Посторонний - английский и русский параллельные тексты

There were two other things about which I was always thinking: the dawn and my appeal.	И было еще два обстоятельства, о которых я все время думал: утренняя заря и мое ходатайство о помиловании.
However, I did my best to keep my mind off these thoughts.	Я старался себя образумить и больше не думать об этом.
I lay down, looked up at the sky, and forced myself to study it.	Вытянувшись на койке, я смотрел в небо, старался с интересом наблюдать за переменами в нем.
When the light began to turn green I knew that night was coming.	Вот оно становится зеленоватым, значит, близится вечер.
Another thing I did to deflect the course of my thoughts was to listen to my heart.	Потом я пытался изменить ход мыслей: прислушивался к биению сердца.
I couldn't imagine that this faint throbbing which had been with me for so long would ever cease.	И никак не мог вообразить, что этот равномерный стук, так долго сопровождавший мое существование, когда-нибудь может прекратиться.
Imagination has never been one of my strong points.	У меня никогда не было богатого воображения.
Still, I tried to picture a moment when the beating of my heart no longer echoed in my head.	И все же я пытался представить себе, что в какое-то мгновение удары сердца уже не отзовутся в моей голове.
But, in vain.	Но все было напрасно.
The dawn and my appeal were still there.	Я не мог отогнать мыслей о рассвете и ходатайстве о помиловании.
And I ended by believing it was a silly thing to try to force one's thoughts out of their natural groove.	В конце концов я решил, что разумнее всего не принуждать себя.
They always came for one at dawn; that much I knew.	"Они" приходят на рассвете - я это знал.
So, really, all my nights were spent in waiting for that dawn.	И в общем, я все ночи ждал рассвета.
I have never liked being taken by surprise.	Я никогда не любил, чтобы меня заставали врасплох.
When something happens to me I want to be ready for it.	Раз что-то должно случиться со мной, я хотел быть наготове.
That's why I got into the habit of sleeping off and on in the daytime and watching through the night for the first hint of daybreak in the dark dome above.	В конце концов я спал очень мало - и то лишь днем, а все ночи напролет не смыкая глаз терпеливо ждал, когда же вверху, за окном, забрезжит свет.
The worst period of the night was that vague hour when, I knew, they usually come; once it was after midnight I waited, listening intently.	Самым тяжким был тот страшный час, когда "они" обычно являлись. Уже с полуночи я настороженно прислушивался и ждал.
Never before had my ears perceived so many noises, such tiny sounds.	Еще никогда я не различал столько шумов, столько подозрительных звуков.
Still, I must say I was lucky in one respect; never during any of those periods did I hear footsteps.	Могу, впрочем, сказать, мне в некотором смысле везло: за все это время я ни разу не слышал звука шагов.
Mother used to say that however miserable one is, there's always something to be thankful for.	Мама нередко говорила, что человек никогда не бывает совершенно несчастен.

And each morning, when the sky brightened and light began to flood my cell, I agreed with her.	Я это испытал в тюрьме, когда заря окрашивала небо и свет нового дня просачивался в мою камеру.
Because I might just as well have heard footsteps, and felt my heart shattered into bits.	Ведь я же мог в этот миг услышать шаги, и у меня разорвалось бы сердце.
Even though the faintest rustle sent me hurrying to the door and, pressing an ear to the rough, cold wood, I listened so intently that I could hear my breathing, quick and hoarse like a dog's panting-even so there was an end; my heart hadn't split, and I knew I had another twenty-four hours' respite.	При малейшем шорохе я бросался к двери, приникал к ней ухом и в ужасе ждал, пока не догадывался, что слышу собственное свое дыхание, и пугался, что оно такое хриплое, как у запыхавшейся собаки, но все-таки сердце у меня не разрывалось, все-таки я мог еще прожить целые сутки.
Then all day there was my appeal to think about.	А днем меня преследовали мысли о помиловании.
I made the most of this idea, studying my effects so as to squeeze out the maximum of consolation.	Мне думается, что я извлек из них самое лучшее заключение. Я оценивал, насколько убедительно мое ходатайство, делал выводы из своих рассуждений.
Thus, I always began by assuming the worst; my appeal was dismissed.	Я всегда исходил из самого худшего: в помиловании мне отказано.
That meant, of course, I was to die.	"Ну что я, я умру".
Sooner than others, obviously.	Раньше, чем другие, - это несомненно.
"But," I reminded myself, "it's common knowledge that life isn't worth living, anyhow."	Но ведь всем известно, что жизнь не стоит того, чтобы цепляться за нее.
And, on a wide view, I could see that it makes little difference whether one dies at the age of thirty or threescore and ten-since, in either case, other men and women will continue living, the world will go on as before.	В сущности, не имеет большого значения, умрешь ли ты в тридцать или в семьдесят лет, - в обоих случаях другие-то люди, мужчины и женщины, будут жить, и так идет уже многие тысячелетия.
Also, whether I died now or forty years hence, this business of dying had to be got through, inevitably.	Все, в общем, ясно. Я умру - именно я, теперь или через двадцать лет.
Still, somehow this line of thought wasn't as consoling as it should have been; the idea of all those years of life in hand was a galling reminder!	Но всегда, к смущению моему, меня охватывала яростная вспышка радости при мысли о возможности прожить еще двадцать лет.
However, I could argue myself out of it, by picturing what would have been my feelings when my term was up, and death had cornered me.	Оставалось только подавить этот порыв, представив себе, что за мысли были бы у меня через двадцать лет, когда мне все-таки пришлось бы умереть.
Once you're up against it, the precise manner of your death has obviously small importance.	Раз уж приходится умереть, то, очевидно, не имеет большого значения, когда и как ты умрешь.
Therefore-but it was hard not to lose the thread of the argument leading up to that "therefore"-I should be prepared to face the dismissal of my appeal.	А следовательно (помни, какой вывод влечет за собою это слово!), следовательно, я должен примириться с тем, что мне откажут в помиловании.
At this stage, but only at this stage, I had, so to speak, the right, and accordingly I gave myself leave, to consider the other alternative; that my appeal was successful.	И с этой минуты, только с этой минуты я, так сказать, имел право, давал себе разрешение перейти к другой гипотезе: меня помилуют.

And then the trouble was to calm down that sudden rush of joy racing through my body and even bringing tears to my eyes.	Как трудно было укротить бурный ток крови, пробегавший тогда в жилах, разливавшийся по всему телу, нелепую радость, от которой у меня темнело в глазах.
But it was up to me to bring my nerves to heel and steady my mind; for, even in considering this possibility, I had to keep some order in my thoughts, so as to make my consolations, as regards the first alternative, more plausible.	Приходилось заглушать этот крик души, стараться образумить себя. При этой гипотезе надо было дать волю естественным чувствам, чтобы стало более весомым мое смирение при ином предположении.
When I'd succeeded, I had earned a good hour's peace of mind; and that, anyhow, was something.	Если мне удавалось побороть себя, я обретал целый час спокойствия. Все-таки выигрыш!
It was at one of these moments that I refused once again to see the chaplain.	Именно в такую минуту я и отказался принять священника.
I was lying down and could mark the summer evening coming on by a soft golden glow spreading across the sky.	Я лежал на койке и смотрел в оконце, угадывая приближение летнего вечера по бледнеющей синеве неба.
I had just turned down my appeal, and felt my blood circulating with slow, steady throbs.	Перед этим мне удалось убедить себя, что мое ходатайство о помиловании, несомненно, будет отклонено, и я чувствовал, как ровно течет у меня по жилам кровь.
No, I didn't want to see the chaplain. ...	Зачем мне был священник?
Then I did something I hadn't done for quite a while; I fell to thinking about Marie.	Впервые за долгий срок я вспомнил Мари.
She hadn't written for ages; probably, I surmised, she had grown tired of being the mistress of a man sentenced to death.	Она уже давно перестала мне писать. В тот вечер я, поразмыслив, решил, что ей, вероятно, надоело считаться возлюбленной убийцы, приговоренного к смертной казни.
Or she might be ill, or dead.	Мне пришла также мысль, что, быть может, она больна или даже умерла.
After all, such things happen.	Это могло случиться.
How could I have known about it, since, apart from our two bodies, separated now, there was no link between us, nothing to remind us of each other?	Но как мне знать об этом? Ведь теперь, когда физически мы были разъединены, ничто нас не связывало и не влекло друг к другу.
Supposing she were dead, her memory would mean nothing; I couldn't feel an interest in a dead girl.	Воспоминания о Мари стали для меня безразличны. Мертвая - она не интересовала меня.
This seemed to me quite normal; just as I realized people would soon forget me once I was dead. I couldn't even say that this was hard to stomach; really, there's no idea to which one doesn't get acclimatized in time.	Я находил это нормальным, так же как считал вполне понятным, что люди забудут меня после моей смерти. Зачем тогда я буду им нужен? Не могу сказать, что такая мысль была горька для меня.
My thoughts had reached this point when the chaplain walked in, unannounced.	И как раз в эту минуту вошел священник.
I couldn't help giving a start on seeing him.	Я вздрогнул, увидев его.
He noticed this evidently, as he promptly told me not to be alarmed.	Он это заметил и попросил меня не пугаться.

I reminded him that usually his visits were at another hour, and for a pretty grim occasion.	Я сказал, что обычно он приходит в другие часы.
This, he replied, was just a friendly visit; it had no concern with my appeal, about which he knew nothing.	Он ответил, что зашел просто так, по-дружески, и его посещение нисколько не связано с моим ходатайством о помиловании: он ничего не знает о судьбе прошения.
Then he sat down on my bed, asking me to sit beside him.	Усевшись на мою койку, он предложил мне сесть возле него.
I refused-not because I had anything against him; he seemed a mild, amiable man.	Я отказался. Однако мне понравился его кроткий вид.
He remained quite still at first, his arms resting on his knees, his eyes fixed on his hands.	Довольно долго он сидел молча и, опершись локтями о колени, понурившись, смотрел на свои руки.
They were slender but sinewy hands, which made me think of two nimble little animals.	Руки у него были топкие и мускулистые, напоминавшие проворных зверьков.
Then he gently rubbed them together.	Он медленно потирал их.
He stayed so long in the same position that for a while I almost forgot he was there.	Потом замер, все так же понурив голову, и долго сидел неподвижно. На минуту я даже забыл о нем.
All of a sudden he jerked his head up and looked me in the eyes.	Но вдруг он вскинул голову и посмотрел мне в лицо.
"Why," he asked, "don't you let me come to see you?"	- Почему вы отказываетесь принимать меня, когда я прихожу? - спросил он.
I explained that I didn't believe in God.	На это я ответил, что не верю в бога.
"Are you really so sure of that?"	Он осведомился, убежден ли я в своем неверии.
I said I saw no point in troubling my head about the matter; whether I believed or didn't was, to my mind, a question of so little importance.	И я сказал, что мне нечего и спрашивать себя об этом: вопрос о боге не имеет для меня никакого значения.
He then leaned back against the wall, laying his hands flat on his thighs.	Он откинулся назад и, прислонившись к стене, положил руки на колени.
Almost without seeming to address me, he remarked that he'd often noticed one fancies one is quite sure about something, when in point of fact one isn't.	С таким видом, как будто он и не обращается ко мне, он заметил, что иногда люди считают себя неверующими, а в действительности это совсем не так.
When I said nothing, he looked at me again, and asked:	Я промолчал. Он посмотрел на меня и спросил:
"Don't you agree?"	- Что вы об этом думаете?
I said that seemed quite possible.	Я ответил, что это вполне возможно.
But, though I mightn't be so sure about what interested me, I was absolutely sure about what didn't interest me.	Во ВСЯКОМ случае, со мной дело обстоит следующим образом: я, может быть, не всегда уверен в том, что именно меня интересует, но совершенно уверен в том, что не представляет для меня никакого интереса.
And the question he had raised didn't interest me at all.	И как раз то, о чем он говорит, меня совершенно не интересует.

He looked away and, without altering his posture, asked if it was because I felt utterly desperate that I spoke like this.	Он отвел глаза в сторону и, не меняя позы, спросил, не говорю ли я так от безмерного отчаяния.
I explained that it wasn't despair I felt, but fear-which was natural enough.	На это последовал ответ, что я не впал в отчаяние - мне только страшно, но ведь это вполне естественно.
"In that case," he said firmly, "God can help you. All the men I've seen in your position turned to Him in their time of trouble."	- Господь поможет вам, - отозвался он. - Мне известно, что все, кто были в таком же положении, как вы, обращались к богу.
Obviously, I replied, they were at liberty to do so, if they felt like it.	Я признал, что это их право. А кроме того, у них, значит, было на это время.
I, however, didn't want to be helped, and I hadn't time to work up interest for something that didn't interest me.	Но я вовсе не ищу ничьей помощи, да у меня и времени недостанет - я просто не успел бы заинтересоваться тем вопросом, который меня никогда не интересовал.
He fluttered his hands fretfully; then, sitting up, smoothed out his cassock.	Он раздраженно махнул рукой, но сейчас же выпрямился и поправил складки своей сутаны.
When this was done he began talking again, addressing me as "my friend." It wasn't because I'd been condemned to death, he said, that he spoke to me in this way. In his opinion every man on the earth was under sentence of death.	Закончив прихорашиваться, он обратился ко мне, назвав меня при этом "брат мой", и сказал, что если он говорит со мной о боге, то вовсе не потому, что я приговорен к смерти; по его мнению, мы все приговорены к смерти.
There, I interrupted him; that wasn't the same thing, I pointed out, and, what's more, could be no consolation.	Но я прервал его, сказав, что это совсем не одно и то же и, уж во всяком случае, всеобщая обреченность не может служить для меня утешением.
He nodded. "Maybe. Still, if you don't die soon, you'll die one day.	- Конечно, - согласился он. - Но если ВЫ и не умрете сегодня, то все равно умрете, только позднее.
And then the same question will arise.	И тогда возникнет тот же вопрос.
How will you face that terrible, final hour?"	Как вы подойдете к столь ужасному испытанию?
I replied that I'd face it exactly as I was facing it now.	Я ответил, что подойду совершенно так же, как сейчас.
Thereat he stood up, and looked me straight in the eyes.	Он встал при этих моих словах и посмотрел мне в глаза.
It was a trick I knew well.	Такую игру я хорошо знал.
I used to amuse myself trying it on Emmanuel and C?leste, and nine times out of ten they'd look away uncomfortably.	Я нередко забавлялся ею с Эмманюэлем или Селестом, и обычно они первые отводили взгляд.
I could see the chaplain was an old hand at it, as his gaze never faltered.	Священник, как видно, тоже был натренирован в этой игре: он, не моргая, смотрел на меня.
And his voice was quite steady when he said:	И голос у него не задрожал, когда он сказал мне:
"Have you no hope at all?	- Неужели у вас нет никакой надежды?
Do you really think that when you die you die outright, and nothing remains?"	Неужели вы думаете, что умрете весь?

I said: "Yes."	- Да, - ответил я.
He dropped his eyes and sat down again.	Тогда он опустил голову и снова сел.
He was truly sorry for me, he said.	Он сказал, что ему жаль меня.
It must make life unbearable for a man, to think as I did.	Он считает, что такая мысль нестерпима для человека.
The priest was beginning to bore me, and, resting a shoulder on the wall, just beneath the little skylight, I looked away.	Но я чувствовал только то, что он начинает мне надоедать. Я в свою очередь отвернулся от него, отошел к окошку и встал под ним, прислонившись плечом к стене.
Though I didn't trouble much to follow what he said, I gathered he was questioning me again.	Не очень-то прислушиваясь к его словам, я все-таки заметил, что он опять принялся вопрошать меня.
Presently his tone became agitated, urgent, and, as I realized that he was genuinely distressed, I began to pay more attention.	Он говорил тревожно, настойчиво. Я понял, что он взволнован, и стал тогда слушать более внимательно.
He said he felt convinced my appeal would succeed, but I was saddled with a load of guilt, of which I must get rid.	Он выразил уверенность, что мое прошение о помиловании будет удовлетворено, но ведь я несу бремя великого греха, и мне необходимо сбросить эту ношу.
In his view man's justice was a vain thing; only God's justice mattered.	По его мнению, суд человеческий - ничто, а суд божий - все.
I pointed out that the former had condemned me.	Я заметил, что именно суд человеческий вынес мне смертный приговор.
Yes, he agreed, but it hadn't absolved me from my sin.	Но священник ответил, что сей суд не смыл греха с моей совести.
I told him that I wasn't conscious of any "sin"; all I knew was that I'd been guilty of a criminal offense.	Я сказал, что о грехах на суде речи не было. Мне только объявили, что я преступник.
Well, I was paying the penalty of that offense, and no one had the right to expect anything more of me.	И, как преступник, я расплачиваюсь за свое преступление, а больше от меня требовать нечего.
Just then he got up again, and it struck me that if he wanted to move in this tiny cell, almost the only choice lay between standing up and sitting down.	Он снова встал, и я тогда подумал: хочет подвигаться, но в такой тесноте выбора нет - или сиди, или стой.
I was staring at the floor.	Я стоял, уставившись в пол.
He took a single step toward me, and halted, as if he didn't dare to come nearer.	Духовник сделал шаг, как будто хотел подойти ко мне, и остановился в нерешительности.
Then he looked up through the bars at the sky.	Он смотрел на небо, видневшееся за решеткой окна.
"You're mistaken, my son," he said gravely. "There's more that might be required of you.	- Вы ошибаетесь, сын мой, - сказал он, - от вас можно потребовать больше.
And perhaps it will be required of you."	Может быть, с вас и потребуют.
"What do you mean?"	- А что именно?
"You might be asked to see ..."	- Могут потребовать, чтобы вы увидели.
"To see what?"	- Что я должен увидеть?

Slowly the priest gazed round my cell, and I was struck by the sadness of his voice when he replied:	Он посмотрел вокруг и ответил с глубокой и такой неожиданной усталостью в голосе:
"These stone walls, I know it only too well, are steeped in human suffering.	- Я знаю, эти камни источают скорбь.
I've never been able to look at them without a shudder.	Я никогда не мог смотреть на них без мучительной тоски.
And yet-believe me, I am speaking from the depths of my heart-I know that even the wretchedest amongst you have sometimes seen, taking form against that grayness, a divine face.	Но я знаю, сердцем знаю, что даже самые жалкие из вас видели, как во мраке темницы вставал перед ними лик божий.
It's that face you are asked to see."	Вот с вас и требует господь, чтобы вы увидели его.
This roused me a little.	Я немного взволновался.
I informed him that I'd been staring at those walls for months; there was nobody, nothing in the world, I knew better than I knew them.	Сказал, что уже много месяцев смотрю на эти стены. Нет ничего и никого на свете более знакомого для меня.
And once upon a time, perhaps, I used to try to see a face.	Может быть, когда-то, уже давно, я искал тут чей-то лик.
But it was a sun-gold face, lit up with desire-Marie's face.	Но он сиял как солнце, горел пламенем желания: это было лицо Мари.
I had no luck; I'd never seen it, and now I'd given up trying.	Напрасно я искал его. Теперь все кончено.
Indeed, I'd never seen anything "taking form," as he called it, against those gray walls.	И во всяком случае, я не видел ничего, что возникало бы из скорби, источаемой этими камнями.
The chaplain gazed at me with a sort of sadness.	Священник посмотрел на меня с какой-то печалью.
I now had my back to the wall and light was flowing over my forehead.	Я прислонился спиной к стене, и свет падал мне на лоб.
He muttered some words I didn't catch; then abruptly asked if he might kiss me.	Священник что-то сказал, я не расслышал слов, а потом он очень быстро спросил, можно ли ему обнять меня.
I said, "No."	- Нет! - ответил я.
Then he turned, came up to the wall, and slowly drew his hand along it.	Он повернулся и, подойдя к стене, медленно провел по ней ладонью.
"Do you really love these earthly things so very much?" he asked in a low voice.	- Неужели вы так любите эту землю? - сказал он вполголоса.
I made no reply.	Я ничего не ответил.
For quite a while he kept his eyes averted.	Довольно долго он стоял лицом к стене.
His presence was getting more and more irksome, and I was on the point of telling him to go, and leave me in peace, when all of a sudden he swung round on me, and burst out passionately:	Его присутствие было мне тягостно, раздражало меня. Я хотел было сказать ему, чтобы он ушел, оставил меня в покое, но вдруг он повернулся ко мне и как-то исступленно воскликнул:
"No! No! I refuse to believe it.	- Нет, я не могу этому поверить!

I'm sure you've often wished there was an afterlife."	Я убежден, что вам случалось желать вечной жизни.
Of course I had, I told him. Everybody has that wish at times. But that had no more importance than wishing to be rich, or to swim very fast, or to have a better-shaped mouth.	Я ответил, что, разумеется, случалось, но в таком желании столько же смысла, сколько в желании вдруг разбогатеть, или плавать очень быстро, или стать красавцем.
It was in the same order of things.	Все это мечтания одного порядка.
I was going on in the same vein, when he cut in with a question. How did I picture the life after the grave?	Но священник остановил меня: ему вздумалось узнать, какой я представляю себе загробную жизнь.
I fairly bawled out at him:	Тогда я крикнул ему:
"A life in which I can remember this life on earth. That's all I want of it."	- Такой, чтобы в ней я мог вспоминать земную жизнь!
And in the same breath I told him I'd had enough of his company.	И тотчас я сказал, что с меня хватит этих разговоров.
But, apparently, he had more to say on the subject of God. I went close up to him and made a last attempt to explain that I'd very little time left, and I wasn't going to waste it on God.	Он еще хотел было потолковать о боге, но я подошел к нему и в последний раз попытался объяснить, что у меня осталось очень мало времени и я не желаю тратить его на бога.
Then he tried to change the subject by asking me why I hadn't once addressed him as "Father," seeing that he was a priest.	Он попробовал переменить тему разговора -спросил, почему я называю его "господин кюре", а не "отец мой".
That irritated me still more, and I told him he wasn't my father; quite the contrary, he was on the others' side.	У меня не выдержали нервы, я ответил, что он не мой отец, он в другом лагере.
"No, no, my son," he said, laying his hand on my shoulder. "I'm on your side, though you don't realize it-because your heart is hardened.	- Нет, сын мой, - сказал он, положив мне руку на плечо. - Я с вами, с вами. Но вы не видите этого, потому что у вас слепое сердце.
But I shall pray for you."	Я буду молиться за вас.
Then, I don't know how it was, but something seemed to break inside me, and I started yelling at the top of my voice.	И тогда, не знаю почему, у меня что-то оборвалось внутри.
I hurled insults at him, I told him not to waste his rotten prayers on me; it was better to burn than to disappear.	Я заорал во все горло, стал оскорблять его, я требовал, чтобы он не смел за меня молиться.
I'd taken him by the neckband of his cassock, and, in a sort of ecstasy of joy and rage, I poured out on him all the thoughts that had been simmering in my brain.	Я схватил его за ворот. В порывах негодования и злобной радости я изливал на него то, что всколыхнулось на дне души моей.
He seemed so cocksure, you see.	Как он уверен в своих небесах! Скажите на милость!
And yet none of his certainties was worth one strand of a woman's hair.	А ведь все небесные блаженства не стоят одного-единственного волоска женщины.
Living as he did, like a corpse, he couldn't even be sure of being alive.	Он даже не может считать себя живым, потому что он живой мертвец.
It might look as if my hands were empty.	У меня вот как будто нет ничего за душой.

Actually, I was sure of myself, sure about everything, far surer than he; sure of my present life and of the death that was coming.	Но я-то хоть уверен в себе, во всем уверен, куда больше, чем он, - уверен, что я еще живу и что скоро придет ко мне смерть.
That, no doubt, was all I had; but at least that certainty was something I could get my teeth into-just as it had got its teeth into me.	Да, вот только в этом я и уверен. Но по крайней мере я знаю, что это реальная истина, и не бегу от нее.
I'd been right, I was still right, I was always right.	Я был прав, и сейчас я прав и всегда был прав.
I'd passed my life in a certain way, and I might have passed it in a different way, if I'd felt like it.	Я жил так, а не иначе, хотя и мог бы жить иначе.
I'd acted thus, and I hadn't acted otherwise; I hadn't done x, whereas I had done y or z.	Одного я не делал, а другое делал. И раз я делал это другое, то не мог делать первое.
And what did that mean?	Ну что из этого?
That, all the time, I'd been waiting for this present moment, for that dawn, tomorrow's or another day's, which was to justify me.	Я словно жил в ожидании той минуты бледного рассвета, когда окажется, что я прав.
Nothing, nothing had the least importance and I knew quite well why.	Ничто, ничто не имело значения, и я хорошо знал почему.
He, too, knew why.	И он, этот священник, тоже знал почему.
From the dark horizon of my future a sort of slow, persistent breeze had been blowing toward me, all my life long, from the years that were to come. And on its way that breeze had leveled out all the ideas that people tried to foist on me in the equally unreal years I then was living through.	Из бездны моего будущего в течение всей моей нелепой жизни подымалось ко мне сквозь еще не наставшие годы дыхание мрака, оно все уравнивало на своем пути, все доступное мне в моей жизни, такой ненастоящей, такой призрачной жизни.
What difference could they make to me, the deaths of others, or a mother's love, or his God; or the way a man decides to live, the fate he thinks he chooses, since one and the same fate was bound to "choose" not only me but thousands of millions of privileged people who, like him, called themselves my brothers.	Что мне смерть "наших ближних", материнская любовь, что мне бог, тот или иной образ жизни, который выбирают для себя люди, судьбы, избранные ими, раз одна-единственная судьба должна была избрать меня самого, а вместе со мною и миллиарды других избранников, даже тех, кто именует себя, как господин кюре, моими братьями.
Surely, surely he must see that?	Понимает он это? Понимает?
Every man alive was privileged; there was only one class of men, the privileged class.	Все кругом - избранники. Все, все - избранники, но им тоже когда-нибудь вынесут приговор.
All alike would be condemned to die one day; his turn, too, would come like the others'.	И господину духовнику тоже вынесут приговор.
And what difference could it make if, after being charged with murder, he were executed because he didn't weep at his mother's funeral, since it all came to the same thing in the end?	Будут судить его за убийство, но пошлют на смертную казнь только за то, что он не плакал на похоронах матери. Что тут удивительного?
The same thing for Salamano's wife and for Salamano's dog.	Собака старика Саламано дорога ему была не меньше жены.
That little robot woman was as "guilty" as the girl from Paris who had married Masson, or as Marie, who wanted me to marry her.	Маленькая женщина-автомат была так же во всем виновата, как парижанка, на которой женился Массон, или как Мари, которой хотелось, чтобы я на ней женился.

What did it matter if Raymond was as much my pal as C?leste, who was a far worthier man?	Разве важно, что Раймон стал моим приятелем так же, как Селест, хотя Селест во сто раз лучше его?
What did it matter if at this very moment Marie was kissing a new boy friend?	Разве важно, что Мари целуется сейчас с каким-нибудь новым Мерсо?
As a condemned man himself, couldn't he grasp what I meant by that dark wind blowing from my future? ... I had been shouting so much that I'd lost my breath, and just then the jailers rushed in and started trying to release the chaplain from my grip. One of them made as if to strike me.	Да понимает ли господин кюре, этот благочестивый смертник, что из бездны моего будущего... Я задыхался, выкрикивая все это. Но священника уже вырвали из моих рук, и сторожа грозили мне.
The chaplain quietened them down, then gazed at me for a moment without speaking.	Он утихомирил их и с минуту молча смотрел на меня.
I could see tears in his eyes.	Глаза у него были полны слез.
Then he turned and left the cell.	Он отвернулся и вышел.
Once he'd gone, I felt calm again.	И тогда я сразу успокоился.
But all this excitement had exhausted me and I dropped heavily on to my sleeping plank.	Я изнемогал и без сил бросился на койку.
I must have had a longish sleep, for, when I woke, the stars were shining down on my face.	Должно быть, я заснул, потому что увидел над собою звезды, когда открыл глаза.
Sounds of the countryside came faintly in, and the cool night air, veined with smells' of earth and salt, fanned my cheeks.	До меня доносились такие мирные, деревенские звуки. Виски мои овевала ночная прохлада, напоенная запахами земли и моря.
The marvelous peace of the sleepbound summer night flooded through me like a tide.	Чудный покой тихой летней ночи хлынул в мою грудь, как волна прилива.
Then, just on the edge of daybreak, I heard a steamer's siren.	И в эту минуту где-то далеко во мраке завыли пароходные гудки.
People were starting on a voyage to a world which had ceased to concern me forever.	Они возвещали, что корабли отплывают в далекий мир, который был мне теперь (и уже навсегда) безразличен.
Almost for the first time in many months I thought of my mother.	Впервые за долгий срок я подумал о маме.
And now, it seemed to me, I understood why at her life's end she had taken on a "fianc?"; why she'd played at making a fresh start.	Мне казалось, что я понимаю, почему она в конце жизни завела себе "жениха", почему она играла в возобновление жизни.
There, too, in that Home where lives were flickering out, the dusk came as a mournful solace.	Ведь там, вокруг богадельни, где угасали человеческие жизни, вечера тоже были подобны грустной передышке.
With death so near, Mother must have felt like someone on the brink of freedom, ready to start life all over again.	На пороге смерти мама, вероятно, испытывала чувство освобождения и готовности все пережить заново.
No one, no one in the world had any right to weep for her.	Никто, никто не имел права плакать над ней.
And I, too, felt ready to start life all over again.	И как она, я тоже чувствую готовность все пережить заново.

It was as if that great rush of anger had washed me clean, emptied me of hope, and, gazing up at the dark sky spangled with its signs and stars, for the first time, the first, I laid my heart open to the benign indifference of the universe.	Как будто недавнее мое бурное негодование очистило меня от всякой злобы, изгнало надежду и, взирая на это ночное небо, усеянное знаками и звездами, я в первый раз открыл свою душу ласковому равнодушию мира.
To feel it so like myself, indeed, so brotherly, made me realize that I'd been happy, and that I was happy still.	Я постиг, как он подобен мне, братски подобен, понял, что я был счастлив и все еще могу назвать себя счастливым.
For all to be accomplished, for me to feel less lonely, all that remained to hope was that on the day of my execution there should be a huge crowd of spectators and that they should greet me with howls of execration.	Для полного завершения моей судьбы, для того, чтобы я почувствовал себя менее одиноким, мне остается пожелать только одного: пусть в день моей казни соберется много зрителей и пусть они встретят меня криками ненависти.