, должны же вы понять - нас тут травят, как диких зверей...
Rubashov waited to see whether he still had anything to say, but Richard said nothing.	Рубашов не прерывал его. Но Рихард умолк.

Dusk was falling rapidly now.	Сумерки сгустились в тяжелый сумрак.
Rubashov took his pince-nez off- and rubbed it on his sleeve.	Рубашов потер пенсне о рукав.
"The Party can never be mistaken," said Rubashov.	- Партия не ошибается, - сказал он спокойно.
"You and I can make a mistake.	- У отдельных людей - у вас, у меня - бывают ошибки.
Not the Party.	У Партии - никогда.
The Party, comrade, is more than you and I and a thousand others like you and I.	Потому что Партия, дорогой товарищ, это не просто группа людей.
The Party is the embodiment of the revolutionary idea in history.	Партия - это живое воплощение революционной идеи в процессе истории.
History knows no scruples and no hesitation. Inert and unerring, she flows towards her goal.	Неизменно косная в своей неукоснительности, она стремится к определенной цели.
At every bend in her course she leaves the mud which she carries and the corpses of the drowned.	И на каждом повороте ее пути остаются трупы заблудившихся и отставших.
History knows her way. She makes no mistakes.	История безошибочна и неостановима.
He who has not absolute faith in History does not belong in the Party's ranks."	Только безусловная вера в Историю дает право пребывать в Партии.
Richard said nothing; head on his fists, he kept his immovable face turned to Rubashov.	Рихард молчал; опершись на кулаки, он не отводил взгляда от Рубашова.
As he remained silent, Rubashov went on:	Немного переждав, Рубашов закончил:
"You have prevented the distribution of our material; you have suppressed the Party's voice.	Вы скрывали наши материалы, вы зажимали нам рот.
You have distributed pamphlets in which every word was harmful and false.	В ваших листовках каждое слово - неверно, а значит, вредоносно и пагубно.
You wrote: The remains of the revolutionary movement must be gathered together and all powers hostile to tyranny must unite; we must stop our old internal struggles and start the common fight afresh.'	Вы писали: "Движение сломлено, поэтому сейчас все враги тирании должны объединиться".
That is wrong.	- Это заблуждение.
The Party must not join the Moderates.	Партия не может объединяться с умеренными.
It is they who in all good faith have countless times betrayed the movement, and they will do it again next time, and the time after next.	Они неоднократно предавали Движение - и будут предавать его неизменно.
He who compromises with them buries the revolution.	Тот, кто заключает с ними союз, хоронит Революцию.
You wrote: 'When the house is on fire, all must help to quench it; if we go on quarrelling about doctrines, we will all be burnt to ashes.'	Вы говорили: в доме начинается пожар, с огнем должны бороться все; если мы будем спорить о методах, дом сгорит".
That is wrong.	Это заблуждение.
We fight against the fire with water; the others do with oil.	Мы заливаем пожар водой, другие подливают в огонь масла.

Therefore we must first decide which is the right method, water or oil, before uniting the fire-brigades.	Поэтому, раньше чем объединяться, надо решить, чей метод правилен.
One cannot conduct politics that way.	Пожарным нужен холодный ум.
It is impossible to form a policy with passion and despair.	Ярость и отчаяние - плохие советчики.
The Party's course is sharply defined, like a narrow path in the mountains.	Партийный курс определен точно - он, как тропа среди горных ущелий.
The slightest false step, right or left, takes one down the precipice.	Тот, кто сделает неверный шаг - вправо или влево, - сорвется в пропасть.
The air is thin; he who becomes dizzy is lost."	На пожаре и в горах необходима устойчивость: закружилась голова - и человек погиб.
Dusk had now progressed so far that Rubashov could no longer see the hands on the drawing.	Вечерний сумрак еще уплотнился, Рубашов не видел рук Мадонны.
A bell rang twice, shrill and penetratingly; in a quarter of an hour the museum would be closed.	Дважды продребезжал хриплый звонок - через четверть часа музей закрывался.
Rubashov looked at his watch; he still had the decisive word to say, then it would be over.	Рубашов глянул на свои часы; ему оставалось произнести приговор, и на этом встреча будет закончена.
Richard sat motionless next to him, elbows on knees.	Рихард, упершись локтями в колени, молча и неподвижно смотрел на Рубашова.
"Yes, to that I have no answer," he said finally, and again his voice was flat and very tired.	- Да, - сказал он после долгой паузы, - тут мне с вами спорить не приходится. - Его голос был усталым и тусклым.
"What you say is doubtless true.	- Тут вы правы, что и говорить.
And what you said about that mountain path is very fine.	И про узкую дорожку в горах - тоже...
But all I know is that we are beaten.	Только мы-то все равно разбиты.
Those who are still left desert us.	А тот, кто остался живой, - дезертирует.
Perhaps, because it is too cold up on our mountain path.	Может, потому, что на нашей тропке, в горах-то, было очень уж холодно.
The others-they have music and bright banners and they all sit round a nice warm fire.	Другие - у них и музыка, и знамена, и яркие костры по ночам, чтоб погреться.
Perhaps that is why they have won.	Может, поэтому они и победили.
And why we are breaking our necks."	А мы, хоть и на правильной дороге, да угробились.
Rubashov listened in silence.	Рубашов молчал.
He wanted to hear whether the young man had any more to say, before he himself pronounced the decisive sentence.	Он хотел узнать, не скажет ли Рихард чего-нибудь еще, а уж потом объявить окончательный приговор.
Whatever Richard said, it could not now change that sentence in any way; but yet he waited.	Правда, приговор был предрешен - и все же Рубашов терпеливо ждал.

Richard's heavy form was more and more obscured by the dusk. He had moved still further away on the round sofa; he sat with bent shoulders and his face nearly buried in his hands.	Темнота скрадывала мощную фигуру отодвинувшегося еще дальше Рихарда; он сидел совершенно неподвижно, его широкие плечи ссутулились, локти твердо упирались в колени, а ладони почти закрывали лицо.
Rubashov sat straight up on the sofa and waited.	Рубашов не шевелился и молча ждал.
He felt a slight drawing pain in his upper jaw; probably the defective eye-tooth.	У него немного ломило челюсть - видимо, разбаливался глазной зуб.
After a while he heard Richard's voice:	Немного погодя Рихард спросил:
"What will happen to me now?"	- Ну и что же со мной теперь будет?
Rubashov felt for the aching tooth with his tongue.	Рубашов прикоснулся к зубу языком.
He felt the need to touch it with his finger before pronouncing the decisive word, but forbade himself. He said quietly:	Ему хотелось потрогать его пальцем, но он сдержался и бесстрастно сказал:
"I have to inform you, in accordance with the Central Committee's decision, that you are no longer a member of the Party, Richard."	- Мне поручено сообщить вам, Рихард, что Центральный Комитет вынес постановление отныне не считать вас членом Партии.
Richard did not stir. Again Rubashov waited for a while, before standing up.	Рихард не шевельнулся, Рубашов тоже; однако через пару минут он поднялся.
Richard remained sitting. He merely lifted his head, looked up at him and asked:	Рихард вскинул голову и спросил:
"Is that what you came here for?"	- Значит, для этого-то- вы и приехали?
"Chiefly," said Rubashov.	- В основном, да, - ответил Рубашов.
He wanted to go, but still stood there in front of Richard and waited	Ему давно было пора уйти, но он все стоял у диванчика и ждал.
"What will now become of me?" asked Richard.	- Так что со мной будет? - повторил Рихард.
Rubashov said nothing. After a while, Richard said:	Рубашов промолчал, и Рихард спросил:
"Now I suppose I cannot live at my friend's cabin either?"	- В кинобудке мне больше нельзя ночевать?
After a short hesitation Rubashov said:	Рубашов, немного поколебавшись, ответил:
"Better not."	- Да, лучше не надо, Рихард.
He was at once annoyed with himself for having said it, and he was not certain whether Richard had understood the meaning of the phrase.	И почти сразу же пожалел о сказанном, притом он Новее не был уверен, что Рихард правильно его поймет.
He looked down on the seated figure:	Посмотрев вниз, на ссутуленную фигуру, он закончил:
"It will be better for us to leave the building separately.	- Что ж, пора. Выйдем порознь.
Good-bye."	Всего хорошего.
Richard straightened himself, but remained sitting.	Рихард выпрямился, но не встал.

In the twilight Rubashov could only guess the expression of the inflamed, slightly prominent eyes; yet it was just this blurred image of the clumsy, seated figure which stamped itself in his memory for ever.	В темноте Рубашов мог только угадывать, какие чувства выражал взгляд воспаленных, немного навыкате глаз; однако этот отчаявшийся рабочий, окутанный тяжелым вечерним сумраком, отпечатался в его сознании навсегда.
He left the room and crossed the next one, which was equally empty and dark. His steps creaked on the parquet floor.	Рубашов вышел из фламандского зала; миновал следующий, такой же темный; под ногами тонко поскрипывал паркет.
Only when he had reached the way out did he remember that he had forgotten to look at the picture of the Piet?; now he would only know the detail of the folded hands and part of the thin arms, up to the elbow.	Пиету он так и не удосужился рассмотреть: худые протянутые руки Марии - вот и все, что ему запомнилось.
On the steps which led down from the entrance he stopped.	У выхода он на минуту остановился.
His tooth was hurting him a bit more; it was cold outside.	Было зябко, Побаливал зуб.
He wrapped the faded grey woollen scarf more tightly round his neck.	Он поплотнее обмотал вокруг шеи выцветший от времени шерстяной шарф.
The street lamps were already lit in the big quiet square in front of the gallery; at this hour there were few people about; a narrow tram ringing its bell clanged up the elm-bordered avenue.	На улицах уже зажглись фонари; просторная площадь перед зданием музея казалась огромной и совершенно безлюдной; вдоль улицы, обсаженной старыми вязами, громыхая и позванивая, катился трамвай.
He wondered whether he would find a taxi here.	"Интересно, найду ли я здесь такси", - подумал Рубашов, спускаясь к тротуару.
On the bottom step Richard caught him up, panting breathlessly.	На последней ступеньке запыхавшийся Рихард догнал и робко пошел с ним рядом.
Rubashov went straight on, neither hastening nor slacking his pace and without turning his head.	Рубашов, как бы не замечая спутника, спокойно и размеренно двигался вперед.
Richard was half a head bigger than he and much broader, but he held his shoulders hunched, making himself small beside Rubashov and shortening his steps.	Рихард был выше и мощнее Рубашова, но сейчас, для чтобы казаться меньше, он нарочно горбился и укорачивал шаги.
After a few paces he said:	Собравшись с духом, он задал вопрос:
"Was that meant to be a warning, when I asked you if I could go on living with my friend and you said 'Better not'?"	- Скажите, это было предупреждение, когда я спросил про моего друга, можно ли мне у него ночевать, а вы ответили, что "лучше не надо"?
Rubashov saw a taxi with bright lights coming up the avenue. He stopped on the curb and waited for it to come closer.	Рубашов заметил свободное такси и, свернув, подошел к краю тротуара.
Richard was standing beside him.	Рихард остановился возле него.
"I have no more to say to you, Richard," Rubashov said, and hailed the taxi.	- Я сообщил вам все, что мог, - сказал Рубашов и поднял руку.
"Comrade-b-but you couldn't d-denounce me, comrade ..." said Richard.	В-в-вы об-б-бъявите меня в-врагом? Т-товарищ, т-так же н-нельзя, т-т-товарищ!..

The taxi slowed down, it was no more than twenty paces from them.	- Такси начало понемногу притормаживать - до него оставалось метров пятнадцать.
Richard stood hunched in front of Rubashov; he had caught the sleeve of Rubashov's overcoat and was talking straight down into his face; Rubashov felt his breath and a slight dampness sprayed on to his forehead.	Рихард заглядывал Рубашову в лицо, он горбился и крепко держал его за рукав. Рубашов чувствовал на своем лбу горячее и влажное дыхание Рихарда.
"I am not an enemy of the Party," said Richard. "You c-can't throw me to the wolves, c-comrade ..."	- Они же с-сожрут меня, эти в-волки, я же не в-враг П-а-партии, т-товарищ!
The taxi stopped at the curb; the driver must certainly have heard the last word Rubashov calculated rapidly that it was no use sending Richard away; there was a policeman posted a hundred yards further up.	Машина затормозила; было очевидно, что шофер слышал последнее слово. Отсылать его не имело смысла: впереди, как раз по ходу движения и совсем недалеко, стоял полицейский.
The driver, a little old man in a leather jacket, looked at them expressionlessly.	Таксист, старик в кожаном пальто, смотрел на Рубашова без всякого интереса.
"To the station," said Rubashov and got in.	- На вокзал, пожалуйста, - сказал Рубашов.
The taxi driver reached back with his right arm and slammed the door behind him.	Шофер перегнулся через спинку сиденья и захлопнул за Рубашовым заднюю дверь.
Richard stood on the edge of the pavement, cap in hand; his Adam's apple moved rapidly up and down.	Рихард стоял у края тротуара; он до сих пор не надел фуражку; его кадык судорожно дергался.
The taxi started; it drove off towards the policeman; it passed the policeman.	Машина тронулась, набрала скорость, поравнялась с полицейским, проехала мимо.
Rubashov preferred not to look back, but he knew that Richard was still standing on the edge of the pavement, staring at the taxi's red rear-light.	Рубашов не оглядывался, но он знал, что Рихард стоит у края тротуара и с тоской смотрит на огоньки машины.
For a few minutes, they drove through busy streets; the taxi driver turned his head round several times, as if he wanted to make sure that his passenger was still inside.	Они ехали по центральным улицам; шофер поднял правую руку и повернул зеркальце заднего вида - чтобы все время видеть пассажира.
Rubashov knew the town too little to make out whether they were really going to the station.	Рубашов плохо ориентировался в городе и не мог понять, куда они едут.
The streets became quieter; at the end of an avenue appeared a massive building with a large illuminated clock, they stopped at the station.	Вскоре замелькали окраинные улицы; потом показалось большое здание с освещенным циферблатом часов - вокзал.
Rubashov got out; the taxis in this town had no meters yet.	Здесь у такси не было счетчиков, Рубашов неторопливо вылез из машины и спросил шофера:
"How much is it?" he asked.	- Сколько я вам должен?
"Nothing," said the driver.	- Нисколько не должны, - ответил шофер.
His face was old and creased; he pulled a dirty red rag out of the pocket of his leather coat and blew his nose with ceremony.	У него было старое морщинистое лицо: он вытащил из кармана красную тряпку и тщательно, с трубным гулом высморкался.
Rubashov looked at him attentively through his pince-nez.	Рубашов посмотрел сквозь пенсне на шофера.
He was certain he had not seen that face before.	Они никогда раньше не встречались - в этом он был совершенно уверен.

The driver put his handkerchief away.	Шофер спрятал тряпицу в карман.
"For people like yourself, sir, it's always free," he said and busied himself with the handbrake.	- Таких, как вы, мы возим бесплатно. - Он твердо взялся за ручной тормоз.
Suddenly he held his hand out. It was an old man's hand with thickened veins and black nails.	Потом вдруг протянул Рубашову руку -старческую руку с набухшими венами и грязными, давно не стриженными ногтями.
"Good luck, sir," he said, smiling rather sheepishly at Rubashov.	- Желаю удачи, - проговорил он, смущенно улыбаясь.
"If your young friend ever wants anything-my stand is in front of the museum.	И тихо добавил: - А если вашему молодому другу понадобится какая-нибудь помощь, - запомните: моя всегдашняя стоянка у музея.
You can send him my number, sir."	Для верности скажите ему мой номер.
Rubashov saw to his right a porter leaning against a post and looking at them.	Рубашов видел, что справа, у столба, стоит, поглядывая на них, носильщик.
He did not take the driver's outstretched hand; he put a coin into it and went into the station, without a word.	Он не пожал протянутую руку, а, сунув в нее какую-то монету, молча зашагал к зданию вокзала.
He had to wait an hour for the departure of the train.	Его поезд отходил через час.
He drank bad coffee in the buffet; his tooth tormented him.	Он выпил в буфете дрянного кофе; очень сильно болел зуб.
In the train he fell into a doze and dreamed he had to run in front of the engine.	В поезде он довольно быстро уснул, и ему приснилось, что он бежит, а за ним до пятам гонится паровоз.
Richard and the taxi-driver were standing in it; they wanted to run him over because he had cheated them of the fare.	Паровозом управляли таксист и Рихард: они хотели его раздавить, потому что он не расплатился с ними.
The wheels came rattling closer and closer and his feet refused to move.	Колеса громыхали, паровоз приближался, а ноги отказывались служить Рубашову.
He woke up with nausea and felt the cold perspiration on his forehead; the other people in the compartment looked at him in slight astonishment.	Когда он проснулся, его мутило; лоб был покрыт холодной испариной; пассажиры поглядывали на него с удивлением.
Outside was night; the train was rushing through a dark enemy country, the affair with Richard had to be concluded, his tooth was aching.	Поезд мчался по вражеской стране; за окном расстилалась глухая ночь; судьба Рихарда ожидала решения; зуб отчаянно, невыносимо болел.
A week later he was arrested.	Через неделю Рубашова арестовали.
10	10
Rubashov leant his forehead against the window and looked down into the yard He was tired in the legs and dizzy in the head from walking up and down.	Рубашов прижался лбом к стеклу и посмотрел вниз, на тюремный двор. У него, от хождения взад-вперед, гудели ноги и кружилась голова.
He looked at his watch; a quarter to twelve; he had been walking to and fro in his cell for nearly four hours on end, since first the Piet? had occurred to him.	Часы показывали без четверти двенадцать, а Пиету он вспомнил около восьми четыре чaca беспрерывной ходьбы.

It did not surprise him; he was well enough acquainted with the day-dreams of imprisonment, with the intoxication which emanates from the whitewashed walls.	Но это нисколько его не удивило: он знал о дневных видениях одиночников и гипнотической отраве беленых стен.
He remembered a younger comrade, by profession a hairdresser's assistant, telling him how, in his second and worst year of solitary confinement, he had dreamed for seven hours on end with his eyes open; in doing so he had walked twenty-eight kilometres, in a cell five paces long, and had blistered his feet without noticing it.	Молодой партиец, ученик парикмахера, однажды рассказывал Рубашову о том, как на втором году одиночного заключения, показавшемся ему особенно тяжким, он грезил наяву семь часов подряд и прошел без передышки двадцать восемь километров по камере всего в пять шагов длиной; при этом он стер себе ноги до крови, но ничего не замечал, пока не опомнился.
This time, however, it had come rather quickly; already, the first day the voice had befallen him, whereas during his previous experiences it had started only after several weeks.	"Да, рановато", - подумал Рубашов, прежде у него начинались видения только через несколько недель одиночки.
Another strange thing was that he had thought of the past; chronic prison day-dreamers dreamed nearly always of the future-and of the past only as it might have been, never as it actually had been.	Он заметил и еще одну странность: ему почему-то привиделось прошлое; насколько он знал, узников одиночки одолевают видения их будущей жизни, а если они и вспоминают прошлое, то всегда -каким оно могло бы быть, и никогда - каким оно действительно было.
Rubashov wondered what other surprises his mental apparatus held in store for him.	Интересно, много ли еще неожиданностей готовит ему его собственный рассудок?
He knew from experience that confrontation with death always altered the mechanism of thought and caused the most surprising reactions-like the movements of a compass brought close to the magnetic pole.	Он знал по опыту, что близкая смерть неминуемо перестраивает психику человека и толкает его странные поступки, - подобно тому, как близкий полюс сводит с ума компасную стрелку.
The sky was still heavy with an imminent fall of snow; in the courtyard two men were doing their daily walk on the shovelled path.	Низкое небо предвещало снегопад; во дворе по узкой расчищенной тропке ходили в паре двое заключенных.
One of the two repeatedly looked up at Rubashov's window-apparently the news of his arrest had already spread.	Один посматривал на окно Рубашова - видимо, весть о его аресте уже распространилась по всей тюрьме.
He was an emaciated man with a yellow skin and a hare-lip, wearing a thin waterproof which he clutched round his shoulders as if freezing.	Вот он опять посмотрел вверх - изможденный человек с желтоватым лицом и рассеченной, "заячьей", верхней губой; он зябко кутался в летний плащ.
The other man was older and had wrapped a blanket round himself.	Второй заключенный, немного постарше, вышел на прогулку в тюремном одеяле.
They did not speak to each other during their round, and after ten minutes they were fetched back into the building by an official in uniform with a rubber truncheon and a revolver. The door in which the official waited for them lay exactly opposite Rubashov's window; before it closed behind the man with the hare-lip, he once more looked up towards Rubashov.	Заключенные явно не разговаривали друг с другом; минут через десять прогулка кончилась; охранник с пистолетной кобурой на ремне увел их как раз в тот самый корпус, который возвышался напротив Рубашова, и, прежде чем дверь корпуса захлопнулась, изможденный арестант с заячьей губой еще раз глянул на рубашовское окно.

He certainly could not see Rubashov, whose window must have appeared quite dark from the courtyard; yet his eyes lingered on the window searchingly.	Самого Рубашова он увидеть не мог - со двора окна тюремных камер наверняка казались совершенно черными, - но взгляд арестанта был странно пристальным.
I see you and do not know you; you cannot see me and yet obviously you know me, thought Rubashov.	"Я тебя вижу, - подумал Рубашов, - но не знаю, а ты меня не видишь, но знаешь..."
He sat down on the bed and tapped to No. 402:	Он сел на койку и негромко простучал Четыреста второму:
WHO ARE THEY?	кто на прогулке
He thought that No. 402 was probably offended and would not answer. But the officer did not seem to bear grudges; he answered immediately: POLITICAL.	Правда, он боялся, что тот оскорбился и теперь не захочет ему отвечать, но Четыреста второй не был обидчивым: политические, сразу же откликнулся он.
Rubashov was surprised; he had held the thin man with the here-lip for a criminal.	Рубашов удивился: Заячья Губа больше напоминал бытовика-уголовника.
OF YOUR SORT?he asked.	как вы, спросил он Четыреста второго.
NO-OF YOURS, tapped No. 402, in all probability grinning with a certain satisfaction.	нет как вы, ответил тот - и наверняка ехидно ухмыльнулся.
The next sentence was louder-tapped with the monocle, perhaps.	Вторая фраза прозвучала громче - возможно, офицер отстукал ее моноклем:
HARE-LIP, MY NEIGHBOUR, NO. 400, WAS TORTURED YESTERDAY.	заячья губа мой сосед четырехсотый его вчера опять пытали.
Rubashov remained silent a minute and rubbed his pince-nez on his sleeve, although he was only using it to tap with.	Рубашов потер пенсне о рукав, хотя и не собирался его надевать.
He first wanted to ask "WHY?" but tapped instead:	Он немного подумал и вместо "за что" простучал:
HOW?	как
402 tapped back drily: STEAMBATH.	паровая ванна, ответил Четыреста второй и умолк.
Rubashov had been beaten up repeatedly during his last imprisonment, but of this method he only knew by hearsay.	Рубашова избивали не один раз - в частности, во время последнего ареста, - но про нынешние методы он только слышал.
He had learned that every known physical pain was bearable; if one knew beforehand exactly what was going to happen to one, one stood it as a surgical operation-for instance, the extraction of a tooth.	Он знал, что любые ожидаемые мучения сильный человек способен вытерпеть; их, например, можно перенести, как хирургическую операцию без наркоза, - удаляют же людям больные зубы.
Really bad was only the unknown, which gave one no chance to foresee one's reactions and no scale to calculate one's capacity of resistance.	Нестерпимы только непредвиденные муки, когда к ним нельзя заранее подготовиться, чтобы без ошибки рассчитать свои силы.
And the worst was the fear that one would then do or say something which could not be recalled.	А хуже всего - леденящий страх, что скажешь или сделаешь нечто непоправимое.
WHY? asked Rubashov.	Какое обвинение
POLITICAL DIVERGENCIES, tapped No. 402 ironically.	политический уклон, насмешливо ответил Четыреста второй.

Rubashov put his pince-nez on again and felt in his pocket for his cigarette case.	Рубашов потер пенсне о рукав, надел его и вынул пачку папирос.
He had only two cigarettes left.	Их оставалось всего две штуки.
Then he tapped: AND HOW ARE THINGS WITH YOU?	а у вас как дела, спросил он соседа.
THANKS, VERY WELL ... tapped No. 402 and dropped the conversation.	неплохо, простучал поручик и смолк.
Rubashov shrugged his shoulders; he lit his last cigarette but one and resumed his walking up and down.	Рубашов пожал плечами и встал, потом закурил предпоследнюю папиросу и опять начал шагать по камере.
Strangely enough, what was in store for him made him nearly glad.	То, что ему предстояло перенести, сейчас, как ни странно, взбодрило его.
He felt his stale melancholia leave him, his head become clearer, his nerves tauten.	Угрюмая подавленность неожиданно развеялась, голова стала ясной, нервы успокоились.
He washed face, arms and chest in cold water over the wash-basin, rinsed his mouth and dried himself with his handkerchief.	Он вымыл руки, лицо и шею, прополоскал рот и вытерся платком.
He whistled a few bars and smiled-he was always hopelessly out of tune, and only a few days ago somebody had said to him:	Попытался насвистеть какую-то мелодию, оборвал, закашлялся и весело рассмеялся: слух у него всегда был чудовищный.
"If No. 1 were musical, he would long ago have found a pretext to have you shot."	"Если бы Первый любил музыку, - сказал ему недавно один из друзей, - он бы непременно тебя расстрелял".
"He will anyhow," he had answered, without seriously believing it.	"А он и расстреляет", - пробормотал Рубашов, но сейчас в это не очень-то верилось.
He lit his last cigarette and with a clear head began to work out the line to take when he would be brought up for cross-examination.	Он закурил последнюю папиросу и принялся обдумывать грядущие допросы чтобы выработать линию поведения.
He was filled by the same quiet and serene self-confidence as he had felt as a student before a particularly difficult examination.	Он чувствовал ту же взволнованную уверенность, какую ощущал в студенческие годы перед особенно трудным экзаменом.
He called to memory every particular he knew about the subject "steambath."	Он попытался припомнить все, что слышал о пытке "паровой ванной".
He imagined the situation in detail and tried to analyse the physical sensations to be expected, in order to rid them of their uncanniness.	Мысленно представил себе - в подробностях -связанные с нею физические муки: ведь ничего сверхъестественного в них не будет.
The important thing was not to let oneself be caught unprepared.	Главное, чтоб его не застали врасплох.
He now knew for certain that they would not succeed in doing so, any more than had the others over there; he knew he would not say anything he did not want to say.	Но он успеет приготовиться и здесь - как когда-то успел приготовься там, - его ни в чем не заставят признаться: скажет лишь то, что найдет нужным.
He only wished they would start soon.	Только скорей бы уж все началось.

His dream came to his mind: Richard and the old taxi-driver pursuing him, because they felt themselves cheated and betrayed by him.	Ему вдруг опять припомнился сон - о том, как старый таксист и Рихард гнались за ним на грохочущем паровозе, потому что он не расплатился с ними.
I will pay my fare, he thought with an awkward smile.	"Теперь-то уж я расплачусь за все", - подумал он, криво улыбнувшись.
His last cigarette was nearly at an end; it was burning his finger-tips; he let it drop.	I Папироса незаметно догорела до бумаги - он закашлялся и бросил окурок.
He was about to stamp it out, but thought better of it; he bent down, picked it up and stubbed out the glowing stump slowly on the back of his hand, between the blue snaky veins.	Хотел раздавить его ногой, но раздумал и, подняв, приставил тлеющий огонь к тыльной стороне своей левой кисти, между двумя голубеющими жилками.
He drew out this procedure for exactly half a minute, checking it by the second hand of his watch.	Спокойно прижимая огонь к руке, он смотрел на секундную стрелку: операция длилась тридцать секунд.
He was pleased with himself: his hand had not twitched once during the thirty seconds. Then he continued his walk.	Он остался доволен собой - его рука ни разу не дрогнула, бросил окурок на каменный пол и снова принялся шагать по камере.
The eye which had been observing him for several minutes through the spy-hole withdrew.	Глаз, прижимавшийся в коридоре к очку и внимательно следивший за ним, исчез.
11	11
The lunch procession went past in the corridor; Rubashov's cell was again left out.	Баландеры разносили одиночникам обед, рубашовскую камеру опять пропустили.
He wanted to spare himself the humiliation of looking through the spy-hole, so he did not discover what there was for lunch; but the smell of it filled his cell, and it smelled good.	Смотреть в глазок было бы унизительно, поэтому Рубашов так и не узнал, чем здесь днем кормят заключенных; но запах еды проник в его камеру и показался ему весьма аппетитным.
He felt a strong desire for a cigarette.	Ему до тошноты хотелось курить.
He would have to procure himself cigarettes somehow, in order to be able to concentrate; they were more important than food.	Добыть курево было необходимо: иначе он не сможет серьезно сосредоточиться; табак был ему нужнее еды.
He waited for half an hour after the doling out of food, then he began to hammer on the door.	Минут через тридцать после обеда Рубашов начал барабанить в дверь.
It took another quarter of an hour before the old warder shuffled up.	Старик-надзиратель не очень спешил: он пришел через четверть часа.
"What do you want?" he asked, in his usual surly tone.	- Чего надо? - спросил он угрюмо, открыв дверь, но не входя в камеру.
"Cigarettes to be fetched for me from the canteen," said Rubashov.	- Я хочу купить папирос.
"Have you got prison vouchers?"	- А у вас есть тюремные талоны?
"My money was taken from me on my arrival," said Rubashov.	- У меня есть деньги, но их изъяли.
"Then you must wait until it has been changed for vouchers."	- В положенное время вам выдадут талоны.

"How long will that take in this model establishment of yours?" asked Rubashov.	- И сколько же на это полагается времени в вашем образцово-показательном заведении?
"You can write a letter of complaint," said the old man.	- Можете подать официальную жалобу.
"You know quite well that I have neither paper nor pencil," said Rubashov.	- Вам известно не хуже, чем мне, что у меня нет ни бумаги, ни ручки.
"To buy writing materials you have to have vouchers," said the warder.	- Для приобретения письменных принадлежностей надо иметь тюремные талоны.
Rubashov could feel his temper rising, the familiar pressure in the chest and the choking feeling in the throat; but he controlled it.	В Рубашове подымалось злобное раздражение -дыхание участилось, стало затрудненным, - но он сейчас же овладел собой.
The old man saw Rubashov's pupils glitter sharply through his pince-nez; it reminded him of the colour prints of Rubashov in uniform, which in the old days one used to see everywhere; he smiled with senile spite and stepped back a pace.	Надзиратель заметил, что зрачки заключенного жестко блеснули за стеклами пенсне, и ему вспомнилось, что совсем недавно от этих глаз нельзя было спрятаться: портреты арестанта висели повсюду; надзиратель презрительно, по-стариковски усмехнулся и начал не спеша закрывать дверь.
"You little heap of dung," said Rubashov slowly, turned his back on him and went back to his window.	- Старый пердун, - процедил Рубашов, отвернулся от надзирателя и подошел к окну.
"I will report that you used insulting language," said the voice of the old man at his back; then the door slammed.	- Я подам рапорт, - проскрипел надзиратель, - что вы оскорбляли при исполнении обязанностей. -Дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.
Rubashov rubbed his pince-nez on his sleeve and waited until he breathed more calmly.	Рубашов потер пенсне о рукав и подождал, пока восстановится дыхание.
He had to have cigarettes, else he would not be able to hold out.	Да, без папирос ему здесь крышка.
He made himself wait ten minutes. Then he tapped through to No. 402:	Немного погодя, он сел на койку и простучал соседу:
HAVE YOU ANY TOBACCO?	у вас курево есть
He had to wait a bit for the answer.	Четыреста второй откликнулся не сразу.
Then it came, clearly and well spaced:	Потом отстукал:
NOT FOR YOU.	не про вашу честь
Rubashov went slowly back to the window.	Рубашов медленно подошел к окну.
He saw the young officer with the small moustache, the monocle stuck in, staring with a stupid grin at the wall which separated them; the eye behind the lens was glassy, the reddish eyelid turned up.	Ему представился этот поручик с офицерскими усиками и моноклем к глазу - глаз был водянистый, веко воспаленное; поручик смотрел на беленую стену, разделявшую узников, и глупо ухмылялся.
What went on in his head?	Что творилось у него в голове?
Probably he was thinking: I gave it to you all right.	Возможно, он думал: "Что получил?"
Probably also: Canaille, how many of my people have you had shot?	И еще: "А сколько моих друзей получили от тебя свинцовую пулю?"

Rubashov looked at the whitewashed wall; he felt that the other was standing behind it with his face turned towards him; he thought he heard his panting breath.	Рубашов глянул на массивную стену; он чувствовал - там, за этой стеной, лицом к нему стоит офицер, он почти ощущал его дыхание...
Yes, how many of yours have I had shot, I wonder?	Сколько офицеров убил Рубашов?
He really could not remember; it was long, long ago, during the Civil War, there must have been something' between seventy and a hundred.	Он уже не мог как следует вспомнить. Это ведь было давным-давно, во время Гражданской войны... Так сколько? Десятков восемь, а может, и сотню.
What of it? That was all right; it lay on a different plane to a case like Richard's, and he would do it again to-day.	Тогда-то он был абсолютно прав - не то что в этой истории с Рихардом, - он и сейчас поступил бы так же.
Even if he knew beforehand that the revolution would in the end put No. 1 in the saddle?	Даже если бы заранее знал, что потом Революцию оседлает Первый?
Even then.	Да, даже и тогда - так же.
With you, thought Rubashov and looked at the whitewashed wall behind which the other stood-in the meantime he had probably lit a cigarette and was blowing the smoke against the wall-with you I have no accounts to settle.	С тобой, - Рубашов посмотрел на стену, за которой стоял Четыреста второй и, возможно, лениво пускал в нее дым, - с тобой я давно расплатился.
To you I owe no fare.	Сполна.
Between you and us there is no common currency and no common language. ...	Тут мои расчета оплачены Революцией...
Well, what do you want now?	Ну, что тебе снова неймется?"
For No. 402 had started to tap again.	В камере опять раздавалось постукивание.
Rubashov went back to the wall. ... SENDING YOU TOBACCO, he heard.	Рубашов подошел поближе к койке, ...сылаю курево, разобрал он.
Then, more faintly, he heard No. 402 hammering on his door in order to attract the warder's attention.	Потом сосед забарабанил в дверь.
Rubashov held his breath; after a few minutes he heard the old man's shuffling footsteps approaching.	Рубашов замер, затаил дыхание. Через несколько минут послышалось шарканье - к соседней камере подходил надзиратель.
The warder did not unlock No. 402's door, but asked through the spy-hole: "What do you want?"	Но он не стал открывать дверь. - Чего надо? -спросил он в очко.
Rubashov could not hear the answer, although he would have liked to hear No. 402's voice.	Ответа Рубашов уловить не смог, хотя ему очень хотеэсь узнать, какой голос у Четыреста второго.
Then the old man said loudly, so that Rubashov should hear it:	Зато он услышал голос надзирателя - тот проговорил намеренно громко:
"It is not allowed; against the regulations."	- Не положено.
Again Rubashov could not hear the reply.	Опять недолгая тишина - и скрипучий голос:
Then the warder said: "I will report you for using insulting language."	- Я подам рапорт, что вы оскорбляли при исполнении обязанностей.
His steps trailed over the tiles and were lost in the corridor. For a time there was silence.	Потом - глохнущее шарканье валенок.

Then No. 402 tapped:	Немного погодя офицер простучал:
A BAD LOOK-OUT FOR YOU.	они вам устроили особую бдительность
Rubashov gave no answer.	Рубашов не стал отвечать соседу.
He walked up and down, feeling the thirst for tobacco itching in the dry membranes of his throat.	Ощущая сосущую тоску по куреву, он принялся мерять шагами камеру.
He thought of No. 402.	Четыреста второй проявил благородство.
"Yet I would do it again," he said to himself.	"Но я и сейчас поступил бы так же, - сказал Рубашов самому себе.
"It was necessary and right.	- Тогда я был абсолютно прав.
But do I perhaps owe you the fare all the same?	А может, я не расплатился и с ним?
Must one also pay for deeds which were right and necessary?"	Может, приходится платить по счетам, даже если ты абсолютно прав?"
The dryness in his throat increased. He felt a pressure in his forehead; he went restlessly back and forth, and while he thought his lips began to move.	Сосущая жажда никотина усилилась, в висках тяжело стучала кровь; Рубашов беспокойно шагал по камере, и вскоре его губы начали шевелиться.
Must one also pay for righteous acts?	Наступает ли расплата за правое дело?
Was there another measure besides that of reason?	Он был уверен в своей правоте эту уверенность утверждал в нем разум, есть ли на свете иное мерило?
Did the righteous man perhaps carry the heaviest debt when weighed by this other measure? Was his debt, perhaps, counted double-for the others knew not what they did? ...	А может, по тому, иному мерилу именно уверенность в своей правоте заставляет человека расплачиваться вдвойне - за себя и за тех, кто не знал, что творит?
Rubashov stood still on the third black tile from the window.	Внезапно Рубашов опомнился и замер - на третьей черной плитке от окна.
What was this?	Что это?
A breath of religious madness?	Приступ религиозного помешательства?
He became conscious that he had for several minutes been talking half aloud to himself.	Он сообразил, что говорит вслух.
And even as he was watching himself, his lips, independently of his will, moved and said: "I shallpay."	Сообразил - однако остановиться не смог. "Я расплачусь за все", - сказал он.
For the first time since his arrest Rubashov was scared.	И тут - впервые после ареста - его охватил настоящий страх.
He felt for his cigarettes.	Он машинально полез в карман, собираясь закурить.
But he had none.	Папирос не было.
Then again he heard the delicate tappings on the wall over the bedstead. No. 402 had a message for him: HARE-LIP SENDS YOU GREETINGS.	Стена у койки опять ожила: заячья губа шлет вам привет, внятно отстукал Четыреста второй.
He saw in his mind's eye the yellow, upturned face of the man: the message made him feel uncomfortable.	В сознании всплыло запрокинутое вверх желтоватое лицо с рассеченной губой. Страх сменился холодком беспокойства.

He tapped: WHAT IS HIS NAME?	как его фамилия, спросил Рубашов.
No. 402 answered: HE WON'T SAY. BUT HE SENDS YOU GREETINGS.	он не назвался он шлет вам привет, ответил Четыреста второй и смолк.
12	12
During the afternoon Rubashov felt even worse.	Рубашов чувствовал себя все хуже.
He was seized by periodic fits of shivering.	Его знобило.
His tooth also had started to ache again-the right eye-tooth which was connected to the eye-nerve orbitalis.	Верхнюю челюсть устойчиво ломило - болел правый глазной зуб, как-то связанный с нервами глаза.
He had had nothing to eat since his arrest, yet did not feel hungry.	Рубашова еще ни разу не кормили, но ему совсем не хотелось есть.
He tried to collect his wits, but the cold shudders which ran over him and itching and tickling in his throat prevented him. His thoughts circled alternatively round two poles: the desperate thirst for a cigarette and the sentence: I shall pay.	Он попытался собраться с мыслями, но сосущая тошнота, дрожь озноба и тяжелые толчки крови в висках разрушали непрочные цепочки логики, В голове крутились всего две фразы: "надо обязательно достать курева" и "теперь-то уж я за все расплачусь".
Memories overwhelmed him; they hummed and buzzed subduedly in his ears. Faces and voices came up and vanished; wherever he tried to hold them they hurt him; his whole past was sore and festered at every touch.	Его по-прежнему душили воспоминания - глухие голоса и полустертые лица кружились гудящим мутным хороводом, когда он силился остановить хоровод, задержать в уме какой-нибудь образ, тот оказывался тупоболезненным; все его прошлое представлялось ему нагноившейся, но кровоточащей раной.
His past was the movement, the Party; present and future, too, belonged to the Party, were inseparably bound up with its fate; but his past was identical with it.	Создание Партии, развитие Движения - другого прошлого у него не было; его настоящее, так же как и будущее, было неотделимо от Партии, от Движения; но его прошлое воплощалось в них.
And it was this past that was suddenly put in question.	А сейчас оно вдруг стало сомнительным.
The Party's warm, breathing body appeared to him to be covered with sores-festering sores, bleeding stigmata.	Живую, любимую плоть Партии покрывали отвратительные кровавые язвы.
When and where in history had there ever been such defective saints?	Порочная святыня возможно ли это?
Whenever had a good cause been worse represented?	Где и когда к высоким целям шли такими низменными путями?
If the Party embodied the will of history, then history itself was defective.	Если они действительно правы и Партия творит волю Истории, значит, сама История - порочна.
Rubashov gazed at the damp patches on the walls of his cell.	Рубашов огляделся - на белых стенах желтоватыми пятнами выступала сырость.
He tore the blanket off the bunk and wrapped it round his shoulders; he quickened his pace and marched to and fro with short, quick steps, making sudden turns at door and window; but shivers continued to run down his back.	Он взял одеяло и укутал им плечи, ускорил шаги; у окна и двери резко поворачивал. Дрожь не унималась.

The buzzing in his ears went on, mixed with vague, soft voices; he could not make out whether they came from the corridor or whether he was suffering from hallucinations.	В голове гудело; звучали голоса; он не мог понять, слышит ли он их или у него начались галлюцинации.
It is the orbitalis, he said to himself; it comes from the broken-off root of the eye-tooth. I will tell the doctor about it tomorrow, but in the meantime there is still a lot to do. The cause of the Party's defectiveness must be found.	"Это от зуба, - сказал он себе, - завтра надо обратиться к врачу". Сейчас у него просто не было времени: следовало как можно быстрее выявить истоки порочного курса Партии.
All our principles were right, but our results were wrong.	Наши принципы, безусловно, верны - почему же Партия зашла в тупик?
This is a diseased century.	Общество поразил жестокий недуг.
We diagnosed the disease and its causes with microscopic exactness, but wherever we applied the healing knife a new sore appeared.	Применяя точнейшие научные методы, мы установили сущность недуга и способ лечения: хирургическое вмешательство. И однако наш целительный скальпель постоянно вызывает все новые язвы.
Our will was hard and pure, we should have been loved by the people.	Наши побуждения чисты и ясны - нас должны любить.
But they hate us.	Но нас ненавидят.
Why are we so odious and detested?	Почему к нам относятся со злобой и страхом?
We brought you truth, and in our mouth it sounded a lie.	Почему, когда мы говорим правду, она неизменно звучит как ложь?
We brought you freedom, and it looks in our hands like a whip.	Почему возвещенную нами свободу заглушают немые проклятия заключенных?
We brought you the living life, and where our voice is heard the trees wither and there is a rustling of dry leaves.	Почему, провозглашая новую жизнь, мы усеиваем землю трупами?
We brought you the promise of the future, but our tongue stammered and barked. ...	Почему разговоры о светлом будущем мы всегда перемежаем угрозами?
He shivered.	Он задрожал, охваченный ознобом.
A picture appeared in his mind's eye, a big photograph in a wooden frame: the delegates to the first congress of the Party.	Ему представилась старая фотография: делегаты Первого съезда Партии.
They sat at a long wooden table, some with their elbows propped on it, others with their hands on their knees; bearded and earnest, they gazed into the photographer's lens.	Они сидели за длинным столом: одни упершись в столешницу локтями, другие - положив руки на колени, неподвижные, бородатые, истово серьезные, - и глядели в объектив фотоаппарата.
Above each head was a small circle, enclosing a number corresponding to a name printed underneath.	Над головой у каждого виднелся кружок, в котором была напечатана цифра, соответствующая номеру фамилии внизу.
All were solemn, only the old man who was presiding had a sly and amused look in his slit Tartar eyes.	Все казались непроницаемо важными, и только Председатель, лысоватый человек, которого уже тогда называли Стариком, таил хитровато-довольную ухмылку в прищуренных, по-татарски узких глазах.

Rubashov sat second to his right, with his pince-nez on his nose.	Справа от него сидел Рубашов.
No. 1 sat somewhere at the lower end of the table, four square and heavy.	Первый, квадратно-массивный и грузный, терялся в дальнем конце стола.
They looked like the meeting of a provincial town council, and were preparing the greatest revolution in human history.	Они напоминали провинциальных интеллигентов - и готовили величайшую в истории Революцию.
They were at that time a handful of men of an entirely new species: militant philosophers.	Их было мало - горстка мыслителей новой разновидности: философы-заговорщики.
They were as familiar with the prisons in the towns of Europe as commercial travellers with the hotels..	Они знали европейские тюрьмы, как матерые коммерсанты знают отели.
They dreamed of power with the object of abolishing power; of ruling over the people to wean them from the habit of being ruled.	Они мечтали добиться власти, чтобы уничтожить власть навсегда; они мечтали подчинить себе мир, чтобы отучить людей подчиняться.
All their thoughts became deeds and all their dreams were fulfilled.	Все их помыслы претворились в дела, все мечты превратились в реальность.
Where were they?	Так где же они, эти новые философы?
Their brains, which had changed the course of the world, had each received a charge of lead.	Их мудрые мозги, изменившие мир, получили в награду заряд свинца.
Some in the forehead, some in the back of the neck.	Иные застрелились, иных расстреляли.
Only two or three of them were left over, scattered throughout the world, worn out.	Живы двое или трое изгнанников, бездомных и бессильных.
And himself; and No. 1.	Да Первый; да он.
He was frozen, and he longed for a cigarette.	Его мучила тоска по куреву, одолевала мелкая знобкая дрожь.
He saw himself again in the old Belgian port, escorted by merry Little Loewy, who was slightly hunchbacked and smoked a sailor's pipe. He smelled again the smell of the harbour, a mixture of rotting seaweed and petrol; he heard the musical clock on the tower of the old guildhall, and saw the narrow streets with overhanging bays, from the lattices of which the harbour prostitutes hung their washing during the day.	Постепенно, сам того не замечая, он перенесся в бельгийский город, увидел веселого Малютку Леви с искривленной спиной и трубкой в зубах, почувствовал близость морского порта - запах бензина и гниющих водорослей, прошелся по узким извилистым улочкам с домами, у которых верхние этажи нависали над тротуарами, а из окон мансард свешивалось постиранное утром белье вернувшихся с промысла портовых проституток.
It was two years after the affair with Richard.	Рубашов приехал в этот городок через два года после встречи с Рихардом.
They had not succeeded in proving anything against himself.	Они ничего не смогли доказать.
He had kept silent when they beat him up, kept silent when they knocked the teeth out of his head, injured his hearing and broke his glasses.	Во время ареста он почти оглох, на допросах ему повыбивали зубы, он едва не ослеп, потому что однажды не сдернул пенсне, - но ни в чем не признался.
He had kept silent, and had gone on denying everything and lying coldly and circumspectly.	Он молчал или лгал - умно, осмотрительно.

He had marched up and down his cell, and crawled over the flagstones of the dark punishment cell, he had been afraid and he had gone on working at his defence; and when cold water woke him from unconsciousness, he had groped for a cigarette and gone on lying.	Он мерил шагами одиночную камеру и корчился от боли в камере пыток; он смертельно боялся и все отрицал; он терял сознание, приходил в себя -для этого его обливали водой, - просил закурить и продолжал лгать.
In those days he felt no surprise at the hatred of those who tortured him, and did not wonder why he was so detestable to them.	Его не удивляла ненависть истязателей - ее природа была понятной.
The whole legal machinery of the dictatorship ground its teeth, but they could prove nothing against him.	Правосудие Диктатуры буксовало на месте: от него не добились никаких признаний и решительно ничего не смогли доказать.
After his release he was taken by aeroplane to his country-to the home of the Revolution.	По недостатку улик его отпустили; потом он был посажен в самолет и привезен на Родину Победившей Революции - домой; его встречали с оркестром.
There were receptions and jubilant mass-meetings and military parades.	Он принимал многочисленные поздравления, участвовал в митингах, присутствовал на парадах.
Even No. 1 appeared repeatedly in public with him.	Изредка, при особо торжественных церемониях, рядом с ним появлялся Первый.
He had not been in his native country for years and found that much was changed.	Он жил на чужбине долгие годы и, вернувшись, обнаружил много перемен.
Half the bearded men of the photograph no longer existed.	Не было половины бородатых философов, запечатленных когда-то групповой фотографией.
Their names might not be mentioned, their memory only invoked with curses-except for the old man with the slanting Tartar eyes, the leader of yore, who had died in time.	Даже их фамилии стали запретными и упоминались теперь только для проклятий; один лишь Старик с татарским прищуром, умерший вовремя, избежал этой участи.
He was revered as God-the-Father, and No. 1 as the Son; but it was whispered everywhere that he had forged the old man's will in order to come into the heritage.	Его нарекли Богом-Отцом, чтобы объявить Первого Сыном; однако ходили упорные слухи, что Первый подделал завещание Старика.
Those of the bearded men in the old photograph who were left had become unrecognizable. They were, clean-shaven, worn out and disillusioned, full of cynical melancholy.	Выжившие философы с групповой фотографии неузнаваемо изменились: сбрили бороды, одряхлели, преисполнились грустного цинизма.
From time to time No. 1 reached out for a new victim amongst them.	Но Первый не спускал с них орлиного взгляда и временами выхватывал очередную жертву.
Then they all beat their breasts and repented in chorus of their sins.	Остальные сокрушенно били себя в грудь и громким хором каялись в грехах.
After a fortnight, when he was still walking on crutches, Rubashov had asked for a new mission abroad.	Не прожив дома и двух недель, Рубашов попросил, чтобы ему поручили какое-нибудь новое дело за границей.
"You seem to be in rather a hurry," said No. 1, looking at him from behind clouds of smoke.	"Быстро вы собрались", - сказал ему Первый, окутанный клубами табачного дыма.
After twenty years in the leadership of the Party they were still on formal terms with each other.	Они лет двадцать руководили Партией, но по-прежнему обращались друг к другу на вы.

Above No. 1's head hung the portrait of the Old Man; next to it the photograph with the numbered heads had hung, but it was now gone.	Над Первым висел портрет Старика; когда-то рядом помещалась фотография бородатых философов; теперь ее не было.
The colloquy was short, it had lasted only a few minutes, but on leaving No. 1 had shaken his hand with peculiar emphasis.	Они разговаривали очень недолго, зато, когда Рубашов уходил, Первый встал и пожал ему руку - со странной и какой-то нарочитой торжественностью.
Rubashov had afterwards cogitated a long time over the meaning of this handshake; and over the look of strangely knowing irony which No. 1 had given him from behind his smoke-clouds.	Впоследствии Рубашов часто размышлял, что же означало это рукопожатие - и усмешливая, сатанински-мудрая ирония, промелькнувшая на прощание в глазах Первого...
Then Rubashov had hobbled out of the room on his crutches; No. 1 did not accompany him to the door.	Рубашов - он все еще ходил на костылях - тяжело заковылял к двери кабинета; Первый не стал его провожать.
The next day he had left for Belgium.	Наутро Рубашов уехал в Бельгию.
On the boat he recovered slightly and thought over his task.	Сев на пароход, он немного успокоился и тщательно обдумал новое задание.
Little Loewy with the sailor's pipe came to meet him on his arrival. He was the local leader of the dock-workers' section of the Party; Rubashov liked him at once.	В порту его встретил Малютка Леви, председатель партийной ячейки докеров, понравившийся ему с первого взгляда.
He showed Rubashov through the docks and the twisting harbour streets as proudly as if he had made it all himself.	Он показывал Рубашову порт и узкие кривые улочки города с такой гордостью, словно сам их создал.
In every pub he had acquaintances, dock workers, sailors and prostitutes; he was everywhere offered drinks and returned salutations by raising his pipe to his ear.	Его здесь знали везде и всюду - докеры, матросы, портовые проститутки, - все хотели пропустить с ним стаканчик, а он, подымая трубочку к уху, торжественно отвечал на каждое приветствие.
Even the traffic policeman on the marketplace winked at him as they passed, and the sailor comrades from foreign ships, who could not make themselves understood, slapped him tenderly on the deformed shoulder. Rubashov saw all this with a mild surprise.	Когда они вышли на рыночную площадь, полицейский весело ему подмигнул; моряки, не знавшие французского языка, дружески хлопали его по плечам; Рубашову все это казалось чудом.
No, Little Loewy was not odious and detestable.	Ни о какой ненависти не было и речи: Малютку Леви уважали и любили.
The dock workers' section in this town was one of the best organized sections of the Party in the world.	Ячейка докеров в этом городке представлялась Рубашову идеально организованной, более монолитной и сплоченной группы он, пожалуй, нигде и не видел.
In the evening Rubashov, Little Loewy and a couple of others sat in one of the harbour pubs.	Вечером Малютка Леви с Рубашовым завернули в один из портовых кабачков.
A certain Paul was amongst them, the section's organization Secretary. He was an ex-wrestler, bald-headed, pockmarked, with big sticking-out ears.	К ним присоединился некто Поль. секретарь партийной ячейки докеров, ушедший из спорта борец-профессионал с лысым черепом, оттопыренными ушами и лицом, изрытым рябинами оспы.
He wore a sailor's black sweater under his coat, and a black bowler on his head.	Его лысину прикрывал котелок, а пиджак был надет на матросский свитер.

He had the gift of waggling his ears, thereby lifting his bowler and letting it drop again.	Секретарь умел шевелить ушами - при этом его котелок подымался, а потом опять плюхался вниз.
With him was a certain Bill, an ex-sailor who had written a novel about the sailor's life, had been famous for a year and then quickly forgotten again; now he wrote articles for Party newspapers.	Другой партиец, бывший матрос, когда-то написал морской роман, мимолетно прогремевший и сразу забытый; товарищи звали романиста Биллом, он сотрудничал в партийной прессе.
The others were dock workers, heavy men and steadfast drinkers.	Собралось несколько докеров-партийцев -медлительных, крепко пьющих, молчаливых.
New people kept coming in, sat down or stood at the table, paid a round of drinks and lounged out again.	Появлялись еще какие-то люди; иногда они садились за стол, иногда стоя заказывали выпивку - на всех, - выпивали и молча уходили.
The fat pub-keeper sat down to their table whenever he had a free moment.	Толстяк-хозяин, улучив минутку, тоже подсаживался к их компании.
He could play the mouth-organ.	Он играл на губной гармонике.
Quite a lot was drunk.	Было довольно много пьяных.
Rubashov had been introduced by Little Loewy as a "comrade from Over There" without further commentary.	Малютка Леви представил Рубашова как "Товарища Оттуда", без дальнейших объяснений.
Little Loewy was the only one who knew his identity.	Он один знал, кто такой Рубашов.
As the people at the table saw that Rubashov either was not in a communicative mood, or had reasons not to be, they did not ask him many questions; and those which they did ask referred to the material conditions of life "over there", the wages, the land problem, the development of industry.	Видя, что "Товарищ Оттуда" помалкивает, докеры не лезли к Рубашову с расспросами - лишь изредка кто-нибудь спрашивал его о материальных условиях жизни Там, о зарплате рабочих, распределении земли или успехах тяжелой промышленности.
Everything they said revealed a surprising knowledge of technical detail, coupled with an equally surprising ignorance of the general situation and political atmosphere "over there".	Вскоре Рубашов с удивлением обнаружил, что, зная массу бытовых подробностей, они не имеют ни малейшего представления об общей политической атмосфере в стране.
They inquired about the development of production in the light metal industry, like children asking the exact size of the grapes of Canaan.	Их волновали тонны угля, как детей волнуют точные размеры одной виноградины на Земле Обетованной.
An old dock worker, who had stood at the bar for a time without ordering anything until Little Loewy called him over for a drink, said to Rubashov, after having shaken hands with him'	Пожилой докер, стоявший в сторонке, пока Леви его не окликнул, сказал, пожимая Рубашову руку:
"You look very like old Rubashov."	"Вы здорово похожи на старину Рубашова". -
"That I have often been told," said Rubashov.	"Да, мне говорили", - ответил Рубашов.
"Old Rubashov-there's a man for you," said the old man, emptying his glass.	"Старина Рубашов, воскликнул докер, - вот это парень!" - и радостно выпил.
It was not a month ago that Rubashov had been set free, and not six weeks since he knew that he would remain alive.	Рубашова освободили месяц назад; а за две недели до освобождения он еще не знал, что останется жив.
The fat pub-keeper played his mouth-organ.	Хозяин сыграл на губной гармонике.

Rubashov lit a cigarette and ordered drinks all round.	Рубашов закурил и заказал выпивку.
They drank to his health and to the health of the people "over there", and the Secretary Paul moved his bowler hat up and down with his ears.	Все выпили за его здоровье, за здоровье рабочих, живущих Там; секретарь Поль подвигал ушами -котелок вздернулся и съехал вниз.
Later on Rubashov and Little Loewy remained for some time together in a caf?.	Потом Рубашов и Малютка Леви долго сидели в кабачке вдвоем.
The owner of the caf? had let down the blinds and piled the chairs on the tables, and was asleep against the counter, while Little Loewy told Rubashov the story of his life.	Хозяин опустил железные жалюзи, положил стулья вверх ножками на столы, ушел за стойку и сейчас же уснул, а Леви рассказал Рубашову свою жизнь.
Rubashov had not asked him for it, and at once foresaw complications for next day: he could not help it that all comrades felt an urge to tell him their life history.	Рубашов вовсе не просил его об этом и с тревогой подумал о завтрашнем дне товарищи, куда бы он ни приехал, старались рассказать ему о своей жизни.
He had really meant to go, but he felt suddenly very tired-he had, after all, overrated his strength; so he stayed on and listened.	Он собирался встать и уйти, но вдруг почувствовал смертельную усталость видимо, он переоценил свои силы, - поэтому он сидел и слушал Леви.
It turned out that Little Loewy was not a native of the country, although he spoke the language like one and knew everybody in the place.	Оказалось, что Малютка Леви не бельгиец, хотя он говорил без всякого акцента и горожане считали его своим.
Actually he was born in a South German town, had learnt the carpenter's trade, and had played the guitar and given lectures on Darwinism on the revolutionary youth club's Sunday excursions.	Он был выходцем из Южной Германии работал там плотником, поигрывал на гитаре да почитывал молодежи лекции про Дарвина.
During the disturbed months before the Dictatorship came to power, when the Party was in urgent need of weapons, a daring trick was played in that particular town: one Sunday afternoon, fifty rifles, twenty revolvers and two light machine guns with munitions were carried away in a furniture-van from the police station in the busiest quarter of the city.	Когда Диктатура набирала силы, а Партия собирала оружие для борьбы, в том городке, где жил Леви, разыгрался отчаянно смелый спектакль: из полицейского участка в самом центре города однажды вывезли два легких пулемета, двадцать пистолетов и пятьдесят винтовок.
The people in the van had shown some sort of written order, covered with official stamps, and were accompanied by two apparent policemen in real uniforms.	К участку подкатил мебельный фургон с двумя полицейскими в полной форме, дежурному предъявили официальный приказ, и он сам помогал грузить оружие.
The weapons were found later in another town during a search in the garage of a Party member.	Позднее, при обыске у одного партийца, оно обнаружилось в другом городе - партиец прятал его в гараже.
The affair was never fully cleared up, and the day after it happened Little Loewy vanished from the town.	Участников акции так и не нашли, а Малютка Леви ушел в подполье.
The Party had promised him a passport and identity papers, but the arrangement broke down. That is to say, the messenger from the upper Party spheres who was to bring him passport and money for the journey, did not appear at the pre-arranged meeting-place.	Партийное руководство гарантировало ему, что он получит выездную визу и надежный паспорт на чужую фамилию, однако он ничего не получил, потому что Курьер с деньгами и документами так и не появился в условленном месте.

"It's always like that with us," added Little Loewy philosophically.	- Это ведь у нас обычное дело, - заметил Леви.
Rubashov kept quiet.	Рубашов промолчал.
In spite of that, Little Loewy managed to get away and eventually to cross the frontier. As there was a warrant of arrest out for him, and as his photograph with the deformed shoulder was posted up in every police station, it took him several months of wandering across country.	В конце концов он прорвался к границе, хотя был объявлен государственным преступником и его небольшую размноженную фотографию с бросающимся в глаза искалеченным плечом послали в каждый полицейский участок. Он пробирался несколько месяцев.
When he had started off to meet the comrade from the "upper spheres" he had just enough money in his pocket for three days.	Когда ему пообещали помощь и он отправился на встречу с Курьером, денег у него оставалось дня на три.
"I had always thought before that it was only in books that people chewed the bark of trees," he remarked.	"Раньше я думал, - рассказывал Леви, - что люди питаются древесной корой только в книгах у плохих писателей.
"Young plane trees taste best."	На молодых деревьях она ничего".
The memory impelled him to get up and fetch a couple of sausages from the counter.	Память заставила его вскочить, и он принес порцию сосисок.
Rubashov remembered prison soup and hunger strikes, and ate with him.	Рубашов вспомнил голодовки протеста, вспомнил жидкую тюремную баланду и съел одну из принесенных сосисок.
At last Little Loewy crossed over the French frontier.	Леви перешел французскую границу.
As he had no passport, he was arrested after a few days, told to betake himself to another country and released.	У него не было ни денег, ни паспорта, поэтому его немедленно задержали, велели убираться из страны и отпустили.
"One might just as well have told me to climb to the moon," he observed.	"Убираться, - задумчиво повторил Леви. - А убраться я мог разве что на луну".
He turned to the Party for help; but in this county the Party did not know him and told him they would first have to make inquiries in his native country.	Он обратился за помощью к Партии, но у него здесь не было знакомых партийцев, и о нем принялись наводить справки через партийную секцию Германии.
He wandered on, after a few days he was arrested again and sentenced to three months' imprisonment.	А Малютка Леви продолжал бедствовать; вскоре его опять задержали и на три месяца посадили в тюрьму.
He served his sentence, and gave his cell companion, a tramp, a course of lectures about the resolutions of the last Party Congress. In return the latter let him into the secret of making a living by catching cats and selling their skins.	Отсиживая срок, он сдружился с бродягой, который был его соседом по камере; Леви растолковал ему смысл решений, принятых на последнем партийном Съезде, а сосед в награда рассказал Леви, как он добывает себе пропитание - он убивал кошек и продавал их шкурки.
When the three months were over, he was taken by night to a wood on the Belgian frontier.	Когда срок заключения кончился, Леви среди ночи вывезли в лес.
The gendarmes gave him bread, cheese and a packet of French cigarettes. "Go straight on," they said.	Дав ему хлеба, сыра и сигарет, жандармы сказали: "Вон там Бельгия.
"In half an hour you will be in Belgium.	Если идти все прямо и не сворачивать, через полчаса будешь за границей.

If we ever catch you over here again, we'll knock your head off."	А попадешься снова - пеняй на себя".
For several weeks Little Loewy drifted about in Belgium.	Недели две он скитался по Бельгии.
He again turned to the Party for help, but received the same answer as in France.	На просьбу о помощи бельгийские партийцы ответили ему так же, как и французы.
As he had had enough of plane trees, he tried the cat trade.	Когда его стало тошнить от коры, он решил заняться кошачьим промыслом.
It was fairly easy to catch cats, and one obtained for a skin, if it were young and not mangy, the equivalent of half a loaf of bread and a packet of pipe tobacco.	За хорошую шкурку молодой кошки он выручал на буханку хлеба и горсть табаку для своей трубки.
Between the capture and the selling, however, lay a rather unpleasant operation.	Однако между поимкой кошки и продажей шкурки лежала операция, на которую не так-то легко решиться.
It was quickest if one grasped the cat's ears in one hand, and its tail in the other, and broke its back over one's knee.	Для того чтобы быстро прикончить кошку, надо было взять ее за уши и хвост, а потом переломить ей хребет об колено.
The first few times one was seized by nausea: later on one got used to it.	"Сначала меня мутило и рвало, но я привык", -рассказывал Леви.
Unfortunately, Little Loewy was arrested again after a few weeks, for in Belgium, too, one was supposed to have identity papers.	К несчастью, его опять задержали, потому что в Бельгии, как и во Франции, считалось необходимым иметь документы.
Followed in due course expulsion, release, second arrest, imprisonment.	Все повторилось - совет убираться, второй арест, тюремное заключение.
Then one night two Belgian gendarmes took him to a wood on the French frontier.	После трехмесячной тюремной отсидки бельгийские жандармы привезли его в лес.
They gave him bread, cheese and a packet of Belgian cigarettes.	Дав ему хлеба, сыра и сигарет, они сказали:
"Go straight on," they said.	"Вон там Франция.
"In half an hour you will be in France.	Если идти все прямо и не сворачивать, через полчаса будешь за границей.
If we catch you over here again, well knock your head off."	А попадешься снова - пеняй на себя".
In the course of the next year, Little Loewy was smuggled backwards and forwards over the frontier three times, by complicity of the French authorities or, as the case might be, the Belgian.	В течение года Малютку Леви гоняли через эту границу трижды - то бельгийские, то французские жандармы.
He gathered that this game had been played for years with several hundred of his kind.	И таких, как он, тут были сотни.
He applied again and again to the Party, for his chief anxiety was that he should lose contact with the movement.	Его все время мучил мысль, что он никак не помогает Движению, - он снова снова взывал к Партии.
"We received no notification of your arrival from your organisation," the Party told him.	"Ваша организация еще не сообщила, что вы направлены в наше распоряжение, - отвечали ему руководящие товарищи.

"We must wait for the answer to our inquiries. If you are a Party member, keep Party discipline."	- Если вы член Партии, ждите. Надо подчиняться партийной дисциплине".
Meanwhile Little Loewy continued his cat trade and let himself be shoved to and fro across the frontier. Also the dictatorship broke out in his own country.	Кошки обеспечивали Леви пропитание; жандармы гоняли его через границу.
A further year passed and Little Loewy, slightly the worse for his travels, began to spit blood and dream of cats.	Прошел год; Леви слабел; по ночам ему снились убитые кошки; вскоре он начал харкать кровью.
He suffered from the delusion that everything smelled of cats, his food, his pipe and even the kindly old prostitutes who sometimes gave him shelter.	Его преследовал кошачий запах: табак, трубка, еда, одежда и даже каморки престарелых проституток, дававших ему иногда приют, - все, казалось, провоняло кошками.
"We have still received no answer to our inquiries," said the Party.	"Ваша организация еще не сообщила, что вы направлены в наше распоряжение", - отвечали ему руководящие товарищи.
After another year it turned out that all those comrades who could have given the required information about Little Loewy's part were either murdered, locked-up or had disappeared.	Так прошел еще один год; из немецких партийцев, знавших Леви, не осталось никого: одних убили, других надолго посадили в тюрьму, третьи исчезли неизвестно куда.
"We are afraid we cannot do anything for you," said the Party. "You should not have come without an official notification. Perhaps you left even without the Party's permission.	"С вами вопрос остается открытым, - говорили ему руководящие товарищи. - Вам не следовало уезжать из страны без официального направления Партии.
How can we know?	Ведь мы ничего о вас не знаем.
A lot of spies and provocateurs try to creep into our ranks.	Может быть, вы агент-провокатор. Шпионы и провокаторы из кожи вон лезут, пытаясь проникнуть в наши ряды.
The Party must be on its guard."	Бдительность - вот оружие Партии".
"What are you telling me this for?" asked Rubashov.	- Зачем вы все это мне рассказываете? - спросил Рубашов.
He wished he had left before.	Он жалел, что остался.
Little Loewy fetched himself beer from the tap, and saluted with his pipe.	Малютка Леви подошел к стойке, неторопливо нацедил себе кружку пива и поднял к уху матросскую трубочку.
"Because it is instructive," he said.	- А затем, что это очень поучительно, - ответил он.
"Because it is a typical example.	- Поучительно и типично.
I could tell you of hundreds of others.	Таких, как я, были сотни и сотни.
For years the best of us have been crushed in that way.	Да что там я! - за последние годы погибли самые боевые партийцы.
The Party is becoming more and more fossilized.	Партия превратилась в дряхлую старуху.
The Party has gout and varicose veins in every limb.	В дряхлую, подозрительную и злобную старуху.
One cannot make a revolution like that."	С такой Партией революции не сделаешь.

I could tell you more about it, thought Rubashov, but said nothing.	"А ведь ты еще очень многого не знаешь", -подумал Рубашов, но ничего не сказал.
However, Little Loewy's story came to an unexpectedly happy end.	Однако история Малютки Леви неожиданно увенчалась счастливым концом.
While serving one of his countless sentences of imprisonment, he was given ex-wrestler Paul as cell companion.	Когда он сел в очередной раз, его напарником по тюремной камере оказался бывший борец Поль.
Paul was at that time a dock worker; he was in jail for having, during a strike riot, remembered his professional past and applied the grip known as a double Nelson to a policeman.	До отсидки Поль работал докером; во время забастовки, при стычке с полицией, он вспомнил свои борцовские навыки и применил к одному из полицейских прием, называемый в спорте "двойным нельсоном".
This grip consisted in passing one's arms through the opponent's armpits from behind, locking one's hands behind his neck, and pressing his head down until the neck vertebra began to crack.	Двойной нельсон заключается в том, что борец, оказавшийся за спиной У противника, просовывает руки ему под мышки и потом, сомкнув их у него на затылке, пригибает ему голову вперед до тех пор, пока у него не затрещит позвоночник.
In the ring this had always brought him considerable applause, but he had learned to his regret that in the class struggle the double Nelson was not done.	Применяя этот прием на ковре, Поль неизменно добивался победы, но в классовой борьбе, как он убедился, были совсем другие правила.
Little Loewy and ex wrestler Paul became friends.	Леви и Поль сделались друзьями.
It turned out that Paul was the Administrative Secretary of the Dockers' Section of the Party; when they came out, he procured papers and work for Loewy and obtained his reintegration in the Party.	Бывший борец работал секретарем городской партийной ячейки докеров; когда срок заключения истек, он достал для Леви документы, помог ему устроиться на работу и добился его восстановления в Партии.
So Little Loewy could again lecture to the dockers on Darwinism and on the latest Party Congress as though nothing had happened.	Леви опять как ни в чем не бывало почитывал докерам лекции про Дарвина и подробно разъяснял им смысл решений, принятых на последнем Съезде Партии.
He was happy and forgot the cats and his anger against the Party bureaucrats.	Он был счастлив, забыл о кошках и в душе простил партийных бюрократов.
After half a year, he became Political Secretary of the local section.	Через полгода он стал председателем городской партийной ячейки докеров.
All's well that ends well.	Все хорошо, что хорошо кончается.
And Rubashov wished with his whole heart, old and tired as he felt, that it should end well.	И Рубашов желал от всего сердца, измученного борьбой за правое дело, чтобы жизнь Леви никак не изменилась.
But he knew for what task he had been sent here, and there was only one revolutionary virtue which he had not learned, the virtue of self-deception.	Но он знал, зачем он приехал, а обманывать себя до сих пор не научился, хотя понимал, что революционер должен обладать и этим умением.
He looked quietly at Little Loewy through his glasses.	Он пристально смотрел на Малютку Леви.
And while Little Loewy, who did not understand the meaning of this look, became slightly embarrassed and saluted smilingly with his pipe, Rubashov was thinking of the cats.	Тот, не понимая рубашовского взгляда, смущенно поднял свою кружку с пивом дескать, пью за ваше здоровье. Рубашов пристально смотрел на Леви, думая о кошках с перебитыми хребтами.

He noticed with horror that his nerves were going wrong and that he had perhaps drunk too much, for he could not get rid of the obsession that he must take Little Loewy by his ears and legs and break him over his knee, deformed shoulder and all.	"Уйми свои фантазии", - приказал он себе; вероятно, он выпил больше, чем нужно: ему не удавалось отделаться от мысли, что его прислали в этот городок с заданием переломать Леви хребет, - одной рукой надо взять его за ноги, другой за уши и хрястнуть об колено.
He was feeling ill and stood up to go. Little Loewy saw him home; he gathered that Rubashov was in a sudden fit of depression, and was respectfully silent.	Он чувствовал себя совершенно больным и встал, чтоб идти; Леви проводил его; он видел, что Товарищу Оттуда нездоровится, и всю дорогу молчал.
A week later Little Loewy hanged himself.	Через неделю Леви повесился.
Between that evening and Little Loewy's death lay several undramatic meetings of the Party cell. The facts were simple.	Этому предшествовало собрание Комитета городской партийной ячейки докеров. Собрание проходило в будничной обстановке; обсуждалась одна простенькая сделка.
Two years ago the Party had called up the workers of the world to fight the newly established dictatorship in the heart of Europe by means of a political and economic boycott.	А за два года до собрания Комитета Партия призвала европейских трудящихся к бойкоту молодой хищной Диктатуры, выросшей в самом центре Европы.
No goods coming from the enemy's country should be bought, no consignments for its enormous armament industry should be allowed to pass.	Следовало во что бы то ни стало перекрыть пути ввоза и вывоза товаров поспешно вооружавшейся враждебной страны.
The sections of the Party executed these orders with enthusiasm.	Партийные секции европейских государств поддержали решение Центрального Комитета.
The dock workers in the small port refused to load or unload cargoes coming from that country or destined for it.	Докеры маленького бельгийского порта наотрез отказывались обслуживать корабли, хоть как-то связанные с этой страной.
Other trade unions joined them.	Профсоюз докеров утвердил бойкот.
The strike was hard to carry through; conflicts with the police resulted in wounded and dead.	Вскоре начались столкновения с полицией, появились раненые и даже убитые.
The final result of the struggle was still uncertain when a little fleet of five curious, old-fashioned black cargo boats sailed into the port.	Исход борьбы еще не был ясен, когда в порт прибыла странная флотилия из пяти черных грузовых кораблей.
Each of them had the name of a great leader of the Revolution painted on its stern, in the strange alphabet used "over there", and from their bows waved the flag of the Revolution.	Над каждым развевался флаг Революции; борта грузовозов украшали имена пяти прославленных вождей Движения, написанные странными, "тамошними", буквами.
The striking workers greeted them with enthusiasm. They at once began to unload the cargo.	Докеры радостно прервали забастовку и немедленно принялись разгружать корабли.
After several hours it came to light that the cargo consisted of certain rare minerals and was destined for the war industry of the boycotted country.	Через несколько часов, однако, выяснилось, что груз - руда редкого металла - предназначен для военной промышленности страны, которую Партия призывала бойкотировать.
The dockers' section of the Party immediately called a committee meeting, where people came to blows.	Собрался Комитет ячейки докеров, дебаты закончились яростной дракой.
The dispute spread through the movement all over the country.	Дискуссия захлестнула всех партийцев, всех участников Движения в стране.

The reactionary Press exploited the event with derision.	Реакционная пресса глумилась над Революцией.
The police ceased their attempts to break the strike, proclaimed their neutrality and let the harbour workers decide for themselves whether they would unload the cargo of the curious black fleet or not. The Party leadership called the strike off and gave orders to unload the cargo.	Полиция не вмешивалась, предоставив докерам самим решать, что теперь делать. ЦК бельгийской партийной секции объявил об успешном завершении забастовки и дал приказ разгружать корабли.
They gave reasonable explanations and cunning arguments for the behaviour of the Country of the Revolution, but few were convinced. The section split; the majority of the old members left.	Политика Страны Победившей Революции искусно разъяснялась в партийной газете, но большинство партийцев не поняло разъяснений и вышло из Партии; секция распалась.
For months the Party led the shadow of an existence; but gradually, as the industrial distress of the country grew, it regained its popularity and strength.	Многие месяцы она существовала только в умах ее руководителей, однако новый экономический застой снова пополнил ее ряды. Партия опять обрела силу.
Two years had passed.	Без особых происшествий прошло два года.
Another hungry dictatorship in the south of Europe began a war of plunder and conquest in Africa.	Затем новая хищная Диктатура, быстро выросшая на юге Европы, начала грабительскую войну в Африке.
Again the Party called for a boycott.	Партия призвала; трудящихся к бойкоту.
They received an even more enthusiastic response than on the previous occasion.	Призыв был подхвачен с огромным, энтузиазмом.
For this time the governments themselves in nearly every country in the world had decided to cut off the aggressor's supply of raw materials.	Теперь многие европейские правительства решили безоговорочно присоединиться к бойкоту, чтобы лишить агрессора сырья.
Without raw materials and particularly without petrol, the aggressor would be lost.	Без сырьевых ресурсов и особенно без нефти Диктатура неминуемо проиграла бы войну.
This was the state of affairs, when again the curious little black fleet set out on her way.	И снова странная черная флотилия из пяти грузовозов вышла в море.
The biggest of the ships bore the name of a man who had raised his voice against war and had been slain; at their mastheads waved the flag of the Revolution and in their holds they carried the petrol for the aggressor.	На бортах самого большого корабля было выведено имя человека, выступившего против войны и убитого; на мачте реял флаг Революции; флотилия везла нефть агрессору.
They were only a day's journey away from this port, and Little Loewy and his friends knew as yet nothing of their approach.	До ее прибытия в бельгийский порт оставалось всего сорок восемь часов, но Малютка Леви и его товарищи, конечно же, ничего об этом не знали.
It was Rubashov's task to prepare them for it.	Рубашову предстояло их подготовить,
On the first day he had said nothing-only felt his ground.	В первый день он ничего не сказал - только слушал и прощупывал почву.
On the morning of the second day the discussion began in the Party meeting-room.	На другое утро в Комнате заседаний собрался Комитет ячейки докеров.
The room was big, bare, untidy and furnished with that lack of care which made the Party's offices in every town in the world look exactly alike.	Комната - большая, обшарпанная и голая -показалась Рубашову странно знакомой: в любом городе, в любой стране все партийные Комнаты заседаний были казенно однообразными.

It was partly a result of poverty, but chiefly of an ascetic and gloomy tradition.	Происходило это отчасти по бедности, но главным образом из-за мрачной традиции, возводившей казенный аскетизм в норму.
The walls were covered with old election posters, political slogans and typed notices.	На стенах висели старые плакаты, лозунги к давно законченным выборам и желтые машинописные объявления.
In one corner stood a dusty old duplicator. In another lay a heap of old clothes destined for the families of strikers; next to them piles of yellowing leaflets and brochures.	В одном углу громоздились кипы посеревших от пыли брошюр и листовок; в другом - тюки поношенной одежды, предназначенной семьям бастующих рабочих; в третьем стоял допотопный гектограф.
The long table consisted of two parallel planks laid over a couple of trestles.	Середину комнаты занимал стол - две положенные на козлы доски.
The windows were smeared with paint as in an unfinished building.	Окна, словно в общественной уборной, были густо замазаны известкой.
Over the table a naked electric bulb hung on a cord from the ceiling, and next to it a sticky paper fly-catcher.	С потолка свисала голая лампочка; рядом болталась клейкая мухоловка.
Round the table sat hunchbacked Little Loewy, ex wrestler Paul, the writer Bill and three others.	У стола сидели три Комитетчика, имен которых Рубашов не знал. Малютка Леви с изувеченным плечом, борец Поль и писатель Билл.
Rubashov spoke for some time.	Рубашов сказал вступительное слово.
The surroundings were familiar to him; their traditional ugliness made him feel at home.	Казенная обшарпанность Комнаты заседаний настроила его на деловой лад: он почувствовал себя как дома.
In these surroundings he was again fully convinced of the necessity and utility of his mission and could not understand why, in the noisy pub the night before, he had had that feeling of uneasiness.	Важность заседания стала очевидной - ему было совершенно непонятно, в чем он мог сомневаться накануне.
He explained objectively and not without warmth the real state of things, without as yet mentioning the practical object for his coming.	Он объективно осветил обстановку, но пока не сказал, зачем приехал.
The world boycott against the aggressor had failed because of the hypocrisy and greed of the European governments.	Бойкот, объявленный агрессору, провалился -из-за продажности европейских правительств.
Some of them still kept up an appearance of sticking to the boycott, the others not even that.	Некоторые еще поддерживают бойкот - на словах, другие не делают и этого.
The aggressor needed petrol.	Агрессор остро нуждается в сырье.
In the past the Country of the Revolution had covered a considerable part of this need.	Раньше Страна Победившей Революции продавала ему излишки нефти.
If now it stopped the supplies, other countries would greedily spring into the breach: indeed they asked nothing better than to push the Country of the Revolution from the world markets.	Если она прекратит поставки, то теперь, когда блокада прорвана, буржуазные государства воспользуются случаем и вытеснят ее с мирового рынка - для этого они и нарушили бойкот.
Romantic gestures of that sort would only hamper the development of industry Over There, and with it the revolutionary movement all over the world.	В такой обстановке романтические жесты помешают развитию промышленности Там и дальнейшему углублению Мировой Революции.

So the inference was clear.	Выводы напрашиваются сами собой.
Paul and the three dock-hands nodded. They were slow thinkers; everything the comrade from Over There was telling them sounded quite convincing; it was only a theoretical discourse, of no immediate consequence to them.	Поль и трое Комитетчиков кивали: они были природными тугодумами; все, что Товарищ Оттуда рассказывал, звучало научно и очень убедительно; он читал теоретическую лекцию, практических действий от них не требовалось.
They did not see the actual point he was aiming at; none of them thought of the black flotilla which was approaching their harbour.	Они не чувствовали, куда он клонит, - потому что ничего не знали о флотилии.
Only Little Loewy and the writer with the twisted face exchanged a quick glance.	Однако Малютка Леви и писатель обменялись быстрым тревожным взглядом.
Rubashov noticed it.	Это не укрылось от внимания Рубашова.
He finished a shade more drily, without warmth in his voice:	Он закончил - несколько суше:
"That is really all I had to tell you as far as principle is concerned.	- Такова принципиальная обстановка в мире.
You are expected to carry out the decisions of the C.C. and to explain the ins and outs of the matter to the politically less developed comrades, if any of them should have any doubts.	Долг каждого честного партийца - свято выполнять директивы Партии, а вы призваны объяснять товарищам, которые слабо разбираются в политике, внутреннюю сущность этих директив.
For the moment I have no more to say."	Вот все, что я хотел сообщить.
There was silence for a minute.	Несколько минут Комитетчики молчали.
Rubashov took his pince-nez off and lit a cigarette.	Рубашов надел пенсне и закурил.
Little Loewy said in a casual tone of voice:	Малютка Леви подвел итог.
We thank the speaker.	- Товарищ закончил.
Does anybody wish to ask any questions?"	Вопросы есть?
Nobody did.	Вопросов не было.
After a while one of the three dock workers said awkwardly:	Немного погодя один из докеров, запинаясь, сказал:
"There is not much to be said to it.	- А чего спрашивать... и так ясно.
The comrades Over There must know what they are about.	Товарищи Там, они понимают.
We, of course, must continue to work for the boycott. You can trust us.	Ну и за ними дело не станет. Мы уж тут постараемся для бойкота.
In our port nothing will get through for the swine."	У нас эти свиньи ничего не погрузят.
His two colleagues nodded.	- Двое других докеров закивали.
Wrestler Paul confirmed:	Поль подтвердил;
"Not here," made a bellicose grimace and waggled his ears for fun.	"У нас не погрузят", - скорчил невероятно воинственную гримасу и для пущей убедительности подвигал ушами.

For a moment Rubashov believed he was faced by an oppositional faction; he only realized gradually that the others had really not grasped the point.	На секунду Рубашов всерьез поверил, что ему дают - организованный отпор; однако, подумав, он сообразил, что докеры просто его не поняли.
He looked at Little Loewy, in the hope that he would clear up the misunderstanding.	Он посмотрел на Малютку Леви в надежде, что тот объяснит им ошибку.
But Little Loewy held his eyes lowered and was silent.	Но Леви молча глядел в пол.
Suddenly the writer said with a nervous twitch:	Лицо Билла передернула судорога, и он выкрикнул:
"Couldn't you choose another harbour this time for your little transactions? Must it always be us?"	- Опять мы? Неужели же вашу новую сделку нельзя провернуть в другом порту?
The dockers looked at him in surprise; they did not understand what he meant by "transaction"; the idea of the small black fleet which was approaching their coast through mist and smoke was further than ever from their minds.	Докеры глянули на него с изумлением: их поразило слово "сделка"; мысль о маленькой черной флотилии никому из них не приходила в голову.
But Rubashov had expected this question:	Рубашов подготовился к этому вопросу.
"It is both politically and geographically advisable," he said.	- Данное место, - ответил он, - наиболее приемлемо для будущей операции как географически, так и политически.
"The goods will be conveyed from there by land.	Отсюда - вплоть до конечного пункта груз пойдет по железной дороге.
We have, of course, no reason to keep anything secret: still, it is more prudent to avoid a sensation which the reactionary Press might exploit."	Нам, разумеется, нечего скрывать, однако реакционная буржуазная пресса любит раздувать грошовые сенсации - не следует давать ей подобных возможностей.
The writer again exchanged a glance with Little Loewy.	Билл опять переглянулся с Леви.
The dock-hands looked at Rubashov uncomprehendingly; one could see them working it out slowly in their heads.	Лица докеров выражали непонимание и очень медленную работу мысли.
Suddenly Paul said in a changed, hoarse voice:	Внезапно Поль хрипло спросил:
"What, actually, are you talking about?"	- Это о чем же вы тут толкуете?
They all looked at him.	Все обернулись и посмотрели на Поля.
His neck was red, and he was looking at Rubashov with bulging eyes.	У него набухли вены на шее, а белки глаз сделались красными.
Little Loewy said with restraint:	Леви сказал:
"Have you only just noticed?"	- Понял, наконец?
Rubashov looked from one to the other, and then said quietly:	Рубашов перевел взгляд на Леви и спокойно продолжил:
"I omitted to tell you the details.	- А теперь о деталях.

The five cargo boats of the Commissariat for Foreign Trade are expected to arrive tomorrow morning, weather permitting."	Завтра утром в вашем порту - если не случится ничего непредвиденного - должны ошвартоваться пять кораблей Народного Комиссариата Внешней Торговли.
Even now it took several minutes before they had all understood.	И все же потребовалось несколько минут, чтобы докеры осмыслили сказанное.
Nobody said a word.	Никто не проронил ни единого слова.
They all looked at Rubashov.	Все молча смотрели на Рубашова.
Then Paul stood up slowly, flung his cap to the ground, and left the room.	Потом Поль встал из-за стола и, швырнув шапку на пол, ушел.
Two of his colleagues turned their heads after him.	Трое докеров проводили его взглядами.
Nobody spoke.	В комнате повисла напряженная тишина.
Then Little Loewy cleared his throat and said:	Кашлянув, Малютка Леви сказал:
"The Comrade speaker has just explained to us the reasons for this business: if they do not deliver the supplies, others will.	- Товарищ объяснил, почему это нужно: если не они, то кто-нибудь другой.
Who else wishes to speak?"	Прошу высказать ваши соображения.
The docker who had already spoken shifted on his chair and said:	Докер, обещавший постараться для бойкота, угрюмо выговорил:
"We know that tune.	- Старая песня.
In a strike there are always people who say: if I don't do the work, someone else will take it. We've heard enough of that.	Мол если я не сделаю работу, все равно сделает кто-нибудь другой.
That's how blacklegs talk."	Такие песни поют штрейкбрехеры.
Again there was a pause.	Снова наступила тяжелая тишина.
One heard outside the front door being slammed by Paul.	Поль хлопнул дверью подъезда.
Then Rubashov said:	Немного помолчав, Рубашов сказал:
"Comrades, the interests of our industrial development Over There come before everything else.	- Товарищи, Страна Победившей Революции должна развивать свою промышленность, помочь ей в этом - наш святой долг.
Sentimentality does not get us any further.	Сейчас абстрактное прекраснодушие играет на руку врагам Партии.
Think that over."	Прошу вас обдумать мои слова.
The docker shoved his chin forward and said:	Докер выдвинул вперед челюсть и твердо ответил:
"We have already thought it over.	- А мы уже думали.
We've heard enough of it.	И слова такие уже слышали.
You Over There must give the example.	Это у вас должны бы подумать.
The whole world looks to you for it.	Ваша страна должна быть честной.

You talk of solidarity and sacrifice and discipline, and at the same time you use your fleet for plain blacklegging."	Вы толкуете о солидарности рабочих и о разных там жертвах и железной дисциплине, а сами посылаете штрейкбрехерский флот.
At that little Loewy lifted his head suddenly; he was pale; he saluted Rubashov with his pipe and said low and very quickly:	Малютка Леви вдруг вскинул голову - его лицо было очень бледным, поднял к уху матросскую трубочку и негромко, но быстро и внятно сказал:
"What the comrade said is also my opinion.	- Я присоединяюсь к этому мнению.
Has anyone anything further to say?	Кто еще хочет высказаться? Никто?
The meeting is closed."	Тогда объявляю собрание закрытым.
Rubashov limped out of the room on his crutches.	Рубашов, тяжело опираясь на костыли, побрел к двери и вышел из комнаты.
Events followed their prescribed and inevitable course.	Дальнейшие события развивались по плану, и ничто не могло этот план нарушить.
While the little old-fashioned fleet was entering the harbour, Rubashov exchanged a few telegrams with the competent authorities Over There.	Пока флотилия приближалась к порту, Рубашов обменялся парой телеграмм с компетентными партийными товарищами Там.
Three days later the leaders of the dockers' section were expelled from the Party and Little Loewy was denounced in the official Party organ as an agent provocateur.	Через три дня шестеро Комитетчиков были официально исключены из Партии, а в партийной газете появилась статья, разоблачившая агента-провокатора Леви.
Another three days later Little Loewy had hanged himself.	Еще через три дня он повесился.
13	13
The night was even worse.	Ночь вконец измучила Рубашова.
Rubashov could not sleep until dawn.	Ему не удавалось заснуть до рассвета.
Shivers ran over him at regular intervals; his tooth was throbbing. He had the sensation that all the association centres of his brain were sore and inflamed; yet he lay under the painful compulsion to conjure up pictures and voices.	Постоянно повторялись приступы озноба, зуб дергала нарывная боль, мозги разъедала отрава воспоминаний - глухие голоса и неясные образы терзали его воспаленное сознание.
He thought of young Richard in the black Sunday suit, with his inflamed eyes	Рихард в черном воскресном костюме смотрел на него красноватыми глазами.
"But you can't throw me to the wolves, comrade. ..."	"Они же сожрут меня, эти волки", - мучительно заикаясь, говорил он.
He thought of little deformed Loewy:	Малютка Леви с искалеченным плечом спрашивал:
"Who else wishes to speak?"	"Кто еще хочет высказаться?"
There were so many who did wish to speak. For the movement was without scruples; she rolled towards her goal unconcernedly and deposed the corpses of the drowned in the windings of her course.	Высказаться хотели тысячи людей - волна Движения глушила разговоры: она катилась к намеченной цели, смывая на своем извилистом пути шаткие преграды нравственных сомнений и выкидывая на берег трупы усомнившихся.
Her course had many twists and windings; such was the law of her being.	Извилистый, с крутыми поворотами путь диктовался внутренней природой Движения.

And whosoever could not follow her crooked course was washed on to the bank, for such was her law.	И на всех поворотах оставались трупы - такова была природа Движения.
The motives of the individual did not matter to her.	Отдельные люди не принимались в расчет.
His conscience did not matter to her, neither did she care what went on in his head and his heart.	Совесть, разум и побуждения личности ничего не значили в процессе Истории.
The Party knew only one crime: to swerve from the course laid out; and only one punishment: death.	Существовал один-единственный грех -отклонение от принятого Партией курса; и одна-единственная кара - смерть.
Death was no mystery in the movement; there was nothing exalted about it: it was the logical solution to political divergences. Not before the early hours of the morning did Rubashov, exhausted, fall asleep on his bunk.	Смерть не была для Партии таинством - она наиболее естественно пресекала любое отклонение от партийного курса, то есть любой политический уклон. Рубашов забылся только под утро.
He was woken again by the bugle blast which heralded a new day; shortly afterwards he was fetched by the old warder and two officials in uniform, to be conducted to the doctor.	Его разбудил сигнал подъема, возвестивший новый тюремный день; вскоре дверь камеры отворилась надзиратель и два вооруженных охранника повели Рубашова на врачебный осмотр.
Rubashov had hoped to be able to read the name. cards on the cell-doors of Hare-lip and of No. 402, but he was taken in the opposite direction.	Он надеялся, что сумеет прочитать фамилии офицера и Заячьей Губы, но его повели в противоположную сторону.
The cell to his right was empty. It was one of the last cells of that end of the corridor; the wing of isolation cells was shut off by a heavy concrete door, which the old man opened with much fumbling.	Четыреста шестая камера пустовала; она была последней в ряду; коридор замыкала бетонная дверь, старик-надзиратель с трудом открыл ее.
They now passed through a long gallery, Rubashov, with the old warder in front, the two men in uniform behind.	Они пошли по другому коридору - впереди надзиратель, за ним Рубашов, сзади оба вооруженных охранника.
Here all the cards on the cell-doors bore several names; they heard talking, laughter and even singing coming from the cells; Rubashov knew at once that they were in the section for petty criminals.	Здесь на каждой картонной табличке было написано по несколько фамилий, за дверьми слышались разговоры и смех; в некоторых камерах даже пели; тут содержались мелкие преступники.
They passed the barber's shop, of which the door stood open; a prisoner with the sharp bird's face of the old convict was just being shaved; two peasants were having their heads shorn: all three turned their heads curiously as Rubashov and his escort marched past.	Показалась открытая дверь парикмахерской; двоих заключенных крестьянского вида стригли наголо, третьего брили - под хлопьями пены проступало лицо с лисьими чертами матерого жулика; заключенные проводили любопытными взглядами арестанта, сопровождаемого охранниками.
They came to a door with a red cross painted on it.	Потом Рубашов увидел дверь с намалеванным на ней красным крестом.
The warder knocked respectfully, and he and Rubashov went in; the two uniformed men waited outside.	Надзиратель негромко и уважительно постучался; он вошел вместе с Рубашовым, охранники остались ждать в коридоре.
The infirmary was small and the air stuffy; it smelled of carbolic and tobacco.	Санчасть оказалась маленькой комнатой с тяжелым, прочно устоявшимся запахом остывшего табачного дыма и карболки.

A bucket and two pans were filled to the brim with cotton-wool swabs and dirty bandages.	В ведре и двух железных лоханях лежали использованные ватные тампоны, куски марли и грязные бинты.
The doctor sat at a table with his back to them, reading the newspaper and chewing bread and dripping.	Врач, сидевший спиной к двери, жевал большой бутерброд с салом и лениво просматривал свежую газету.
The newspaper lay on a heap of instruments, pincers and syringes.	Г азета лежала на его столе поверх груды медицинских инструментов.
When the warder had shut the door, the doctor turned slowly round.	Когда заскрипела открываемая дверь, врач не спеша повернулся к вошедшим.
He was bald and had an unusually small skull, covered with white fluff, which reminded Rubashov of an ostrich.	На его неестественно маленьком черепе рос редкий белесый пух, придававший ему сходство со страусом.
"He says he's got toothache," said the old man.	- Он заявил, что у него зуб, - доложил врачу старик-надзиратель.
"Toothache?" said the doctor, looking past Rubashov.	- Зуб? - Врач не смотрел на Рубашова.
"Open your mouth, and be quick about it."	- Открывай рот... Да не чешись, живо.
Rubashov looked at him through his glasses.	Рубашов сквозь пенсне оглядел врача.
"I beg to point out," he said quietly, "that I am a political prisoner and entitled to correct treatment."	- Я должен заметить, - сказал он негромко, - что я являюсь политзаключенным, и прошу относиться ко мне соответственно.
The doctor turned his head to the warder:	Врач повернул голову к надзирателю.
"Who is this bird?"	- Что это за птица? - удивился он.
The warder gave Rubashov's name.	Надзиратель назвал рубашовскую фамилию.
For a second Rubashov felt the round ostrich eyes rest on him.	Рубашов заметил, что страусиные глазки изучающе обшарили его лицо.
Then the doctor said: "Your cheek is swollen.	- У вас флюс.
Open your mouth."	Откройте рот, - через несколько секунд проговорил врач.
Rubashov's tooth was not aching at the moment.	Сейчас зуб почти не болел.
He opened his mouth.	Рубашов спокойно открыл рот.
"You have no teeth left at all in the left side of your upper jaw," said the doctor, probing with his finger in Rubashov's mouth.	- Первый глазной полностью разрушен. - Врач нащупывал зуб пальцем.
Suddenly Rubashov became pale and had to lean against the wall.	Внезапно Рубашова пронзила боль, он побледнел и прислонился к стене.
"There it is!" said the doctor.	- Ну да, так оно и есть, - сказал врач.
"The root of the right eye-tooth is broken off and has remained in the jaw."	- Абсцесс на корне глазного зуба.
Rubashov breathed deeply several times.	Рубашов с трудом перевел дух.
The pain was throbbing from his jaw to his eye and right to the back of his head.	Нестерпимая боль протыкала голову - от верхней челюсти, сквозь глаз и в мозг.

He felt each pulsation of the blood singly, at regular intervals.	Как будто кто-то через равные промежутки вонзал ему в голову кривую иглу.
The doctor had sat down again and spread out his newspaper.	Врач уже снова развернул газету и взялся за свой недоеденный бутерброд.
"If you like I can extract the root for you," he said and took a mouthful of bread and dripping.	- Если хотите, я удалю вам корень, - сказал он Рубашову, пережевывая сало.
"We have, of course, no anaesthetics here.	- Наркоз при удалении мы не применяем.
The operation takes anything from half an hour to an hour."	Операция продлится полчаса час.
Rubashov heard the doctor's voice through a mist. He leant against the wall and breathed deeply.	Рубашов стоял, привалившись к стене, и тяжело дышал; в голове гудело, слова врача рассыпались и глохли.
"Thank you," he said. "Not now."	"Пока не стоит", - пробормотал он.
He thought of Hare-lip and the "steambath" and of the ridiculous gesture yesterday, when he had stubbed out the cigarette on the back of his hand.	Ему послышалось, что в стену стучат: "Паровая ванна", - вдруг вспомнил он; всплыло лицо Заячьей Губы, потом вспыхнул огонек папиросы, прижатый к коже, - смехотворный спектакль.
Things will go badly, he thought.	"Плохо дело", - подумал Рубашов.
When he was back in his cell, he let himself drop on the bunk and fell asleep at once.	Придя в камеру, он рухнул на койку, и его сейчас же охватило забытье.
At noon, when the soup came, he was no longer omitted; from then on he received his rations regularly.	В полдень, когда разносили баланду, его не пропустили, и он поел; видимо, ему выписали довольствие.
The toothache lessened and remained within bearable limits. Rubashov hoped the abscess in the root had opened by itself.	Мучившая его боль утихла; он надеялся, что абсцесс созреет и вскроется сам, без хирургического вмешательства.
Three days later he was brought up for examination for the first time.	Через три дня его вызвали на допрос.
14	14
It was eleven o'clock in the morning when they came to fetch him.	В одиннадцать утра дверь распахнулась.
By the warder's solemn expression, Rubashov guessed at once where they were going.	По торжественно-серьезному лицу надзирателя Рубашов понял, куда его поведут.
He followed the warder, with the serene nonchalance which had always come to him in moments of danger, as an unexpected gift of mercy. They went the same way as three days ago when going to the doctor.	Как и обычно в минуты опасности, он ощутил ясное спокойствие - ничем не заслуженный дар судьбы.
The concrete door again opened and crashed shut; strange, thought Rubashov, how quickly one grows used to an intense environment; he felt as if he had been breathing the air of this corridor for years, as if the stale atmosphere of all the prisons he had known had been stored away here.	Они вышли из Одиночного блока, и бетонная дверь тяжело захлопнулась. "До чего же быстро человек привыкает к любой обстановке", -подумал Рубашов; ему казалось, что он дышал спертым воздухом этих коридоров по крайней мере уже несколько лет, словно здесь сгустилась атмосфера всех тюрем, где он побывал.

They passed the barber's shop and the doctor's door which was shut; three prisoners stood outside, guarded by a sleepy warder, waiting their turn.	Они миновали комнату парикмахерской, показалась закрытая дверь санчасти, перед ней под охраной сонного надзирателя стояли в очереди трое заключенных.
Beyond the doctor's door was new ground for Rubashov.	Дальше Рубашова еще не водили.
They passed a spiral staircase leading down into the depths.	Они подошли к спиральной лестнице.
What was down there-store-rooms, punishment cells?	Куда она вела - в кабинеты следователей или в подвал с камерами пыток?
Rubashov tried to guess, with the interest of the expert.	Рубашов призвал на помощь свой опыт.
He did not like the look of that staircase.	Эта узкая железная лестница внушала ему скверные предчувствия.
They crossed a narrow, windowless courtyard; it was a blind shaft, rather dark, but over it hung the open sky. On the other side of the courtyard the corridors were brighter; the doors were no longer of concrete, but of painted wood, with brass handles; busy officials passed them; behind a door a wireless was playing, behind another one heard a typewriter.	Они спустились во внутренний двор, зажатый высокими, без окон, стенами, пересекли его и вошли в следующий корпус; лампы здесь были прикрыты плафонами, на деревянных - а не железных - дверях по обеим сторонам широкого коридора мягко поблескивали медные ручки; из комнаты в комнату сновали следователи; за одной из дверей слышалось радио, за другой стрекотала пишущая машинка.
They were in the administrative department.	Словом, это был Следственный корпус.
They stopped at the last door, at the end of the corridor; the warder knocked.	Они остановились у последней двери; надзиратель, сопровождающий Рубашова, постучал.
Inside someone was telephoning; a quiet voice called out:	В кабинете кто-то говорил по телефону; он сказал немного погромче:
"A minute, please," and went on patiently saying	"Минуту", - и, видимо, продолжил разговор; из-за двери слышались приглушенные реплики:
"Yes" and	"Да...
"Quite" into the receiver.	Конечно... Совершенно верно...".
The voice seemed familiar to Rubashov, but he could not place it.	Голос показался Рубашову знакомым, но ему не удавалось вспомнить, чей он.
It was an agreeably masculine voice, slightly husky; he had certainly heard it somewhere before.	Приятный, чуть хриплый мужской голос; да, Рубашов его явно слышал.
"Come in," said the voice; the warder opened the door and shut it immediately behind Rubashov.	"Войдите", - сказал хозяин кабинета; надзиратель открыл деревянную Дверь, Рубашов вошел, и дверь захлопнулась.
Rubashov saw a desk; behind it sat his old college friend and former battalion commander, Ivanov; he was looking at him smilingly while putting back the receiver.	Он увидел большой письменный стол; за столом сидел его старый товарищ, бывший командир полка Иванов; опуская на рычаг телефонную трубку, он с улыбкой рассматривал Рубашова.
"So here we are again," said Ivanov.	- Вот мы и встретились, - сказал Иванов.

Rubashov still stood at the door.	Рубашов все еще стоял у двери.
"What a pleasant surprise," he said drily. "Sit down," said Ivanov with a polite gesture. He had risen; standing, he was half a head taller than Rubashov. He looked at him smilingly.	- Приятная встреча, - ответил он сухо. Иванов медленно поднялся с кресла - он был гораздо выше Рубашова. - Присаживайся, - радушно предложил он, с улыбкой глядя на бывшего командира.
They both sat down-Ivanov behind the desk, Rubashov in front of it. They stared at each other for some time and with unrestrained curiosity-Ivanov with his almost tender smile, Rubashov expectant and watchful.	Они сели; их разделял стол; они в упор рассматривали друг друга: Иванов, по-прежнему дружески улыбаясь, Рубашов - выжидающе, сосредоточенно, сдержанно.
His glance slid to Ivanov's right leg under the table.	Потом его взгляд скользнул под стол. Иванов притопнул правой ногой.
"Oh, that's all right," said Ivanov.	- С этим порядок, - сказал он.
"Artificial leg with automatic joints and rustless chromium-plating; I can swim, ride, drive a car and dance.	- Автоматический протез на хромированном каркасе. Могу плавать, ездить верхом, водить машину и плясать...
Will you have a cigarette?"	Закурим?
He held out a wooden cigarette case to Rubashov.	Иванов через стол протянул Рубашову деревянный, наполненный папиросами портсигар.
Rubashov looked at the cigarettes and thought of his first visit to the military hospital after Ivanov's leg had been amputated.	Рубашов мельком глянул на папиросы и вспомнил, как он приехал в госпиталь, когда Иванову ампутировали ногу.
Ivanov had asked him to procure veronal for him, and in a discussion which lasted the whole afternoon, had tried to prove that every man had a right to suicide.	Иванов умолял принести ему веронала и в споре, который длился до вечера, пытался доказать, что каждый человек имеет право на самоубийство.
Rubashov had finally asked for time to reflect, and had in the same night been transferred to another sector of the front.	Наконец Рубашов согласился обдумать просьбу своего командира полка, но тою же ночью был переброшен на какой-то другой участок фронта.
It was only years later that he had met Ivanov again.	Они встретились через много лет.
He looked at the cigarettes in the wooden case.	Рубашов внимательно заглянул в портсигар.
They were hand-made, of loose, blonde American tobacco.	Иванов сам набивал гильзы светлым, видимо, американским табаком.
"Is this still an unofficial prelude, or have the hostilities started?" asked Rubashov. "In the latter case, I won't have one. You know the etiquette."	- Если у нас неофициальный разговор, то я не возражаю, - ответил Рубашов, - а если ты в начале допроса всем подследственным предлагаешь закурить, то убери портсигар. Давай уж по старинке - мы у тюремщиков никогда не одалживались.
"Rubbish," said Ivanov.	- Брось дурить, - сказал Иванов.
"Well then, rubbish," said Rubashov and lit one of Ivanov's cigarettes. He inhaled deeply, trying not to let his enjoyment be seen.	- Ладно, - сказал Рубашов и закурил.
"And how is the rheumatism in your shoulders?" he asked.	- Ну, а как твой ревматизм прошел?

"All right, thank you," said Ivanov, "and how is your burn?"	- Вроде прошел, - ответил Иванов. - А как твой ожог - не очень болит?
He smiled and pointed innocently at Rubashov's left hand.	Он улыбнулся и с простодушным видом показал на левую рубашовскую кисть.
On the back of the hand, between the bluish veins, in the place where three days ago he had stubbed out his cigarette, was a blister the size of a copper coin.	Там, между двумя голубеющими жилками, виднелся довольно большой волдырь.
For a minute both looked at Rubashov's hand lying in his lap.	С минуту оба смотрели на ожог.
How does he know that? thought Rubashov.	"Откуда он знает? - подумал Рубашов.
He has had me spied on.	- Значит, за мной все время следили?"
He felt more shame than anger; he took one last deep pull at his cigarette and threw it away.	Но он ощутил не гнев, а стыд; последний раз глубоко затянувшись, он бросил окурок папиросы в пепельницу.
"As far as I am concerned the unofficial part is over," he said.	- Давай-ка считать, - проговорил он, -неофициальную часть нашей встречи законченной.
Ivanov blew smoke rings and watched him with the same tenderly ironic smile.	Иванов выдувал колечки дыма и смотрел на Рубашова с добродушной насмешкой.
"Don't become aggressive," he said.	- А ты не торопись, - посоветовал он.
"Make allowances," said Rubashov. "Did I arrest you or did you people arrest me?" "We arrested you," said Ivanov.	- А я, между прочим, к тебе и не торопился. -Рубашов твердо глянул на Иванова. - Я и вообще-то сюда не приехал бы, если б вы не привезли меня силой. - Верно, тебя немного поторопили. Зато теперь тебе спешить некуда.
He put out his cigarette, lit another one and held out the box to Rubashov, who did not move.	Иванов ткнул свой окурок в пепельницу и, сразу же закурив новую папиросу, опять протянул портсигар Рубашову; однако тот остался неподвижным.
"The devil take you," said Ivanov. "Do you remember the story of the veronal?"	- Да е....лочки зеленые, - сказал Иванов, -помнишь, как я у тебя клянчил веронал?
He bent forward and blew the smoke of his cigarette into Rubashov's face.	- Он пригнулся поближе к Рубашову и дунул дымом ему в лицо.
"I do not want you to be shot," he said slowly. He leaned back again in his chair. "The devil take you," he repeated, smiling again.	- Я не хочу, чтобы ты спешил... под расстрел, - с расстановкой произнес он и снова откинулся на спинку кресла.
"Touching of you," said Rubashov.	- Спасибо за заботу, - сказал Рубашов.
"Why actually do you people intend to have me shot?"	- А почему вы решили меня расстрелять?
Ivanov let a few seconds go by.	Несколько секунд Иванов молчал.
He smoked and drew figures with his pencil on the blotting-paper.	Он неторопливо попыхивал папиросой и что-то рисовал на листке бумаги.
He seemed to be searching for the exact words.	Видимо, ему хотелось найти как можно более точные слова.

"Listen, Rubashov," he said finally. "There is one thing I would like to point out to you.	- Слушай, Рубашов, - сказал он раздумчиво, - я вот заметил характерную подробность.
You have now repeatedly said 'you'-meaning State and Party, as opposed to 'I'-that is, Nicolas Salmanovitch Rubashov.	Ты уже дважды сказал вы, имея в виду Партию и Правительство ты, Николай Залманович Рубашов, противопоставил им свое я.
For the public, one needs, of course, a trial and legal justification.	Теоретически, чтобы кого-нибудь обвинить, нужен, конечно, судебный процесс.
For us, what I have just said should be enough."	Но для нас того, что я сейчас сказал, совершенно достаточно. Тебе понятно?
Rubashov thought this over; he was somewhat taken aback.	Разумеется, Рубашову было понятно, и однако он был застигнут врасплох.
For a moment it was as if Ivanov had hit a tuning fork, to which his mind responded of its own accord.	Ему показалось, что зазвучал камертон, по которому настраивали его сознание.
All he had believed in, fought for and preached during the last forty years swept over his mind in an irresistible wave.	Все, чему он учил других, во что верил и за что боролся в течение последних тридцати лет, откликнулось камертону волной памяти...
The individual was nothing, the Party was all; the branch which broke from the tree must wither. ...	Партия - это всеобъемлющий абсолют, отдельно взятая личность - ничто; лист, оторвавшийся от ветки, гибнет...
Rubashov rubbed his pince-nez on his sleeve.	Рубашов потер пенсне о рукав.
Ivanov was sitting back in his chair, smoking; he was no longer smiling.	Иванов сидел совершенно прямо, попыхивал папиросой и больше не улыбался.
Suddenly Rubashov's eye was caught by a square patch on the wall lighter than the rest of the wall-paper.	Рубашов обвел взглядом кабинет - и вдруг увидел светлый прямоугольник, резко выделявшийся на серых обоях.
He knew at once that the picture with the bearded heads and the numbered names had hung there-Ivanov followed his glance without changing his expression.	Ну, конечно же, здесь ее тоже сняли - групповую фотографию бородатых философов. Иванов проследил за взглядом Рубашова, но его лицо осталось бесстрастным.
Your argument is somewhat anachronistic," said Rubashov.	- Устаревшие доводы, - сказал Рубашов.
"As you quite rightly remarked, we were accustomed always to use the plural 'we' and to avoid as far as possible the first person singular.	- Когда-то и мне коллективное мы казалось привычней личного я.
I have rather lost the habit of that form of speech; you stick to it.	Ты не изменил своих старых привычек; у меня, как видишь, появились новые.
But who is this 'we' in whose name you speak to-day? It needs re-defining. That is the point." "Entirely my own opinion," said Ivanov. "I am glad that we have reached the heart of the matter so soon.	Ты и сегодня говоришь мы... но давай уточним от чьего лица? - Совершенно правильно, -подхватил Иванов, - в этом и заключается сущность дела; я рад, что ты меня наконец понял.
In other words: you are convinced that 'we'-that is to say, the Party, the State and the masses behind it-no longer represent the interests of the Revolution."	Значит, ты утверждаешь, что мы - то есть народ, Партия и Правительство - больше не служим интересам Революции?
"I should leave the masses out of it," said Rubashov.	- Давай-ка не будем говорить о народе.

"Since when have you this supreme contempt for the plebs?" asked Ivanov.	- С каких это пор, - спросил Иванов, - ты проникся презрением к народу?
"Has that, too, a connection with the grammatical change to the first person singular?"	Не с тех ли пор, как коллективное мы ты заменил своим личным я?
He leant across his desk with a look of benevolent mockery.	Иванов опять пригнулся к столу и смотрел на Рубашова с добродушной насмешкой.
His head now hid the light patch on the wall and suddenly the scene in the picture gallery occurred to Rubashov, when Richard's head had come between him and the folded hands of the Piet?.	Его голова закрыла прямоугольник, оставшийся от снятой групповой фотографии, и Рубашову внезапно вспомнился Рихард, заслонивший протянутые руки Мадонны.
In the same instant a spasm of pain throbbed from his jaw up to his forehead and ear. For a second he shut his eyes.	Неожиданно толчок нестерпимой боли - от верхней челюсти, сквозь глаз и в затылок -заставил его крепко зажмуриться.
"Now I am paying," he thought. An instant later he did not know whether he had not spoken aloud.	"Вот она, расплата", - подумал он... или ему показалось, что подумал.
"How do you mean?" Ivanov's voice asked. It sounded close to his ear, mocking and slightly surprised.	- Ты это о чем? - спросил Иванов насмешливым и немного удивленным голосом.
The pain faded; a peaceful stillness pervaded his mind.	Боль утихла, сознание прояснилось.
"Leave the masses out of it," he repeated.	- Давай не будем говорить о народе, - спокойно и мирно повторил Рубашов.
You understand nothing about them.	- Ты ведь ничего о народе не знаешь.
Nor, probably, do I any more.	Возможно, теперь уже не знаю и я.
Once, when the great 'we' still existed, we understood them as no one had ever understood them before.	Когда у нас было великое право говорить мы, - мы его знали, знали, как никто другой на земле.
We had penetrated into their depths, we worked in the amorphous raw material of history itself. ..."	Мы сами были сердцевиной народа и поэтому могли вершить Историю.
Without noticing it, he had taken a cigarette out of Ivanov's case, which still lay open on the table. Ivanov bent forward and lit it for him.	Машинально он взял из портсигара папиросу; Иванов, наклонившись, дал ему прикурить.
"At that time," Rubashov went on, "we were called the Party of the Plebs.	- В те времена, - продолжал Рубашов, - мы назывались Партией Масс.
What did the others know of history?	Мы познали сущность Истории.
Passing ripples, little eddies and breaking waves. They wondered at the changing forms of the surface and could not explain them.	Ее смерчи, водовороты и бури неизменно ставили ученых в тупик - потому что их взгляд скользил по поверхности.
But we had descended into the depths, into the formless, anonymous masses, which at all times constituted the substance of history; and we were the first to discover her laws of motion. We had discovered the laws of her inertia,' of the slow changing of her molecular structure, and of her sudden eruptions.	Мы проникли в глубины Истории, стали сердцем и разумом масс, а ведь именно массы творят Историю; мы - первые на планете - поняли законы исторического развития, вскрыли процессы накопления энергии и причины ее взрывного высвобождения.
That was the greatness of our doctrine.	В этом - наша великая сила.

The Jacobins were moralists; we were empirics.	Якобинцы руководствовались абстрактной моралью, мы научно-историческим опытом.
We dug in the primeval mud of history and there we found her laws.	В глубинных пластах человеческой Истории нам открывались ее закономерности.
We knew more than ever men have known about mankind; that is why our revolution succeeded.	Мы в совершенстве изучили человечество - и наша Революция увенчалась успехом.
And now you have buried it all again. ..."	А вы выступаете как ее могильщики.
Ivanov was sitting back with his legs stretched out, listening and drawing figures on his blotting-paper.	Иванов, откинувшись на спинку кресла, молча разрисовывал лист бумаги.
"Go on," he said.	- Продолжай, я слушаю, - проговорил он.
"I am curious to know what you are driving at." Rubashov was smoking with relish. He felt the nicotine making him slightly dizzy after his long abstinence.	- И пока не понимаю, куда ты клонишь.
"As you notice, I am talking my head off my neck," he said and looked up smilingly at the faded patch on the wall where the photograph of the old guard had once hung. This time Ivanov did not follow his glance.	- Как видишь, я уже наговорил на расстрел. - Он молча скользнул взглядом по стене, где раньше висела групповая фотография, однако Иванов не повернул головы.
"Well," said Rubashov, "one more makes no difference.	- А впрочем, семь бед - один ответ.
Everything is buried; the men, their wisdom and their hopes.	Так вот, вы похоронили Революцию, когда истребили старую гвардию - с ее мудростью, планами и надеждами.
You killed the 'We'; you destroyed it.	Вы уничтожили коллективное мы.
Do you really maintain that the masses are still behind you?	Неужели вам и сейчас еще кажется, что народ действительно идет за вами?
Other usurpers in Europe pretend the same thing with as much right as you ..."	Между прочим, все европейские диктаторы властвуют от имени своих народов - и примерно с таким же правом, как вы.
He took another cigarette and lit it himself this time, as Ivanov did not move.	Рубашов взял еще одну папиросу и на этот раз прикурил сам, потому что Иванов сидел неподвижно.
"Forgive my pompousness," he went on, "but do you really believe the people are still behind you?	- Прости уж меня за высокий стиль, - продолжал он, - но ваше диктаторство, творимое именем народа, кощунственно.
It bears you, dumb and resigned, as it bears others in other countries, but there is no response in its depths.	Массы подчиняются вашей власти покорно и немо, но она чужда им - так же, как в любом буржуазном государстве.
The masses have become deaf and dumb again, the great silent x of history, indifferent as the sea carrying the ships.	Народ опять погрузился в спячку: этот великий Икс истории сейчас подобен сонному океану, равнодушно несущему ваш корабль.
Every passing light is reflected on its surface, but underneath is darkness and silence.	Прожекторы освещают его поверхность, но глубины остаются немыми и темными.

A long time ago we stirred up the depths, but that is over.	Когда-то мы их осветили и оживили, но то время кануло в прошлое.
In other words"-he paused and put on his pince-nez-"in those days we made history; now you make politics.	Короче говоря, Рубашов помолчал, потер пенсне о рукав и надел его, - когда-то мы творили Историю, а вы сейчас просто делаете политику.
That's the whole difference."	Вот основная разница между нами.
Ivanov leant back in his chair and blew smoke rings.	Иванов откинулся на спинку кресла и выпустил несколько дымных колец.
"I'm sorry, but the difference is not quite clear to me," he said.	- Что-то я не совсем понимаю, - сказал он.
"Perhaps you'll be kind enough to explain."	- Постарайся попроще.
"Certainly," said Rubashov.	- Поясню на примере, - ответил Рубашов.
"A mathematician once said that algebra was the science for lazy people-one does not work out x, but operates with it as if one knew it.	- Какой-то математик однажды сказал, что алгебра - это наука для лентяев: она оперирует неизвестной величиной - Иксом, - словно обычным числом.
In our case, x stands for the anonymous masses, the people.	В нашем случае неизвестное - Икс - представляет собой народные массы.
Politics mean operating with this x without worrying about its actual nature.	Политик постоянно пользуется Иксом - не расшифровывая его природы, - чтобы решать частные задачи.
Making history is to recognize x for what it stands for in the equation."	Творец Истории определяет Неизвестное и составляет принципиально новые уравнения.
"Pretty," said Ivanov. But unfortunately rather abstract.	- Что ж, изящно, - сказал Иванов, - но для наших целей слишком отвлеченно.
To return to more tangible things: you mean, therefore, that 'we'-namely, Party and State-no longer represent the interests of the Revolution, of the masses or, if you like, the progress of humanity."	Давай-ка попробуем спуститься на землю: значит, ты утверждаешь, что мы - иными словами, Партия и Правительство - переродились и предали Революцию?
"This time you have grasped it," said Rubashov smiling.	- Именно, - подтвердил Рубашов с улыбкой.
Ivanov did not answer his smile.	Иванов не улыбнулся ему в ответ.
"When did you develop this opinion?"	- И когда ты пришел к этому заключению?
"Fairly gradually: during the last few years," said Rubashov.	- В течение нескольких последних лет - очень постепенно.
"Can't you tell me more exactly?	- А если точнее?
One year?	Год назад?
Two?	Два?
Three years?"	Три? Четыре?
"That's a stupid question," said Rubashov.	- Наивный вопрос, - ответил Рубашов.
"At what age did you become adult?	- Когда ты стал взрослым?
At seventeen?	В семнадцать лет?

At eighteen and a half?	В восемнадцать?
At nineteen?"	В девятнадцать? В девятнадцать с половиной?
"It's you who are pretending to be stupid," said Ivanov.	- Это ты пытаешься прикинуться наивным.
"Each step in one's spiritual development is the result of definite experiences.	Каждый этап в духовном развитии есть результат определенных обстоятельств.
If you really want to know: I became a man at seventeen, when I was sent into exile for the first time."	Могу сказать совершенно точно: я стал взрослым в семнадцать лет, когда меня первый раз сослали.
"At that time you were quite a decent fellow," said Rubashov.	- В те времена, - заметил Рубашов, - ты был вполне приличным человеком.
"Forget it."	Сейчас тебе лучше об этом забыть.
He, again looked at the light patch on the wall and threw away his cigarette.	- Он посмотрел на светлый прямоугольник и положил окурок папиросы в пепельницу.
"I repeat my question," said Ivanov and bent forward slightly.	- Повторяю вопрос, - проговорил Иванов, слегка принагнувшись над столом к Рубашову.
"For how long have you belonged to the organized opposition?"	- Сколько лет ты принадлежишь к антипартийной группировке?
The telephone rang.	Зазвонил телефон.
Ivanov took the receiver off, said,	Подняв трубку, Иванов сказал:
"I am busy," and hung it up again.	"Я занят", - и снова положил ее на рычаг.
He leant back in his chair, leg stretched out, and waited for Rubashov's answer.	Потом выпрямился, вытянул ноги и выжидающе глянул на Рубашова.
"You know as well as I do," said Rubashov, "that I never joined an oppositional organization."	- Ты прекрасно знаешь, - ответил тот, - что я никогда не поддерживал оппозицию.
"As you like," said Ivanov. "You put me into the painful position of having to act the bureaucrat."	- Видимо, придется мне стать бюрократом, -сказал Иванов.
He put a hand in a drawer and pulled out a bundle of files.	- Он выдвинул ящик и вынул из него пачку бумаг.
"Let's start with 1933," he said and spread the papers out in front of him.	- Давай начнем с тридцать третьего года. Он разложил перед собой бумаги.
"Outbreak of the dictatorship and crushing of the Party in the very country where victory seemed closest.	- Установление Диктатуры и разгром Движения в стране, где победа казалась очевидной.
You are sent there illegally, with the task of carrying through a purging and reorganization of the ranks. ..."	Тебя посылают в эту страну с заданием провести чистку Партии и затем реорганизовать ее ряды...
Rubashov had leant back and was listening to his biography.	Рубашов, откинувшись на спинку стула, внимательно слушал свою биографию.
He thought of Richard, and of the twilight in the avenue in front of the museum, where he had stopped the taxi.	Он вспомнил Пиету, ссутулившегося Рихарда, площадь перед зданием музея, таксиста.
"... Three months later: you are arrested.	- Через три месяца - провал и арест.

Two years' imprisonment.	Потом - два года тюрьмы, следствие.
Behaviour exemplary, nothing can be proved against you.	Никаких доказательств - ты держишься образцово.
Release and triumphal return. ..."	Тебя выпускают за недостатком улик, и ты с триумфом возвращаешься домой...
Ivanov paused, threw him a quick glance and went on: "You were much f?ted on your return.	Иванов замолчал, поднял голову, мимолетно глянул на Рубашова и продолжал: - Тебя чествуют как народного героя.
We did not meet then; you were probably too busy. ...	В те времена мы с тобой не встречались - наверно, ты был чересчур занят.
I did not take it amiss, by the way.	Меня это, кстати, нисколько не оскорбило.
After all, one could not expect you to look up all your old friends.	Чтобы повидаться со всеми друзьями, никакого, пожалуй, и времени не хватит.
But I saw you twice at meetings, up on the platform.	Но я-то тебя раза два видел - в почетных президиумах торжественных митингов.
You were still on crutches and looked very worn-out.	Ты тогда все еще ходил на костылях, и вид у тебя был предельно измученный.
The logical thing would have been for you to go to a sanatorium for a few months, and then to take some Government post-after having been four years away on foreign mission.	Казалось бы - прямой тебе путь в санаторий, а потом на ответственный государственный пост: ведь ты выполнил важнейшее поручение и четыре года рисковал жизнью.
But after a fortnight you were already applying for another mission abroad. ..."	Так нет же - ты обращаешься к Правительству с просьбой отправить тебя за границу...
He bent forward suddenly, moving his face closer to Rubashov:	Иванов резко подался вперед и твердо посмотрел в глаза Рубашову.
"Why-?" he asked, and for the first time his voice was sharp.	- Почему? - Впервые с начала разговора голос Иванова прозвучал жестко.
"You did not feel at ease here, presumably?	- Может, тебе что-нибудь не понравилось?
During your absence certain changes had taken place in the country, which you evidently did not appreciate."	За время твоего четырехлетнего отсутствия у нас произошли определенные перемены - может, они-то тебе и не понравились?..
He waited for Rubashov to say something; but Rubashov was sitting quietly in his chair, rubbing his pince-nez on his sleeve, and did not answer.	Он замолчал в ожидании ответа, однако Рубашов тоже молчал и спокойно потирал пенсне о рукав.
"It was shortly after the first crop of the opposition had been convicted and liquidated. You had intimate friends amongst them.	- Как раз незадолго до твоего приезда закончился Первый процесс над оппозицией, среди осужденных и ликвидированных уклонистов были твои ближайшие друзья.
When it became known what degree of decay the opposition had attained, there was an outbreak of indignation throughout the country.	Когда в газетах появились отчеты обо всех совершенных ими злодеяниях, по стране прокатилась волна возмущения.
You said nothing. After a fortnight, you went abroad, although you could not yet walk without crutches. ..."	Ты промолчал и уехал за рубеж - хотя не мог обходиться без костылей.

To Rubashov it seemed that he smelt again the smell of the docks in the little port, a mixture of seaweed and petrol; wrestler Paul wagging his ears; Little Loewy saluting with his pipe. ...	Рубашову вспомнился маленький порт, запах бензина и гниющих водорослей, оттопыренные уши борца Поля, матросская трубочка Малютки Леви...
He had hanged himself on a beam in his attic.	Он повесился в своей мансарде, привязав веревку к потолочной балке...
The dilapidated old house trembled every time a lorry passed; Rubashov had been told that on the morning when Little Loewy was found, his body had turned slowly on its own axis, so that at first they thought he still moved. ...	Когда по улице проезжал грузовик, немного подгнившая балка дрожала, и тело Леви медленно вращалось; товарищи, пришедшие утром к Леви, подумали, что он еще не задохнулся, - так потом передавали Рубашову...
"The mission successfully concluded, you were nominated leader of our Trade Delegation in B.	- Задание Партии ты успешно выполнил, и через некоторое время тебя назначили Руководителем Торговой Миссии в Б.
This time, too, you carried out your duties irreproachably.	Ты безукоризненно справился с поручением.
The new commercial treaty with B. is a definite success.	Новый торговый договор с Б. - это, безусловно, блестящий успех...
In appearance your behaviour remains exemplary and spotless.	Если говорить о внешних проявлениях, то твоя биография ничем не запятнана.
But six months after you took over this post, your two closest collaborators, one of whom is your secretary, Arlova, have to be recalled under the suspicion of oppositional conspiracy.	Но вот после полугода работы двух ответственных сотрудников Миссии - один из них Арлова, твой секретарь - Партия вынуждена отозвать из Б. по подозрению в принадлежности к оппозиции.
This suspicion is confirmed by the inquiry.	На следствии их виновность подтверждается.
You are expected to disavow them publicly.	От тебя ждут публичного осуждения предателей Партии.
You remain silent. ...	Но ты молчишь...
"Another six months later you are yourself recalled.	Через шесть месяцев отзывают и тебя.
The preparations for the second trial of the opposition are proceeding.	В стране полным ходом идет подготовка ко Второму процессу над уклонистами.
Your name occurs repeatedly at the trial; Arlova refers to you for her exculpation.	На следствии фигурирует твое имя; Арлова надеется - и не скрывает этого, - что ты выступишь в ее защиту.
Under these circumstances, to maintain your silence would look like a confession of guilt.	При таких обстоятельствах "нейтральное" молчание просто подтвердило бы твою виновность.
You know that and yet you refuse to make a public declaration until the Party sends you an ultimatum.	И все же ты продолжаешь молчать; Партия посылает тебе ультиматум.
Only then, when your head is at stake, do you condescend to give a declaration of loyalty, which automatically finishes Arlova.	Только под угрозой неминуемой гибели ты снисходишь до публичного выступления и осуждаешь антипартийную группу, что автоматически топит Арлову.
Her fate you know. ..."	Ее участь тебе известна...

Rubashov was silent, and noticed that his tooth was aching again.	Рубашов молча слушал Иванова; зуб опять начинало дергать.
He knew her fate.	Да, ему была известна их участь.
Also Richard's.	Участь Арловой. Участь Рихарда.
Also Little Loewy's.	Участь Леви...
Also his own.	И собственная участь...
He looked at the light patch on the wall, the only trace left by the men with the numbered heads.	Он посмотрел на светлый прямоугольник -больше от них ничего не осталось, от бородатых философов с групповой фотографии.
Their fate, too, was known to him.	Их участь тоже была ему известна.
For once History had taken a run, which at last promised a more dignified form of life for mankind; now it was over.	Однажды, на крутом перевале Истории, им открылась великая картина: будущее счастье всего человечества, перевал остался далеко позади.
So why all this talk and all this ceremony?	Так к чему все эти разговоры и формальности?
If anything in human beings could survive destruction, the girl Arlova lay somewhere in the great emptiness, still staring with her good cow's eyes at Comrade Rubashov, who had been her idol and had sent her to her death. ...	Если что-нибудь в человеческом существе может пережить физическую смерть, значит, Арлова и сейчас еще смотрит - откуда-то из глубин мирового пространства - прекрасными и покорными коровьими глазами на Товарища Рубашова, своего идола, который обрек ее на расстрел...
His tooth became worse and worse.	Челюсть ломило все сильней и сильней.
"Shall I read you the public statement you made at that time?" asked Ivanov.	- Прочитать твое публичное заявление? - спросил Иванов, роясь в бумагах.
"No, thank you," said Rubashov, and noticed that his voice sounded hoarse.	- Спасибо, не стоит, - ответил Рубашов, неожиданно для себя осипшим голосом.
"As you remember, your statement-which one could also describe as a confession-ended with a sharp condemnation of the opposition and with a declaration of unconditional adhesion both to the policy of the Party and to the person of No. 1."	- Как ты помнишь, в конце заявления - которое можно назвать и признанием - ты категорически осудил оппозицию и поклялся впредь безусловно поддерживать генеральную линию, намеченную Партией, и лично ее вождя, Первого.
"Stop this," said Rubashov in a flat voice.	- Хватит, - устало сказал Рубашов.
"You know how this sort of statement is produced.	- Ты же знаешь не хуже меня, как у нас стряпают такие заявления.
If not, so much the better for you.	Прошу тебя - хватит ломать комедию.
For God's sake, stop this comedy."	- Да мы уж кончаем, - сказал Иванов.
"We have nearly finished," said Ivanov.	- Только вот разберем два последних года.
"We are now only two years from the present time. During these two years you were head of the State Aluminum Trust.	Тебя назначают Народным Комиссаром - в твоем ведении легкие металлы.

A year ago, on the occasion of the third trial of the opposition, the principal accused mentioned your name repeatedly in somewhat obscure contexts.	Год назад, на Третьем процессе, который разгромил остатки оппозиции, руководитель группы разоблаченных уклонистов постоянно упоминал твою фамилию - но очень неясно и неопределенно.
Nothing tangible is revealed, but the suspicion grows in the ranks of the Party.	Ничего существенного доказано не было, однако в широких рядах Партии к тебе росло глухое недоверие.
You make a new public statement, in which you proclaim anew your devotion to the policy of the Leadership and condemn the criminality of the opposition in still sharper terms. ...	Ты снова сделал публичное заявление, провозгласив безусловную преданность Партии во главе с ее учителем Первым и еще резче осудил оппозицию.
That was six months ago.	Это было шесть месяцев назад.
And to-day you admit that for years already you have considered the policy of the Leadership to be wrong and harmful. ..."	А сегодня ты спокойно признаешься, что в течение нескольких последних лет считал генеральную линию неправильной, а вождя Партии - предателем Революции.
He paused and leant back again comfortably in his chair.	Иванов замолчал и сел поудобней.
"Your first declarations of loyalty," he continued, "were therefore merely means to a definite end.	- Таким образом, твои заявления о преданности Партии были уловкой.
I beg you to take note that I am not moralizing.	Ты не подумай, что я морализирую.
We both grew up in the same tradition and have on these matters the same conception.	Мы воспитаны в одних понятиях и смотрим на вещи совершенно одинаково.
You were convinced that our policy was wrong and that your own was right.	Ты был уверен, что наши убеждения пагубны и порочны, а твои - верны.
To say that openly at that time would have meant your expulsion from the Party, with the resulting impossibility to continue your work for your own ideas.	Объявив об этом прямо и откровенно, ты бы сейчас же вылетел из Партии, а значит, тебе не удалось бы бороться за твои, по-твоему, верные идеи.
So you had to throw out ballast in order to be able to serve the policy which, in your opinion, was the only right one.	И вот ты начинаешь сбрасывать балласт - чтобы уцелеть и продолжить борьбу.
In your place, I would, of course, have acted in the same way.	Мне очевидно, что на твоем месте я поступил бы в точности так же.
So far everything is in order."	Пока что все совершенно логично.
"And what follows?" asked Rubashov.	- И что же дальше? - спросил Рубашов.
Ivanov had again his former amiable smile. "What I don't understand," he said, "is this.	- А вот дальше все абсолютно нелогично.
You now openly admit that for years you have had the conviction that we were ruining the Revolution; and in the same breath you deny that you belonged to the opposition and that you plotted against us.	Ты откровенно признаешь тот факт, что в течение нескольких последних лет считал нас могильщиками Революции, - верно? И тут же на одном дыхании утверждаешь, что никогда не поддерживал оппозиционные группировки.

Do you really expect me to believe that you sat watching us with your hands in your lap-while, according to your conviction, we led country and Party to destruction?"	Ты, значит, пытаешься меня уверить, что сидел сложа руки и спокойно смотрел, как мы - по твоему глубокому убеждению - ведем страну и Партию к гибели?
Rubashov shrugged his shoulders.	Рубашов неопределенно пожал плечами.
"Perhaps I was too old and used up. ...	- Может быть, я одряхлел и выдохся.
But believe what you like," he said.	А впрочем, верь во что тебе хочется.
Ivanov lit another cigarette.	Иванов закурил новую папиросу.
His voice became quiet and penetrating:	Его голос сделался мягким и вкрадчивым.
"Do you really want me to believe that you sacrificed Arlova and denied those"-he jerked his chin towards the light patch on the wall- "only in order to save your own head?"	- Неужели ты хочешь меня уверить, что предал Арлову и отрекся от этихкивком головы он показал на стену, где когда-то висела групповая фотография, - только для того, чтобы спасти свою шкуру?
Rubashov was silent.	Рубашов не ответил.
Quite a long time passed.	Пауза затянулась.
Ivanov's head bent even closer over the writing desk.	Иванов еще ближе пригнулся к Рубашову.
"I don't understand you," he said.	- Нет, не понимаю я тебя, - сказал он.
"Half an hour ago you made me a speech full of the most impassioned attacks against our policy, any fraction of which would have been enough to finish you off.	- То ты громишь генеральную линию - да такими словами, что любого из них больше чем достаточно для немедленного расстрела.
And now you deny such a simple logical deduction as that you belonged to an oppositional group, for which, in any case, we hold all the proofs."	И тут же, вопреки элементарной логике, утверждаешь, что никогда не участвовал в оппозиции... вопреки логике и неопровержимым доказательствам.
"Really?" said Rubashov.	- Неопровержимым доказательствам? -переспросил Рубашов.
"If you have all the proofs, why do you need my confession?	- А тогда зачем вам мое признание?
Proofs of what, by the way?"	И о чем свидетельствуют ваши доказательства?
"Amongst others," said Ivanov slowly, "proofs of a projected attempt on No. 1's life."	- В частности, о том, - сказал Иванов медленно, негромко и нарочито внятно, - что ты подготавливал убийство Первого.
Again there was a silence.	Кабинет снова затопила тишина.
Rubashov put on his pince-nez. "Allow me to ask you a question in my turn," he said	- Можно задать тебе один вопрос? - проговорил Рубашов, надев пенсне.
"Do you really believe this idiocy or do you only pretend to?"	- Ты и правда веришь этой чепухе или только притворяешься, что веришь?
In the corners of Ivanov's eyes appeared the same nearly tender smile as before:	Глаза Иванова искрились ухмылкой.
"I told you. We have proofs.	- Я же сказал: у нас есть доказательства.
To be more exact: confessions.	Могу сказать точнее: признание.

To be still more exact: the confession of the man who was actually to commit the attempt on your instigation."	Могу сказать даже еще точнее: признание человека, который готовился - по твоему наущению - убить Первого.
"Congratulations," said Rubashov.	- Поздравляю, у вас действенные методы.
"What is his name?"	И как его фамилия?
Ivanov went on smiling.	Иванов улыбнулся.
"An indiscreet question."	- А вот это уже некорректный вопрос.
"May I read that confession?	- Могу я прочитать его признание?
Or be confronted with the man?"	Или потребовать очной ставки?
Ivanov smiled.	Иванов улыбался.
He blew the smoke of his cigarette with friendly mockery into Rubashov's face.	Он раскурил папиросу и выпустил дым в лицо Рубашову с добродушной насмешкой, без желания оскорбить.
It was unpleasant to Rubashov, but he did not move his head.	Рубашов подавил неприязнь и не отстранился.
"Do you remember the veronal?" said Ivanov slowly.	- Ты помнишь, - медленно сказал Иванов, - как я клянчил у тебя веронал?
"I think I have already asked you that.	Ах да, я уже об этом спрашивал.
Now the r?les are interchanged: to-day it is you who are about to throw yourself head first down the precipice.	Так вот - теперь мы поменялись ролями: ты просишь, чтобы я помог тебе угробиться.
But not with my help.	И я объявляю наперед: не допросишься.
You then convinced me that suicide was petty bourgeois romanticism.	Ты убедил меня, что самоубийство является мелкобуржуазным пережитком.
I shall see that you do not succeed in committing it.	Вот я и присмотрю, чтоб ты не совершил его.
Then we shall be quits."	Тогда мы будем с тобой квиты.
Rubashov was silent.	Рубашов молчал.
He was thinking over whether Ivanov was lying or sincere-and at the same time he had the strange wish, almost a physical impulse, to touch the light patch on the wall with his fingers.	Он старался понять, лжет Иванов или говорит искренне, и одновременно подавлял в себе желание дотронуться до светлого прямоугольника на стене.
"Nerves," he thought. "Obsessions.	"Навязчивые идеи...
Stepping only on the black tiles, murmuring senseless phrases, rubbing my pince-nez on my sleeve-there, I am doing it again. ..."	Ступать исключительно на черные плитки, бормотать ничего не значащие фразы, машинально потирать пенсне о рукав -возвращаются все тюремные привычки. Да, нервы", - подумал он.
"I am curious to know," he said aloud, "what scheme you have for my salvation.	- Интересно узнать, - сказал он вслух, - как ты думаешь меня спасти?
The way in which you have examined me up till now seems to have exactly the opposite aim."	Мне-то, должен признаться, кажется, что ты стараешься меня угробить.
Ivanov's smile became broad and beaming.	Иванов открыто и весело улыбнулся.

"You old fool," he said, and, reaching over the table, he grasped Rubashov's coat button.	- Старый ты дурень, - проговорил он и, перегнувшись через стол поближе к Рубашову, ухватил его за пуговицу пиджака.
"I was obliged to let you explode once, else you would have exploded at the wrong time.	- Мне хотелось заставить тебя побушевать - чтоб ты не разбушевался в неподходящее время.
Haven't you even noticed that I have no stenographer present?"	Я вон даже и стенографистку не вызвал.
He took a cigarette out of the case and forced it into Rubashov's mouth without letting go his coat button.	- Он вынул из портсигара еще одну папиросу и насильно вставил ее Рубашову в рот, по-прежнему держа его за пиджачную пуговицу.
"You're behaving like an infant. bike a romantic infant," he added.	- Ты же не юноша! Не какой-нибудь там романтик!
"Now we are going to concoct a nice little confession and that will be all for to-day."	Мы вот сейчас состряпаем признаньице - и все дела... на сегодня. Понял?
Rubashov at last managed to free himself from Ivanov's grip.	Рубашову наконец удалось вырваться.
He looked at him sharply through his pince-nez.	Он посмотрел сквозь пенсне на Иванова.
"And what would be in this confession?" he asked	- И что же я должен признать? - спросил он.
Ivanov beamed at hint unabatedly.	Иванов продолжал лучезарно улыбаться.
"In the confession will be written," he said, "that you admit, since such and such a year, to have belonged to such and such a group of the opposition; but that you emphatically deny having organized or planned an assassination; that, on the contrary, you withdrew from the group when you learned of the opposition's criminal and terrorist plans."	- Что ты - с такого-то и такого-то года - состоял в такой-то оппозиционной группе, но что ты категорически и решительно отвергаешь свое участие в организации покушения; мало того - ты порвал с оппозицией, узнав об ее преступных планах.
For the first time during their discussion, Rubashov smiled, too.	В первый раз с начала разговора Рубашов позволил себе усмехнуться.
"If that is the object of all this talk," he said, "we can break it off immediately."	- Если тебе больше нечего добавить, то давай кончать, - предложил он.
"Let me finish what I was going to say," said Ivanov without any impatience.	- Не торопись, - мирно сказал Иванов.
"I knew, of course, that you would stall.	- Я ведь понимаю, почему ты уперся.
Let's first consider the moral or sentimental side of the matter.	Вот и давай спокойно обсудим нравственную сторону этого дела.
You do not give away anybody by what you admit.	Тебе не придется никого предавать.
The whole bunch was arrested long before you, and half of them have been already liquidated; you know that yourself.	Группа уклонистов была арестована гораздо раньше, чем взяли тебя; половину из них уже ликвидировали - ты и сам это прекрасно знаешь.
From the rest, we can obtain other confessions than this harmless stuff-in fact, any confession we like. ...	От оставшихся мы можем получить признания поважнее твоей невинной писульки... да что там темнить - любые признания.
I take it that you understand me and that my frankness convinces you."	Как видишь, я говорю откровенно - надеюсь, ты меня правильно понимаешь, - разве это тебя не убеждает?

"In other words: you yourself don't believe the story of the plot against No. 1," said Rubashov.	- Иными словами, - уточнил Рубашов, - ты-то не веришь, что готовилось покушение.
"Then, why don't you confront me with this mysterious X, who made this alleged confession?"	Почему ж ты не устроишь мне очную ставку с этим таинственным агентом оппозиции, которого я, по его признанию, якобы подбивал на убийство Первого?
"Think it over a bit," said Ivanov.	- А подумай сам, - сказал Иванов.
"Put yourself in my place-after all, our positions might equally well be reversed-and find out the answer for yourself."	- Представь, что мы снова поменялись ролями - у нас, как ты знаешь, все может быть, - и постарайся ответить за меня. Идет?
Rubashov thought it over.	Рубашов обдумал слова Иванова.
"You were given definite instructions from above for the handling of my case," he said.	- Ты получил инструкции сверху, каким образом вести мое дело?
Ivanov smiled.	Иванов улыбнулся.
"That's a bit too sharply put.	- Не совсем так.
In actual fact, it is not yet decided whether your case should belong to category A or category P.	Фактически, сейчас решается вопрос о категории -П или Т - твоего дела.
You know the terms?"	Ты понимаешь, о чем идет речь?
Rubashov nodded; he knew them.	Рубашов кивнул. Он знал, о чем речь.
"You begin to understand," said Ivanov.	- Ну вот, кажется, ты начал понимать.
"A means: administrative case, P means: public trial.	П означает Публичный процесс; Т это Трибунал, то есть Тройка.
The great majority o€ political cases are tried administratively-that is to say, those who would be no good in a public trial. ...	Политические дела разбирает Тройка: считается, что они не принесут пользы, если их вынести на открытый процесс.
If you fall into category A, you will be removed from my authority.	У Трибунала особый штат следователей - твое дело у меня отнимут.
The trial by the Administrative Board is secret and, as you know, somewhat summary. There is no opportunity for confrontations and that sort of thing.	Суд закрытый... и довольно скорый - никаких тебе очных ставок.
Think of ..." Ivanov cited three or four names, and gave a fugitive glance at the light patch on the wall.	Ты помнишь... - Иванов назвал несколько фамилий и мельком посмотрел на светлый прямоугольник.
When he turned towards Rubashov again, the latter noticed for the first time a tormented look in his face, a fixedness in his eye, as though he were not focusing him, Rubashov, but a point at some distance behind him.	Когда он опять повернулся к Рубашову, у него было усталое, осунувшееся лицо и слепой, устремленный в себя взгляд.
Ivanov repeated again, in a lower tone, the names of their former friends.	Иванов повторил, почти неслышно, имена их старых товарищей по Партии.
I knew them as well as you did," he went on. "But you must allow that we are as convinced that you and they would mean the end of the Revolution as you are of the reverse.	- ...Но пойми, - сказал он немного погромче, - мы убеждены, что ваши идеи приведут страну и Революцию к гибели - так же, как вы убеждены в обратном.

That is the essential point.	Это - суть.
The methods follow by logical deduction.	А наше поведение диктуется логикой и здравым смыслом.
We can't afford to lose ourselves in judicial subtleties.	Мы не можем позволить, чтобы нас запутали в юридических тонкостях и хитросплетениях.
Did you, in your time?"	Разве ты поступал иначе - в прежние времена?
Rubashov said nothing.	Рубашов не ответил.
"It all depends," Ivanov went on, "on your being classed in category P, and on the case remaining in my hands.	- Самое главное, - продолжал Иванов, - чтобы ты попал в категорию П, тогда твое дело поручат мне.
You know from what point of view those cases are selected, which are given a public trial.	Ты ведь знаешь, как подбирают дела для вынесения на открытые процессы?
I have to prove a certain willingness on your part.	Я должен представить веские доказательства, что ты согласен с нами сотрудничать.
For that I need your deposition with a partial confession. if you play the hero, and insist on giving the impression that there is nothing to be done with you, you will be finished off on the grounds of X's confession.	Тебе необходимо написать заявление с частичным признанием своей вины. Если же ты будешь продолжать упираться и корчить из себя романтического героя, то тебя прикончат на основании показаний, которые дал предполагаемый убийца.
On the other hand, if you make a partial confession, a basis is given for a more thorough examination.	С другой стороны, твое признание потребует более детального расследования.
On this basis, I shall be able to obtain a confrontation; we will refute the worst points of the accusation and plead guilty within certain carefully defined limits.	Мы проведем очную ставку, отвергнем главные пункты обвинения, потом признаем тебя виновным в наименее тяжких грехах оппозиции.
Even so, we shan't be able to make it cheaper than twenty years; that means, in fact, two or three years, and then an amnesty; and in five years you will be back in the ring again.	Даже и тогда ты получишь лет двадцать - на мягкий приговор рассчитывать не приходится, но года через три объявят амнистию, и таким образом через пять лет ты уже снова будешь в седле.
Now have the goodness to think it over calmly before answering."	Советую тебе проявить благоразумие и тщательно обдумать окончательный ответ.
"I have already thought it over," said Rubashov. "I reject your proposition.	- Я уже обдумал, - сказал Рубашов, - мне не подходит твое предложение.
Logically, you may be right.	Логически ты, вероятно, прав.
But I have had enough of this kind of logic.	Но с меня достаточно подобной логики.
I am tired and I don't want to play this game any more.	Я от нее смертельно устал - мне уже пора уходить со сцены.
Be kind enough to have me taken back to my cell."	Отправь меня, пожалуйста, обратно в камеру.
"As you like," said Ivanov.	- Что ж, пожалуйста, - сказал Иванов.
"I did not expect that you would agree at once.	- Я и не рассчитывал на быструю победу.
This kind of conversation usually has a retarded effect.	Такие разговоры срабатывают не сразу.

You have a fortnight's time.	В твоем распоряжении две недели.
Ask to be taken to me again when you have thought the matter over, or send me a written declaration.	Когда ты все как следует обдумаешь, заяви, чтоб тебя доставили ко мне - или пошли мне письменное признание.
For I have no doubt that you will send one."	Я-то уверен, что ты его напишешь.
Rubashov stood up; Ivanov also rose; again he ranged half a head above Rubashov.	Рубашов поднялся, Иванов тоже; теперь опять было ясно видно, что он гораздо выше Рубашова.
He pressed an electric bell next to his desk.	Он нажал на кнопку звонка.
While they waited for the warder to come and fetch Rubashov, Ivanov said:	Пока они ждали прихода охранников, Иванов, стоя у стола, сказал;
"You wrote in your last article, a few months ago, that this next decade will decide the fate of the world in our era.	- В одной из своих последних статей, напечатанной пару месяцев назад, ты писал, что грядущее десятилетие окончательно решит судьбу человечества.
Don't you want to be here for that?"	Тебе не хочется в этом участвовать?
He smiled down at Rubashov.	- Он, сверху вниз, улыбнулся Рубашову.
In the corridor steps were approaching; the door was opened.	Послышались шаги, дверь отворилась.
Two warders came in and saluted.	В кабинет, по форме поприветствовав Иванова, вошли два вооруженных охранника.
Without a word, Rubashov stepped between them; they started the march back to his cell.	Рубашов молча встал между ними, они повели его обратно в камеру.
The noises in the corridors had now died out; from some cells came a subdued snoring, which sounded like moaning.	Тюремные коридоры заполняла тишина, за дверьми приглушенно храпели заключенные, их храп походил на придушенный хрип.
All over the building the yellow, stale electric light was burning.	Мертво светили электрические лампы.
The Second Hearing	* ДОПРОС ВТОРОЙ *
When the existence of the Church is threatened, she is released from the commandments of morality.	Когда Церкви угрожают враги ее, она освобождается от велений морали.
With unity as the end, the use of every means is sanctified, even cunning, treachery, violence, simony, prison, death.	Великая цель будущего единения освящает любые средства, которые применяет она в борьбе с врагами своими, вплоть до коварства, предательства, подкупа, насилия и убийства.
For all order is for the sake of the community, and the individual must be sacrificed to the common good.	И отдельного человека приносит она в жертву всеобщему благу людскому.
DIETRICH VON NIEHEIM, BISHOP OF VERDEN:	Дитрих фон Нигейм, Епископ Верденский.
De schismate libri III, A.D.	"Третья книга о расколе", г.
1411	1411
1	1
Extract from the diary of N. S.	Из дневника Н.3.

Rubashov,	Рубашова.
on the fifth day of imprisonment "...	Пятый день заключения
The ultimate truth is penultimately always a falsehood.	Пока абсолютная цель не достигнута, путь к ней, даже перед самым концом, зачастую представляется абсолютно бесцельным.
He who will be proved right in the end appears to be wrong and harmful before it.	Борец за правое дело может доказать, что выбрал правильный путь, только завершив его.
"But who will be proved right?	Чей же путь правилен?
It will only be known later.	Это определит будущее.
Meanwhile he is bound to act on credit and to sell his soul to the devil, in the hope of history's absolution	А сейчас нам приходится действовать на свой страх и риск: мы закладываем душу дьяволу в надежде выкупить ее после победы.
"It is said that No.	Говорят, что
1 has Machiavelli's Prince lying permanently by his bedside.	"Государь" Макиавелли - настольная книга Первого.
So he should: since then, nothing really important has been said about the rules of political ethics.	Так и должно быть: с тех пор о законах политической морали не написано ничего более серьезного.
We were the first to replace the nineteenth century's liberal ethics of 'fair play' by the revolutionary ethics of the twentieth century.	Либеральную болтовню XIX столетия о "честной борьбе" мы заменили революционной моралью XX века.
In that also we were right: a revolution conducted according to the rules of cricket is an absurdity.	И мы были, безусловно, правы: в революционных боях невозможно придерживаться условных правил спортивной борьбы.
Politics can be relatively fair in the breathing spaces of history, at its critical turning points there is no other rule possible than the old one, that the end justifies the means.	Политическая деятельность может быть сравнительно честной в тихих заводях Истории; на ее крутых поворотах уместен лишь старый закон о цели, оправдывающей любые средства.
We introduced neo-Machiavellism into this country, the others, the counter-revolutionary dictatorships, have clumsily imitated it.	Мы возрождали макиавеллизм на новом этапе Истории; европейские диктаторы рабски копировали его.
We were neo-Machiavellians in the name of universal reason-that was our greatness, the others in the name of a national romanticism, that is their anachronism.	Мы стали неомакиавеллистами во имя всеобщей справедливости, и это наше величайшее завоевание; они подражали Макиавелли ради узко национальных интересов, скатываясь на задворки Истории.
That is why we will in the end be absolved by history, but not they. ...	Вот почему История оправдает нас и жестоко накажет их...
"Yet for the moment we are thinking and acting on credit.	Но сейчас мы действуем на свой страх и риск.
As we have thrown overboard all conventions and rules of cricket-morality, our sole guiding principle is that of consequent logic.	Мы выбросили за борт балласт буржуазных предрассудков и правил "честной борьбы", а поэтому вынуждены руководствоваться одним-единственным мерилом -последовательной логикой.

We are under the terrible compulsion to follow our thought down to its final consequence and to act in accordance to it.	На нас лежит тяжкая необходимость додумывать каждую мысль до ее логического конца и поступать в соответствии со сделанными выводами.
We are sailing without ballast, therefore each touch on the helm is a matter of life or death.	Мы плывем без балласта и за каждым поворотом руля неминуемо следует либо очередная победа, либо смерть.
"A short time ago, our leading agriculturist, B., was shot with thirty of his collaborators because he maintained the opinion that nitrate artificial manure was superior to potash.	Совсем недавно наш ведущий агробиолог В. был расстрелян - вместе с тридцатью своими приспешниками - за предпочтение азотных удобрений калийным.
No. 1 is all for potash; therefore B. and the thirty had to be liquidated as saboteurs.	Первый отстаивал калийные, поэтому В. и всех его единомышленников следовало ликвидировать как вредителей.
In a nationally centralized agriculture, the alternative of nitrate of potash is of enormous importance: it can decide the issue of the next war.	В национализированном сельском хозяйстве подобная альтернатива, приобретает исключительно громадное значение: в конечном итоге от ее решения зависит исход будущей войны.
If No. I was in the right, history will absolve him, and the execution of the thirty-one men will be a mere bagatelle.	Если Первый был прав. История оправдает его, и расстрел тридцати одного человека окажется сущей безделицей.
If he was wrong ...	Если же он был неправ...
"It is that alone that matters who is objectively in the right.	Фактически только это и имеет значение - кто объективно прав.
The cricket-moralists are agitated by quite another problem: whether B. was subjectively in good faith when he recommended nitrogen.	Сторонников "честной борьбы" занимает совсем другая проблема: субъективная честность.
If he was not, according to their ethics he should be shot, even if it should subsequently be shown that nitrogen would have been better after all.	По их мнению, бесчестного человека надо расстрелять, даже если он объективно прав.
If he was in good faith, then he should be acquitted and allowed to continue making propaganda for nitrate, even if the country should be ruined by it. ...	А вот если В. исходил из честных побуждений, хотя и был неправ, его, как им кажется, следовало не только оправдать, но и предоставить ему возможность пропагандировать азотные удобрения, даже при условии гибельных для страны последствий...
"That is, of course, complete nonsense.	Это, безусловно, полнейшая чепуха.
For us the question of subjective good faith is of no interest.	Для нас субъективная честность не имеет значения.
He who is in the wrong must pay; he who is in the right will be absolved.	Того, кто неправ, ожидает расплата; тот, кто прав, будет оправдан.
That Is the law of historical credit; it was our law.	Таковы законы исторически оправданного риска, таковы наши законы.

"History has taught us that often lies serve her better than the truth, for man is sluggish and has to be led through the desert for forty years before each step In his development.	История учит нас, что ложь служит ей значительно успешней, чем правда, ибо человек слаб и к каждому этапу в своем развитии должен быть подведен насильно - через сорокалетние скитания по пустыне.
And he has to be driven through the desert with threats and promises, by imaginary terrors and imaginary consolations, so that he should not sit down prematurely to rest and divert himself by worshipping golden calves.	К этим скитаниям его приходится принуждать угрозами и посулами, мнимыми наградами и воображаемыми карами - чтобы он не остановился преждевременно, ибо, остановившись на отдых, он снова начнет поклоняться золотому тельцу.
"We have learnt history more thoroughly than the others.	Мы изучили исторический процесс гораздо глубже, чем наши враги.
We differ from all others in our logical consistency.	Нас отличала от них прежде всего последовательная логичность.
We know that virtue does not matter to history, and that crimes remain unpunished; but that every error had its consequences and venges itself unto the seventh generation.	Мы выявили, что добродетель ничего не значит для Истории, а преступления остаются безнаказанными; но зато ничтожнейшая ошибка приводит к чудовищным последствиям и мстит за себя совершившим ее до седьмого колена.
Therefore we concentrated all our efforts on preventing error and destroying the very seeds of it.	Поэтому мы пресекали малейшую возможность какой бы то ни было ошибки.
Never in history has so much power over the future of humanity been concentrated in so few hands as in our case.	Никогда еще столь малая группа людей не сосредоточивала в своих руках такой полной власти над будущим человечества.
Each wrong idea we follow is a crime committed against future generations.	Каждая неверная идея, которой мы следовали, превращалась в страшное преступление перед грядущими поколениями.
Therefore we have to punish wrong ideas as others punish crimes: with death.	Поэтому нам приходилось карать за порочные идеи, как за тягчайшие преступления - то есть смертью.
We were held for madmen because we followed every thought down to its final consequence and acted accordingly.	Нас считали маньяками, ибо мы доводили каждую мысль до ее логического конца и поступали согласно сделанным выводам.
We were compared to the inquisition because, like them, we constantly felt in ourselves the whole weight of responsibility for the super-individual life to come.	Нас сравнивали с Инквизицией, ибо мы постоянно ощущали на себе бремя ответственности за спасение человечества.
We resembled the great Inquisitors in that we persecuted the seeds of evil not only in men's deeds, but in their thoughts.	Подобно инквизиторам, мы искореняли семена зла не только в людских деяниях, но и в помыслах.
We admitted no private sphere, not even inside a man's skull.	Для нас не существовало права личности на собственное мнение: личное дело каждого человека мы считали нашим общим делом.
We lived under the compulsion of working things out to their final conclusions.	Нам приходилось доводить все наши начинания до их логического завершения.

Our minds were so tensely charged that the slightest collision caused a mortal short-circuit.	Наши нервы были напряжены до предела, и каждый конфликт, каждый спор между нами кончался коротким замыканием со смертельным исходом.
Thus we were fated to mutual destruction.	Таким образом мы были обречены на взаимоуничтожение.
"I was one of those.	Я был частицей этого коллективного МЫ.
I have thought and acted as I had to; I destroyed people whom I was fond of, and gave power to others I did not like.	Я мыслил и действовал по нашим законам: уничтожал людей, которых ставил высоко, и помогал возвыситься низким, когда они были объективно правы.
History put me where I stood; I have exhausted the credit which she accorded me; if I was right I have nothing to repent of; if wrong, I will pay.	История требовала, чтобы я шел на риск; если я был прав, мне не о чем сожалеть; если неправ, меня ждет расплата.
"But how can the present decide what will be judged truth in the future?	Но как современники могут судить о том, что откроется лишь потомкам?
We are doing the work of prophets without their gift.	Мы выполняли миссию пророков, не обладая их даром.
We replaced vision by logical deduction; but although we all started from the same point of departure, we came to divergent results.	Мы заменили предвидение логикой; однако, исходя из одних предпосылок, делали различные выводы.
Proof disproved proof, and finally we had to recur to faith-to axiomatic faith in the rightness of one's own reasoning.	Доказательства опровергались доказательствами, и в конце концов мы вернулись к вере, которая вообще не нуждается в доказательствах: каждый из нас уверовал в непогрешимость своих суждений.
That is the crucial point.	Это был поворотный момент.
We have thrown all ballast overboard; only one anchor holds us: faith in one's self.	Мы выбросили за борт последний балласт: теперь нас удерживал только якорь веры в самих себя.
Geometry is the purest realization of human reason; but Euclid's axioms cannot be proved.	Г еометрия является чистым воплощением человеческой логики, но изначальные аксиомы Евклида необходимо принимать на веру.
He who does not believe in them sees the whole building crash.	Если в них усомниться, распадется все Евклидово здание.
"No. 1 has faith in himself, tough, slow, sullen and unshakable.	Первый верит в свою непогрешимость яростно, фанатично, неудержимо и слепо.
He has the most solid anchor-chain of all.	У его якоря мертвая хватка.
Mine has worn thin in the last few years. ...	А вот мой бессильно царапает дно, и меня несет по течению...
"The fact is: I no longer believe in my infallibility.	Факт прост: я перестал верить в безошибочность своих суждений.
That is why I am lost."	Вот почему я здесь.
2	2

The day after the first hearing of Rubashov, the Examining Magistrate Ivanov and his colleague Gletkin were sitting in the canteen after dinner.	Следователи Комиссариата Иванов и Глеткин, только что поужинав, сидели в столовой; накануне был допрошен уклонист Рубашов.
Ivanov was tired; he had propped his artificial leg up on a second chair and undone the collar of his uniform.	Иванов чувствовал гнетущую усталость, он расстегнул стоячий воротник и взгромоздил протез на подставленный стул.
He poured out some of the cheap wine which the canteen provided, and silently wondered at Gletkin, who sat straight up on his chair in his starched uniform, which creaked at every movement. He had not even taken off his revolver belt, although he must have been pretty tired, too.	Разливая по стаканам дешевое вино, которым торговали с буфетного прилавка, он внимательно разглядывал Глеткина - тот сидел совершенно прямо, отутюженный, перетянутый скрипучими ремнями, даже не сняв кобуры с пистолетом, а ведь он устал не меньше Иванова.
Gletkin emptied his glass; the conspicuous scar on his clean-shaven head had reddened slightly.	Глеткин выпил; широкий шрам, рассекающий его гладко выбритый череп, слегка порозовел, но лицо не изменилось.
Besides them, only three other officers were in the canteen at a distant table; two were playing chess, the third looking on.	Столовая была почти что пустой - только за одним из отдаленных столиков два следователя играли в шахматы, да третий наблюдал, как идет игра.
"What is to happen about Rubashov?" asked Gletkin.	- Что с Рубашовым? - спросил Глеткин.
"He is in rather a bad way," answered Ivanov. "But he is still as logical as ever.	- Пока ничего, - ответил Иванов, - но он по-прежнему логичен.
So he will capitulate."	Логика вынудит его капитулировать.
"That I don't believe," said Gletkin.	- Логика не вынудит, - сказал Глеткин.
"He will," said Ivanov.	- Не бойся, вынудит, - сказал Иванов.
"When he has thought out everything to its logical conclusion, he will capitulate.	- Когда он осмыслит свое положение и сделает единственно возможные выводы, ему останется только капитулировать.
Therefore the essential thing is to leave him in peace and not to disturb him.	Его сейчас не следует трогать.
I have allowed him paper, pencil and cigarettes-to accelerate the process of thought."	Бумага, карандаш, покой и курево - вот что заставит его признаться.
"I consider that wrong," said Gletkin.	- Это не заставит, - сказал Глеткин.
"You don't like him," said Ivanov. "You had a scene with him a few days ago, I believe?"	- Я вижу, он тебя здорово разозлил.
Gletkin thought of the scene when Rubashov had sat on his bunk and pulled his shoe over his ragged sock.	Глеткин вспомнил, как старик в пенсне натягивал ботинок на драный носок.
"That does not matter," he said.	- Не в нем дело, - ответил он.
"His personality does not matter.	- Личность подследственного не имеет значения.
It is the method which I consider wrong.	Ты применяешь неверные методы.
It will never make him give in."	Они никогда на него не подействуют.
"When Rubashov capitulates," said Ivanov, "it won't be out of cowardice, but by logic.	- От Рубашова можно добиться капитуляции только логикой, - сказал Иванов.

It is no use trying the hard method with him.	- Жесткие методы тут не помогут.
He is made out of a certain material which becomes the tougher the more you hammer on it."	Он изготовлен из такого материала, который под давлением становится крепче.
"That is just talk," said Gletkin.	- Все это разговоры, - сказал Глеткин.
"Human beings able to resist any amount of physical pressure do not exist. I have never seen one.	- Что-то мне еще не встречались люди, которые и правда могли бы выдержать любую дозу физического воздействия.
Experience shows me that the resistance of the human nerve system is limited by Nature."	Сопротивляемость нашей нервной системы строго ограничена законами природы.
"I wouldn't like to fall into your hands," said Ivanov smilingly, but with a trace of uneasiness.	- В твои руки лучше не попадаться, - с напряженной улыбкой сказал Иванов.
"Anyhow, you are a living refutation of your own theory."	- Да ведь ты-то выдержал.
His smiling glance rated for a second on the scar on Gletkin's skull.	- Он поднял глаза и с секунду смотрел на глеткинский шрам.
The story of that scar was well-known.	История была хорошо известной.
When, during the Civil War, Gletkin had fallen into the enemy's hands, they had tied a lighted candlewick on to his shaven skull, to extract from him certain information.	Однажды во время Гражданской войны Глеткина сумели захватить враги. Они выбрили ему наголо череп, обвязали голову свечным фитилем, зажгли его и стали требовать показаний.
A few haws later his own people recaptured the position and found him unconscious.	Через два часа народноармейцы неожиданно выбили врагов из деревни.
The wick had burnt right to the end; Gletkin had kept silence.	Глеткин, с догоревшим до конца фитилем, был без сознания. Но он выдержал: враги ничего от него не добились.
He looked at Ivanov with his expressionless eyes.	Глеткин спокойно смотрел на Иванова - ровным, ничего не выражающим взглядом.
"That's only talk, too," he said.	- А это тоже одни разговоры.
"I did not give in because I fainted.	Просто я вовремя потерял сознание.
If I had stayed conscious another minute, I should have spoken.	Еще через минуту я бы заговорил.
It is a question of constitution."	Тут все дело в физической конституции.
He emptied his glass with a deliberate gesture; his cuffs crackled as he put it down on the table again.	Глеткин медленно допил вино; когда он ставил стакан на стол, форменные ремни пронзительно скрипнули.
When I came to, I was convinced at first that I had spoken. But the two N.C.O.s who were freed together with me asserted the contrary.	- Придя в себя, я и не сомневался, что рассказал им абсолютно все, но два пленных народноармейца доложили командиру, что я смолчал.
So I was decorated.	За это меня наградили орденом.
It is all a question of constitution; the rest is just fairy tales."	Тут все дело в физической конституции, и больше ничего. А остальное - сказки.
Ivanov was drinking too.	Иванов глотнул из своего стакана.

He had already drunk quite a lot of the cheap wine.	Он уже очень много выпил.
He shrugged his shoulders. "Since when have you had this notable constitution theory?	- Интересно узнать, когда же ты создал свою гениальную теорию конституции.
After all, during the first years these methods did not exist.	Раньше ведь не было жестких методов.
At that time we were still full of illusions.	Раньше у нас были только иллюзии.
Abolition of punishment and of retaliation for crime; sanatoriums with flower gardens for the a-social elements.	Общество, которое не мстит преступнику... Исправительные колонии с цветочками и лужайками...
It's all humbug."	Надо же додуматься до такой херни!
"I don't believe it is," said Gletkin.	- Все это будет, - сказал Глеткин.
"You are a cynic.	- Твое сознание отравлено цинизмом.
In a hundred years we will have all that.	А я вот уверен: через сотню лет мы выполним все, что когда-то задумали.
But first we have to get through.	Но сначала нам надо разгромить врага.
The quicker, the better.	Для этого хороши любые методы.
The only illusion was, to believe the time had already come.	У нас была лишь одна иллюзия - что все трудности уже позади.
When I first was put here, I was also under that illusion.	Когда меня сюда перевели, я тоже считал, что враг разгромлен.
Most of us were-in fact, the entire apparatus up to the top.	Да большинство из нас - почти весь Аппарат -думали в точности так же, как я.
We wanted to start at once with the flower gardens.	Мы мечтали о колониях с садами.
That was a mistake.	И это была явная ошибка.
In a hundred years we will be able to appeal to the criminal's reason and social instincts.	Через сто лет мы добьемся возможности апеллировать к разуму правонарушителя.
To-day we have still to work on his physical constitution, and crash him, physically and mentally, if necessary."	А сейчас мы боремся с классовым врагом, и у нас есть единственная возможность - использовать его физическую конституцию, чтобы, если возникнет необходимость, раздавить его физически и морально.
Ivanov wondered whether Gletkin was drunk.	Иванов подумал, не пьян ли Глеткин.
But he saw by his quiet, expressionless eyes that he was not.	Но глядя в его по-всегдашнему спокойные, решительно ничего не выражающие глаза, понял, что тот совершенно трезв.
Ivanov smiled at him rather vaguely.	Неопределенно улыбнувшись, Иванов спросил:
"In a word, I am the cynic and you are the moralist."	- И у тебя, значит, нет никаких сомнений, что я циник, а ты моралист?
Gletkin said nothing.	Глеткин не ответил.
He sat stiffly on his chair in his starched uniform; his revolver belt smelled of fresh leather.	Он сидел прямо, отутюженный, с кобурой на поясном ремне, от которого разило свежей кожей.

"Several years ago," said Gletkin after a while, "a little peasant was brought to me to be cross-examined. It was in the provinces, at the time when we still believed in the flower-garden theory, as you call it. Cross-examinations were conducted in a very gentlemanly way.	Немного помолчав, он снова заговорил: - Когда мы думали, что колонии с садами можно открывать, не разгромив врагов, доставили мне как-то на допрос крестьянина. Тогда мы всех допрашивали вежливо.
The peasant had buried his crops; it was at the beginning of the collectivization of the land.	Шло обобществление крестьянских хозяйств, а мой под| следственный спрятал зерно.
I kept strictly to the prescribed etiquette. I explained to him in a friendly way that we needed the corn to feed the growing city population and for export, in order to build up our industries; so would he please tell me where he had hidden his crops.	Я с ним строго придерживался инструкций: объяснил, что страна нуждается в хлебе - кормить рабочих и продавать на экспорт, за оборудование для нашей промышленности... так вот пусть он, пожалуйста, скажет, где он припрятал излишки зерна.
The peasant had his head drawn into his shoulders when he was brought into my room, expecting a beating. I knew his kind; I am myself country-born.	Крестьянин, когда его ко мне доставили, думал, что его начнут избивать: знаю я таких, сам из деревни.
When, instead of beating him, I began to reason with him, to talk to him as an equal and call him 'citizen,' he took me for a half-wit. I saw it in his eyes.	А я вдруг начал вежливый разговор: стал убеждать, называл "гражданином" - и он решил, что следователь спятил. Или просто дурак, от природы.
I talked at him for half an hour.	Я его убеждал, помню, минут тридцать.
He never opened his mouth and alternately picked his nose and his ears.	Он-то, конечно, и рта не раскрыл - ковырял пальцем то в носу, то в ушах.
I went on talking, although I saw that he held the whole thing for a superb joke and was not listening at all.	Ну, а я продолжал его уговаривать, хотя с самой первой минуты видел, что он считает меня дураком, а поэтому даже и слушать не хочет.
Arguments simply did not penetrate his ears.	Такие, как он, слов не понимают.
They were blocked up by the wax of centuries of patriarchal mental paralysis.	А когда им было учиться понимать - во время многовековой спячки?
I held strictly to the regulations; it never even occurred to me that there were other methods. ...	И все же я придерживался инструкций: мне тогда и в голову не приходило, что бывают какие-то другие методы...
"At that time I had twenty to thirty such cases daily.	Я допрашивал, без всякого толку, по двадцать и по тридцать крестьян в день.
My colleagues the same.	Другие мои товарищи - тоже.
The Revolution was in danger of foundering on these little fat peasants.	Жадность этих сонных скупердяев ставила под угрозу нашу Революцию.
The workers were undernourished; whole districts were ravaged by starvation typhus; we had no credit with which to build up our armament industry, and we were expecting to be attacked from month to month.	Рабочие в городах пухли с голоду, народноармейцы постоянно недоедали, без зерна никто не давал нам кредитов для создания своей военной индустрии, буржуазные государства готовились к интервенции.
Two hundred millions in gold lay hidden in the woollen stockings of these fellows and half the crops were buried underground.	Крестьяне прятали по разным закутам миллионов на двести золотых денег и зарывали в землю половину урожаев.