Помоги проекту - поделись книгой:
Сначала жадные животные были изумлены и испуганы этой переменой - внезапным прекращением движения руки.
They shrank alarmedly back; many sought the well. But this was only for a moment.
В тревоге, они повернули назад и некоторые возвратились даже в колодезь; но это продолжалось только одну минуту.
I had not counted in vain upon their voracity. Observing that I remained without motion, one or two of the boldest leaped upon the frame-work, and smelt at the surcingle.
Я не напрасно надеялся на их прожорливость: уверившись, что я более не шевелюсь, одна или две из самых смелых крыс вскарабкались на скамью и начали нюхать ремни.
This seemed the signal for a general rush.
Это было сигналом общего нападения.
Forth from the well they hurried in fresh troops. They clung to the wood-they overran it, and leaped in hundreds upon my person.
Новые толпы выскочили из колодца, полезли на скамью и прыгнули сотнями на мое тело.
The measured movement of the pendulum disturbed them not at all. Avoiding its strokes they busied themselves with the anointed bandage.
Правильное движение маятника не смущало их нисколько; они увертывались от него и деятельно трудились над намасленным ремнем.
They pressed-they swarmed upon me in ever accumulating heaps. They writhed upon my throat; their cold lips sought my own; I was half stifled by their thronging pressure; disgust, for which the world has no name, swelled my bosom, and chilled, with a heavy clamminess, my heart.
Они толпились, метались и кучами взбирались на меня; топтались на моем горле, касались моих губ своими холодными губами. Я задыхался под их тяжестью; отвращение, которому нет названия на свете, поднимало тошнотой всю мою внутренность и леденило сердце.
Yet one minute, and I felt that the struggle would be over. Plainly I perceived the loosening of the bandage. I knew that in more than one place it must be already severed.
Еще минута, и страшная операция должна была кончиться, - я положительно чувствовал ослабление ремня и знал, что он уже прорван в нескольких местах.
With a more than human resolution I lay still. Nor had I erred in my calculations-nor had I endured in vain.
С сверхъестественной решимостью, я оставался неподвижен: я не ошибся в моих расчетах и страдал не напрасно.
I at length felt that I was free.
Наконец я почувствовал, что свободен.
The surcingle hung in ribands from my body. But the stroke of the pendulum already pressed upon my bosom. It had divided the serge of the robe. It had cut through the linen beneath. Twice again it swung, and a sharp sense of pain shot through every nerve.
Ремень висел лохмотьями вокруг моего тела; но движение маятника уже касалось моей груди: он уже разорвал сначала саржу моего платья, потом нижнюю сорочку; еще взмахнул два раза - и чувство едкой боли пронизало все мои нервы.
But the moment of escape had arrived. At a wave of my hand my deliverers hurried tumultuously away.
Но минута спасения настала: при одном жесте моей руки, избавители мои убежали в беспорядке.
With a steady movement-cautious, sidelong, shrinking, and slow-I slid from the embrace of the bandage and beyond the reach of the scimitar.
Тогда, осторожным, но решительным движением, медленно съеживаясь и ползком, я выскользнул из своих уз и из-под грозного меча.
For the moment, at least, I was free.
В настоящую минуту, я был совершенно свободен!
Free!-and in the grasp of the Inquisition!
Свободен - и в когтях инквизиции!
I had scarcely stepped from my wooden bed of horror upon the stone floor of the prison, when the motion of the hellish machine ceased and I beheld it drawn up, by some invisible force, through the ceiling.
Едва я сошел с моего ужасного ложа, едва я сделал несколько шагов по полу тюрьмы, как движение адской машины прекратилось, и я увидел, что она поднимается невидимой силой к потолку.
This was a lesson which I took desperately to heart. My every motion was undoubtedly watched.
Этот урок наполнил сердце мое отчаянием и показал, что все мои движения были подмечены.
Free!-I had but escaped death in one form of agony, to be delivered unto worse than death in some other.
Я для того только избегнул смертной агонии одного рода, чтоб подвергнуться другой!
With that thought I rolled my eyes nervously around on the barriers of iron that hemmed me in.
При этой мысли, я судорожно повел глазами по железным плитам, окружавшим меня.
Something unusual-some change which, at first, I could not appreciate distinctly-it was obvious, had taken place in the apartment.
Очевидно было, что в комнате происходит что-то странное, - какая-то перемена, в которой я не мог дать себе отчета.
For many minutes of a dreamy and trembling abstraction, I busied myself in vain, unconnected conjecture.
В продолжение нескольких минут, похожих на сон, я терялся в напрасных и бессвязных предположениях.
During this period, I became aware, for the first time, of the origin of the sulphurous light which illumined the cell. It proceeded from a fissure, about half an inch in width, extending entirely around the prison at the base of the walls, which thus appeared, and were, completely separated from the floor.
Тут я заметил в первый раз происхождение серного света, освещавшего келью: он выходил из расщелины шириною в полдюйма, опоясывавшей всю тюрьму снизу, от основания стен, которые, поэтому, казались, и действительно были совершенно отделены от пола.
I endeavored, but of course in vain, to look through the aperture.
Я старался, но, конечно, напрасно, заглянуть в это отверстие.
As I arose from the attempt, the mystery of the alteration in the chamber broke at once upon my understanding.
Когда я с унынием привстал, тайна перемены фигуры комнаты вдруг стала понятна моему уму.
I have observed that, although the outlines of the figures upon the walls were sufficiently distinct, yet the colors seemed blurred and indefinite.
Я уже упоминал, что хотя формы рисунков на стене были достаточно ясны, но цвета их казались полинявшими и неопределенными.
These colors had now assumed, and were momentarily assuming, a startling and most intense brilliancy, that gave to the spectral and fiendish portraitures an aspect that might have thrilled even firmer nerves than my own.
Теперь эти цвета принимали с каждой минутой все более и более яркий блеск, который придавал этим адским фигурам такой вид, что человек и покрепче меня нервами содрогнулся бы при виде их.
Demon eyes, of a wild and ghastly vivacity, glared upon me in a thousand directions, where none had been visible before, and gleamed with the lurid lustre of a fire that I could not force my imagination to regard as unreal.
Глаза демонов, - живые, кровожадные и мрачные -устремлялись на меня из таких мест, где я прежде их не подозревал, и блистали грозным пламенем огня, который я тщетно усиливался считать воображаемым.
Unreal!-Even while I breathed there came to my nostrils the breath of the vapour of heated iron!
Воображаемым!.. Когда при каждом дыхании, мои ноздри втягивали пар раскаленного железа!
A suffocating odour pervaded the prison! A deeper glow settled each moment in the eyes that glared at my agonies!
Удушающий запах распространялся в темнице, и глаза, глядящие на мою агонию, разгорались все ярче и ярче!
A richer tint of crimson diffused itself over the pictured horrors of blood.
Безобразные кровавые рисунки окрашивались все богаче красным цветом!
I panted! I gasped for breath!
Я задыхался - я едва мог переводить дыхание.
There could be no doubt of the design of my tormentors-oh! most unrelenting! oh! most demoniac of men!
Не оставалось более сомнения в намерении моих палачей; - о, безжалостные! демоны, а не люди!..
I shrank from the glowing metal to the centre of the cell.
Я отступил от раскаленного металла к центру темницы.
Amid the thought of the fiery destruction that impended, the idea of the coolness of the well came over my soul like balm.
В виду этой огненной смерти, мысль о свежести колодца ласкала, как бальзам, мою душу.
I rushed to its deadly brink.
Я бросился к его смертоносным краям и устремил взгляд в глубину.
I threw my straining vision below. The glare from the enkindled roof illumined its inmost recesses.
Блеск раскаленного свода освещал все его глубочайшие извилины; но, несмотря на это, мой ум отказывался понять значение того, что я видел.
Yet, for a wild moment, did my spirit refuse to comprehend the meaning of what I saw.
Наконец это вошло в мою душу - ворвалось в нее насильно, запечатлелось огненными буквами в моем улетающем рассудке.
At length it forced-it wrestled its way into my soul-it burned itself in upon my shuddering reason.-Oh! for a voice to speak!-oh! horror!-oh! any horror but this!
О! где взять слов, чтоб высказаться! - О! ужас из ужасов! - О! лучше все ужасы, только не это!
With a shriek, I rushed from the margin, and buried my face in my hands-weeping bitterly.
- С жалобным воплем, я откинулся прочь от колодца и, закрыв лицо руками, горько заплакал.
The heat rapidly increased, and once again I looked up, shuddering as with a fit of the ague.
Жар быстро увеличивался, и я еще раз раскрыл глаза, дрожа как в лихорадке.
There had been a second change in the cell-and now the change was obviously in the form.
Вторая перемена совершилась в комнате - и на этот раз, она произошла в ее форме.
As before, it was in vain that I, at first, endeavoured to appreciate or understand what was taking place. But not long was I left in doubt.
Как и в первый раз, я сначала напрасно пытался понять, что такое происходит; но сомнение мое продолжалось недолго.
The Inquisitorial vengeance had been hurried by my two-fold escape, and there was to be no more dallying with the King of Terrors.
Мщение инквизиции шло теперь быстрыми шагами, дважды потерпев от меня поражение - и недолго уже мне оставалось шутить с Царем Ужаса.
The room had been square. I saw that two of its iron angles were now acute-two, consequently, obtuse.
Комната прежде была четвероугольная: теперь же я заметил, что два ее угла сделались острыми, а два остальные тупыми.
The fearful difference quickly increased with a low rumbling or moaning sound.
Эта страшная противоположность увеличивалась быстро с глухим шумом и скрипом.
In an instant the apartment had shifted its form into that of a lozenge.
В одну минуту, комната вся перекосилась, но превращение на этом еще не остановилось.
But the alteration stopped not here-I neither hoped nor desired it to stop. I could have clasped the red walls to my bosom as a garment of eternal peace.
Я уже не желал и не надеялся, чтоб оно остановилось; я готов был прижать раскаленные стены к моей груди, как одежду вечного покоя.
"Death," I said, "any death but that of the pit!"
- Смерть, говорил я себе, - смерть, какая бы ни была, только не смерть в колодце!
Fool! might I have not known that into the pit it was the object of the burning iron to urge me?
- Безумный! как же я не понял, что им нужен был именно колодезь, что один только этот колодезь был причиною огня, осаждавшего меня?
Поделиться книгой: