Диверсантка (СИ)

На следующий день работы продолжились. Как только штык с неприятным скрежетом врезался во что-либо твёрдое, Шульц тут же оказывался рядом. Специальными метёлками и маленькой, будто детской лопаткой он освобождал находку от земли, осторожно извлекал и рассматривал со всех сторон. Но пока что удалось отыскать несколько ржавых гвоздей и полуистлевшую доску, обронённую когда-то строителями, недолго работавшими в башне. Всё это, понятно, не могло считаться памятниками седой старины.

Аспиранта тоже слегка смущало это обстоятельство - искать послали неведомо что. Ведь Вилигут не указал, какой предмет, или сооружение, или документ он увидел в прозрении. Назвал только координаты. Даже после того, как пришёл в себя, провидец не смог добавить ничего нового. При расспросах таращился и недоумённо пожимал плечами. Похоже, сам не помнил, что ему там привиделось.

Тем не менее, Кнобельсдорф настаивал на самых тщательных и энергичных поисках. Он беззаветно верил любой идее Вилигута, да к тому же сообщил об озарении Гиммлеру. Пути назад не было, теперь необходимо что-нибудь найти, и лучше такое, чтоб удивлённо ахнула вся Германия. А ещё лучше - ахнула восхищённо. Оставалось рыть землю если и не носом, то со всем старанием, просеять глину пополам с песком через мелкое сито в надежде выудить что-то сверхъестественное.

Однако выше упомянутый объект не торопился попадать в натруженные руки поисковиков. День походил за днём, солнце палило нещадно, дождей в ближайшее время не предвиделось. Копачи изнывали от жары, сухая земля клубилась пыльным облаком над раскопом, щекотала ноздри. Её смывал пот, оставляя на лицах неопрятные, грязные потёки. Котлован уже достигал в глубину двух метров, в длину и ширину около десяти метров, а улов оставался мизерным. Нашёлся наконечник стрелы, да пара сгнивших клинков, от которых сохранились лишь эфесы. Судя по всему, оружие было самое простое, для рядовых воинов. На могучий артефакт всё это никак не тянуло.

Шульц вызвал солдат с металлоискателем. Приехал грузовик из Айкхофа, из кузова вытащили громоздкую конструкцию, представляющую собой две тяжёлые индукционные катушки на двухметровой деревянной раме. От рамы тянулись провода к динамо-машине, работавшей от автомобильного двигателя. Раму приходилось таскать двоим солдатам, а третий шёл сзади, поглядывая на вольтметр. Нарушение индукционного баланса между передающей и принимающей катушкой отражалось колебаниями стрелки на приборе и дублировалось противным писком (перед началом поиска аппарат опробовали, закопав эфес одного из старинных мечей). Однако этих самых нарушений баланса не наблюдалось: металлоискатель молчал, и стрелка мёртво лежала на нулевой отметке.

Раздосадованный Шульц отпустил солдат, и подумывал уже распустить своих работников, когда тишину летнего дня, повисшую над котлованом, разорвал человеческий крик. На глазах изумлённой бригады, рабочий Уве Айзигер, недотёпа и разгильдяй, провалился под землю в прямом смысле слова. Вот он только что стоял рядом с крепышом Гансом, а вот уже и нет его. Лишь Ганс растерянно оглядывается по сторонам. Первой мыслью Шульца, успевшего изучить своих землекопов, была: подобное - провалиться на ровном месте - могло произойти только с Уве. Этот нескладный парень находил неприятности в самых неожиданных и неподходящих местах. И лишь несколькими мгновениями позже до аспиранта дошёл смысл произошедшего.

Все бросились к отверстию провала, зияющему в утоптанном грунте, посветили фонарями. Айзигер сидел в неширокой и не слишком-то глубокой щели, слегка присыпанный сухой землёй, и ошалело пялился вверх. Глаза его округлились от испуга, свет фонарей отражался в расширенных зрачках. Стенки щели, вернее даже сказать ниши, были ровными, словно обрезанными ножом. Здесь явно поработали когда-то инструментами. Но куда более интересным оказался предмет, что расположился рядом с провалившимся рабочим: внушительный осколок скальной породы, неведомо как здесь очутившийся, но здорово напоминающий постамент, разместился на ровной площадке грунта. На нём лежал кристалл величиной с футбольный мяч. Матовый, тёмный, многогранный.

Ничего похожего Вернеру Шульцу раньше видеть не доводилось.

Извлекли наверх сначала кристалл - с великими предосторожностями, чтобы не дай бог не уронить, не расколоть. Потом незадачливого копача. На свету кристалл оказался тёмно-фиолетовым, почти чёрным, совсем непрозрачным. Он не бликовал под солнечными лучами и не играл гранями, то есть, совершенно не отражал свет. Казалось, вбирал его в себя и сохранял где-то внутри, что более всего поразило Шульца. Находка явно не могла относиться к разряду обыкновенных, не походила на крупный кусок слюды или чего-то ещё в том же роде. Об этом говорило и хранилище, определённо искусственного происхождения, и то подобие постамента или алтаря, на котором лежал загадочный минерал. Немедленно был вызван Кнобельсдорф.

Кристалл отправили в замок. Вилигут отреагировал на находку странно - забормотал что-то о Граале и «камне света», но поглядеть на предмет поисков категорически отказался. Сказал, что артефакт может - ни много ни мало - лишить его дара провидения. И предложил передать минерал в Аненербе. Там, мол, достаточно специалистов разного профиля, дипломированных учёных. Пусть работают, изучают свойства неизвестного камня.

Так и сделали, заручившись предварительно одобрением Гиммлера. Рейхсфюрер строил собственные планы по поводу замка, и необычная находка пока что в них не вписывалась. Кристалл отправили на машине в Падерборн, а оттуда в ближайший филиал Аненербе в Билефельде. Филиал представлял собой двухэтажный корпус на окраине городка, окружённый рощами и прудами, с проложенными вокруг аллеями и клумбами. Стороннему наблюдателю он мог бы показаться пансионатом для людей среднего достатка или благоустроенным хостелом (3).

Для начала кристалл поместили в отдел индоевропейской истории. Специалисты отдела долго искали упоминание о странном камне в древних документах, рылись в архивах, спорили чуть не до драки, но к единому мнению прийти не смогли. Артефакт лежал на постаменте в зале - тусклый, тёмный, мёртвый. Вокруг него не затихали научные дебаты, брызгали слюной учёные мужи, исписывали неразборчивым почерком листы в блокнотах. Позже эти путаные записи ложились в отчёты строгими и чёткими машинописными строками, но ясности в предназначении камня не прибавлялось.

Неизвестно, как долго ещё историки строили бы свои догадки, но однажды кристалл попался на глаза любопытному геологу Бруно Шлезвигу. Нет, он слышал, конечно, что в институт привезли новую игрушку, и что у историков с нею, вроде, не очень-то получается, но видеть артефакт своими глазами ему раньше не доводилось. Пытливый ум Бруно попросту не мог пропустить чего-то неизвестного и таинственного, чтобы не попытаться расколоть очередной крепкий орешек. Покрутить «эту штуку» так и этак, попробовать на излом и на сжатие, разогреть до высокой температуры или потравить кислотой - не было для него большего наслаждения. Спроси кто-нибудь: «Дружище Бруно, зачем тебе всё это?», он только пожал бы плечами. Одно слово - учёный.

И сейчас, пробегая мимо, он приметил кристалл, одиноко лежащий на постаменте. В корпусе начался обед, все сотрудники пошли в столовую, располагавшуюся в отдельной пристройке. Только Шлезвиг туда не ходил, предпочитая перехватывать бутербродами и кофе в редкую свободную минуту. Вот ещё, тратить драгоценное время на приём пищи! При виде загадочного предмета учёный затормозил свой бег, и, оглянувшись, приблизился к постаменту. Рядом никого не было, никто за ним не наблюдал. Бруно пригладил редкие волосёнки на глубокие залысины, его пухлое лицо недоучившегося гимназиста (что являлось полной обманкой - Бруно обладал обширными и глубокими знаниями в своей области) приняло независимое выражение. Будто он здесь совершенно ни при чём, просто мимо пробегал. Пухлые губки сложились бантиком. А следом, недолго думая, учёный схватил «камень преткновения» в охапку и потащил в свою лабораторию.

Отдел прикладной геологии располагался в левом крыле корпуса. Здесь, на первом этаже, у Бруно имелась своя лаборатория, где хранились все необходимые инструменты для работы с минералами. Для начала он попытался отбить от кристалла маленький кусочек, чтобы рассмотреть в микроскоп. Однако из этого ничего не получилось - в результате упорных трудов откололся уголок геологического молотка, без труда крошащего самые твёрдые породы. Пока исследователь раздумывал, не применить ли ему паяльную лампу или крепкую кислоту, случилось неожиданное - кристалл ожил.

Видимых причин для этого не наблюдалось, минерал просто лежал на верстаке, как вдруг кусок породы, мгновение назад холодный и мёртвый, налился глубоким, синим свечением. На гранях засверкали острые голубые лучики чистейшего спектрального цвета. Бруно зачаровано смотрел на невиданное зрелище. В следующее мгновение яркий голубой луч сорвался с грани кристалла и стрельнул в потолок. А секундой позже в потолке образовался внушительный пролом, а наверху громыхнул нешуточной силы взрыв.

Здание основательно тряхнуло, из окон со звоном вылетели стёкла, а инструменты и образцы с верстака посыпались на пол. Самого исследователя изрядно припорошило известковой крошкой и нешуточно оглушило. Но ещё большим оказался эффект неожиданности, Шлезвиг стоял столбом в облаке пыли, силясь сообразить, что же произошло? На втором этаже, прямо над ним располагался отдел препарирования растений: сплошь гербарии да горы справочников и таблиц. Взрываться там было совершенно не чему. Как такое получилось? Никакого другого объяснения, кроме того, что кристалл самопроизвольно выбросил поток энергии, не находилось...

В здании уже визжала сирена тревоги, в коридорах громыхали сапоги пожарных и спасателей. К счастью, учёных на этажах в момент происшествия не было по причине обеденного времени. Поэтому пострадавших не нашлось. Чего нельзя было сказать о лаборатории растениеводов: приборы в невеликом числе, что там находились, вышли из строя, а все гербарии, лабораторные журналы, справочники - всё выгорело дотла. Из крыши вынесло основательный фрагмент кровли, который рухнул на клумбу, погубив насаждения. Хорошо хоть, благодаря расторопности пожарных, не полыхнул весь корпус.

Впрочем, двое пострадавших всё же нашлись. Это был сам Бруно Шлезвиг, получивший контузию (Бруно, старина, ещё скажи спасибо, что потолок не рухнул тебе на голову, тогда контузией не отделался бы!) и рабочий Визе, оттяпавший себе палец рубанком. В подвальном помещении, как раз под лабораторией Бруно, располагалась столярная мастерская, и Визе решил пожертвовать обедом, чтобы доделать оконную раму в одну из комнат корпуса. Получалось, что когда грохнул взрыв, рука у мастера дрогнула, и рубанок срезал половину большого пальца на руке. Верещащего и обливающегося кровью плотника извлекли из подвала, он оказался единственным человеком, кому пришлось оказывать помощь.

Итог получился печальным. Шлезвига чуть было не обвинили в умышленной порче ценного имущества, или, на крайний случай, в преступной беспечности. Помогло заступничество дальнего родственника, занимавшего видный пост в НСДАП. Дело замяли, а любознательного геолога отправили искать железную руду в предгорьях Гарца. Над минералом ещё поломали голову, но ничего не добившись, поместили, в конце концов, в зал исторической славы отдела германской культуры и местного фольклора. Между якобы мечом Зигфрида и рогом, подобного тем, из которых пили хмельной мёд герои Асгарда.

Пробивая шурфы и собирая образцы породы в предгорьях Гарца, Бруно не раз вспоминал странный случай. Всё дело в том, что пытаясь доказать свою невиновность и восстанавливая картину происшествия, он опрашивал тех не многих сотрудников филиала, что могли претендовать на роль свидетелей. В том числе и Визе. Плотник утверждал, что травму он получил за секунду до сильного хлопка наверху, а не после, и тем более, не вследствие него. Как только резец отхватил палец, рабочий вскрикнул от боли, зажал обрубок, пытаясь остановить кровотечение, а уже после громыхнуло. Никто не придал тогда этому факту значения, но теперь выводы приходили на ум самые разные. Шлезвиг гнал от себя подобные мысли, но они возвращались вновь и вновь...

Примерно в то же время, кода двое из обслуги филиала в Билефельде укладывали минерал на специальный постамент, опасливо поглядывая на свою непростую ношу, и прикрывали его стеклянным колпаком, Катрин Зобель выбиралась из кресла. Глубокого кресла с высокой спинкой и удобными подлокотниками, в котором девочка могла находиться в полулёжа. Под обивкой находилось специальное свинцовое покрытие, только в спинке, на уровне затылка имелось отверстие, к которому была подведена рентгеновская пушка, испускавшая низкоэнергетическое излучение.

Осенью прошлого года, когда директору Нойеру была предоставлена возможность решать судьбу «Программы Л», он раздумывал не долго. Перешёл в донжон, приказал обслуге разыскать госпожу Циге. Старшая воспитательница зашла в кабинет шефа без стука, тихонько опустилась на стул у двери, никак не проявляя своего присутствия. Фройляйн знала себе цену, никто так хорошо не разбирался в характерах девочек, как она. Никто не проводил с ними столько времени.

Нойер в нескольких словах описал подчинённой, какая работа им предстоит. Закончив, поднял глаза и посмотрел на Циге в упор:

- Что скажешь, Марита? Кого посоветуешь?

- Катрин Зобель, - без запинки, не раздумывая ответствовала та.

- Можно выбрать девочку постарше. Кого-нибудь из тех, кто заканчивает второй год обучения...

- Если вам интересно моё мнение, господин директор, то - Зобель.

- Ты её так не любишь?

- Причём здесь любовь? - вопросом на вопрос ответила Циге. - Я в неё верю. Эта русская чертовски способная, схватывает всё на лету. Она прошла проверку, какая не выпадала ни одной другой воспитаннице, и мало кто из девочек справился бы в подобной ситуации. Если всё получится, она станет великой мастерицей своего дела. Враг будет трепетать при одном упоминании об этой бестии.

- А если не получится?

- Что ж, такова судьба. Найдём других. У нас тут много славянок.

- И возможно, им придётся сыграть в предстоящих войнах особую роль, - кивнул Нойер. - Именно поэтому мы не имеем права на ошибку. Но как объяснить девочке, что она никогда не станет взрослой женщиной? Не выйдет замуж, не родит ребёнка?..

- Не выдумывайте, Фридрих, она сама ещё ребёнок. Вопросы замужества и прочего её пока не волнуют. Нужно пользоваться моментом.

- Быть может, начать эксперимент без её ведома?

- Нет, использовать Катрин в тёмную не выйдет. Эта девчонка должна знать, на что идёт. В противном случае последствия непредсказуемы. Но мы её уговорим.

Катрин привели прямо из спортзала. Дыхание её ещё не полностью выровнялось, на щеках играл лёгкий румянец. Нойер смотрел на тоненькую фигурку и сомнения закрадывались в его душу. Слишком она маленькая, эта Зобель, худенькая, тщедушная прямо. В свои девять лет выглядит ещё младше - правилен ли выбор? С другой стороны, чем беззащитнее выглядит ребёнок, тем лучше для их целей. Если такое создание подойдёт к взрослому человеку, кому придёт в голову её проверять, изобличать в ней диверсантку? Катрин послушно стояла и ждала, когда с ней заговорят. Доверчиво смотрели большие серые глаза, под левым - маленькая трогательная родинка.

- К тебе есть разговор, серьёзный... - начал директор. Воспитательница Циге смотрела из-за его плеча. - У нас будет работать учёный, он сделал большое открытие. Очень важное для нашей будущей борьбы. И мы предлагаем тебе участие в этом секретном и очень ответственном деле...

Катрин слушала и не верила ушам. Её сделают карлицей?! Маленькой, ужасной, никому не интересной? А как же её мечты?! Ведь она хотела вырасти большой, стать красивой и сильной, как Валькирия. Надеть на голову рогатый шлем и взять в руки сияющий меч. Разить врага! А теперь - какой может быть меч? Вон карабин давали, так еле подняла. И все девчонки, значит, будут расти, взрослеть, становится женщинами, а она так и останется на всю жизнь маленькой?!

Слёзы обиды закипали на глазах.

- Это только кажется, что высокие и сильные могут больше, чем ты, - будто угадав её мысли неожиданно выступила из-за спины директора Циге. - Ты будешь незаметной, невесомой и легкокрылой как призрак. Ты проскользнёшь, просочишься в любую щель. Ты будешь появляться там, где тебя не ждут и разить врагов так, как этого не сумеет никто другой.

Женщина склонилась над Катрин:

- Пойми, девочка, ты тоже станешь взрослой, только тело твоё останется девичьим. Никто ничего не поймёт, никто не заподозрит, но в головке твоей созреет и будет работать, словно отлаженный часовой механизм, разум взрослого человека. Ты будешь взрослой, но по-своему! Мы их всех обманем! Ты ведь хочешь этого?

- Да, да! - потянулась к воспитательнице Катрин. - Я хочу... хочу вырасти!..

- И ты вырастешь! Но знать об этом будем только мы - я и господин директор. Ну, ещё тот учёный, который нам поможет. Отныне никаких контактов с другими девочками. Мы найдём тебе отдельную комнату. Ты будешь есть, спать, заниматься, мыться и тренироваться - всё отдельно. Ты станешь избранной! Валькирией, отмеченной великой миссией, тайным и самым страшным оружием Великой Германии! Ты хочешь быть Валькирией?!

- Да! Хочу!.. - выкрикнула Катрин, и слёзы наконец вырвались на свободу, потекли по щекам. Но это не было проявлением обиды или унижения. Чистая, сладкая влага восторга.

- Я знала! - Короткопалая ладонь вцепилась в худенькое плечо. - Ты станешь ею - самой великой, самой сильной, самой могущественной Валькирией, какую только видел свет! Мы поможем тебе в этом, девочка...

Так решилась судьба Кати Соболевой, мечтавшей стать красивой и сильной, и взять в руки меч. Никогда не суждено исполниться этим мечтам. И боже упаси, девочка, тебе влюбиться - когда время придёт - в какого-нибудь юношу. Никогда он не увидит в тебе женщину. Будешь ты всегда для него всего лишь ребёнком. А меч... меч тебе дадут, да такой, что только удержи.

Когда схлынула первая волна чувств, Катрин испугалась. Господин директор после беседы отпустил её с занятий, отдыхай, мол, сил набирайся перед великими свершениями. А мы со старшей воспитательницей, дескать, пока подготовим для тебя особые условия. Катрин обрадовалась, возвращаться к другим девочкам почему-то не хотелось. Но пошла не в свою комнату, а в гараж.

Необычное место для маленькой девочки, воспитанницы особой школы. Что ей там делать, среди железок, измазанных машинным маслом? Всё дело в том, что с недавнего времени у Катрин появился друг. И был это Франц, тот самый водитель, впервые привёзший девочку в Кнохенхюте. Отношения начались неожиданно: в гараже по какой-то причине не работал водопровод, и Франц попросил девочек принести воды для помывки авто. Просьбу свою водитель адресовал воспитанницам, работавшим на уборке двора. И среди них была Катрин.

Так она впервые оказалась в небольшом помещении, заставленном канистрами, банками со смазкой, запасными шинами и прочим автомобильным хламом. Посреди пола зияла ямой для ремонта машины, с ведущими вниз ступенями. Катрин понравился запах бензина и обилие шершавого, но такого надёжного и прочного металла вокруг. И сам Франц был надёжным, спокойным и уверенным, словно хорошо отлаженный германский автомобиль «Майбах».

Он объяснял любознательной девочке принцип работы двигателя внутреннего сгорания и то, как устроена ходовая часть. Чуть позже дошло до практических занятий - ученица увлечённо нарезала круги по внутреннему двору, прогазовывая мощным двигателем. Фройляйн Циге смотрела на тренировки благосклонно, диверсантке умение обращаться с легковой машиной в будущем может пригодиться.

Катрин, в свою очередь, рассказывала водителю об учёбе, читала на память большие фрагменты из «Песни о Нибелунгах», а то и спрашивала совета по своим детским, девчачьим вопросам. Франц всегда относился к таким вещам крайне серьёзно, отвечал то, что думал, и вообще, вёл себя с девочкой как с равной. Никогда не подчеркивал разницу в возрасте. И когда страх перед будущим одолел сердечко Катрин, она по привычке бросилась к единственному другу и советчику, рассказала ему всё как на духу.

А с кем ещё поговорить? Тереза приезжала всего однажды, через полгода после водворения Катрин в школу. Та ждала мачеху, единственного близкого человека. Столько хотелось рассказать, стольким поделиться! Но когда она, наконец, приехала, неожиданно выяснилось, что говорить, в сущности, не о чем. Слова не складывались в предложения, рассыпались горохом, мысли упорхнули из головы, словно испуганные птицы. Посидели молча, и Тереза уехала, а больше и не приезжала. Поэтому Катрин всё рассказала Францу. Ей даже не пришло в голову, что программа секретная - ведь Франц свой! Он работает в замке, носит на груди тот же значок, что и у мачехи, и вообще...

Водитель внимательно слушал маленькую подружку. Внутри у него всё закипало. Он верил в великое будущее Германии, позови фюрер, первым бы бросил баранку и взял в руки оружие. Пошёл бы на фронт, или к станку, да в любое место, куда позовёт партия! Но причём здесь дети?! Зачем им-то жизнь ломать, лишать детства, смолоду ковать из девчушек холодных и безжалостных убийц?! Франц не забыл игры с гранатой, неодобрительно относился к учебным стрельбам. Если так уж необходимы девушки на фронте, используйте их в качестве медиков, связисток, да мало ли ещё где! Зачем приучать к крови, если первое предназначение женщины - рожать детей?!

Катрин, выплакавшись, ушла, а Франц направился прямиком к директору. Господин Нойер принял водителя, он никогда не отказывал сотрудникам. Франц обрушился на начальника с путанной, но горячей и искренней речью о предназначении девочек вообще, о судьбе Катрин Зобель в частности, а закончил мольбой - не губите маленькую русскую! Дайте прожить ей свою жизнь, не лишайте женского счастья!..

Директор слушал, постукивая карандашом по столешнице, чуть кивал в такт словам.

- Если вы закончили, Франц, то свободны. Я разберусь в вопросе и подумаю, что можно сделать для Зобель.

Лишь дверь за водителем затворилась, Нойер набрал телефонный номер, намертво врезавшийся в память. Господин Клюге был немедленно поставлен в известность о произошедшей утечке информации.

- Не стоит беспокоиться, герр директор, - уверенно прожурчал голос в трубке. - Я пришлю своих людей, а для вас - нового водителя. Он не будет задавать вопросов. Вообще никаких.

Тем же вечером приехали люди из окружного СС. Без шума посадили Франца в автомобиль, больше его никто не видел. Вместо него остался другой человек, Фердинанд. Он был немым и ни с кем не общался. Катрин попыталась узнать у госпожи Циге, где старый водитель, но та лишь удивлённо выгнула выщипанную бровь:

- Зачем тебе? Это распоряжение господина директора. Наверное, у Франца закончился срок службы, и он отправился домой, к родным...

Но Катрин уже умела улавливать фальшь в голосе. Ночью она плохо спала, всё думала, правильно ли поступила, рассказав так много другу? Не навредит ли ему этим? И вот теперь оказывается, что его больше в нет замке. Оправдались самые худшие её опасения. К родственникам поехал, как же... Или с родственниками вместе - в концлагерь.

Сейчас, выбираясь из глубоко кресла под неумолчный лепет профессора Бертольда, несущего как всегда какую-то научную околесицу, она неожиданно вспомнила утраченного друга. Но как-то вскользь, без прежней горечи. Голова кружилась, и во рту появился противный металлический привкус. Быстрее бы добраться до постели и прилечь, обняв любимого медвежонка с испачканным ушком. Раньше, пока её не отселили от Адель Урсо, она немного стеснялась соседки. Скажет: вот, мол, дурочка, всё в игрушки играет. Зато теперь никто не мешал.

Милый медвежонок, я иду к тебе!

Только о папе Катрин почему-то вспоминала всё реже...

(1) - К. М. Вилигут - немецкий оккультист и бригадефюрер СС, заметно повлиявший на мистические воззрения Третьего рейха.

(2) - Манфред фон Кнобельсдорф - комендант замка Вевельсбург, главной оккультной цитадели СС, оберштурмбанфюрер СС.

(3) - хостел - система размещения людей в Европе, заключающаяся в предоставлении постояльцам спальных мест без дополнительных удобств.

Глава 5

1938 год. Северный Шварцвальд, Германия

Катрин придирчиво рассматривала себя в зеркале. Действительно, за прошедшие годы она ничуть не изменилась. Внешне, во всяком случае. Те же смешные косички, огромные серые глазищи, слегка оттопыренные уши. И фигурка та же: худенькие плечики, тоненькие ручки и ножки, рост - от горшка два вершка. Одёжка - ситцевое платьице и нитяные чулки. Маленькая девочка восьми лет от роду. Не обманул профессор, провёл-таки свою программу на все сто.

После начала подготовки Катрин поселили в верхнем ярусе северной башни. Уютная комнатка на одного человека, шторы на окнах, полка с книгами. И ещё можно заказать какую захочешь в библиотеке через Ирму. Так звали приставленную служанку. Она приносила еду, убиралась в комнате, через неё можно было передать любую просьбу госпоже Циге или директору. Выглядела Ирма молодой, наверное, немного за двадцать, но девушка постоянно молчала. Только кивала. Памятуя историю с Францем, Катрин подозревала, что она тоже немая. Но так было даже удобнее.

Этажом ниже Бертольд смонтировал свою аппаратуру. Для занятий же выделили специальное помещение рядом с жилой комнатой. Теперь преподаватели сами приходили к воспитаннице. Были те, которых она знала раньше, но появились и другие - суровые мужчины с военной выправкой. И предметы они преподавали соответствующие: взрывное дело, радиодело, шифры, способы уничтожения объектов. Потом добавились ориентирование на местности, способы маскировки и скрытого передвижения. Это всё уже за пределами замка, в лесу. Учил поджарый и вёрткий Густав, двигавшийся замедленно и пластично как змея, но в любой миг готовый сорваться в стремительный бросок атаки. Ни дать ни взять - кобра, вставшая на хвост. Только что не шипел, не пугал, сразу действовал. А ещё он умел быть незаметным, словно тень в безлунную ночь. Вот так, на пустом месте. Вроде стоит в уголке, а вроде его и нет.

- Человека делает видимым страх, мысли о том, что на него смотрят, - поучал он. - Отрешись от мыслей, стань бездумной, бестелесной, лёгкой, как дуновение ветерка...

Катрин старалась, со временем у неё начало получаться.

Ещё Густав проводил упражнения по стрельбе, учил метать предметы в цель - ножи, заточенные гвозди, звёздочки. Да хоть вилку или любую обыкновенную железку, лишь бы она имела небольшой размер и хотя бы один острый край, то есть могла втыкаться. В тело врага.

По-прежнему много уделялось внимания языку. Приходила Инесса, они много болтали, хотя тренировать живую разговорную речь было бы интереснее в группе. Но и в индивидуальной подготовке нашлись свои плюсы. Вот Инесса говорит с ней на литературном русском языке, как могла бы разговаривать студентка университета, а вот неожиданно переходит на южнорусский говор с мягким «г», а вот на волжский, окающий. Катрин должна была сходу подхватывать, перестраивать речевые обороты, интонации. Всё это походило на игру. Было довольно весело.

Ну и конечно, инструктор Ло. Физподготовка теперь проходила дважды в день: два часа утром, до общего подъёма и завтрака, и три часа вечером, во время вечерних чтений и свободного времени для остальных. Желтолицый преподаватель мучил ученицу упражнениями на гибкость и выносливость, заставлял оставаться в одной позе - сидя, лёжа, стоя - по несколько часу кряду. Задерживать дыхание: вначале ненадолго, на сколько сможет, потом дольше, потом на пределе сил, «через не могу». Постепенно время в бездыханном состоянии стало доходить до десяти минут и более, но Катрин уже переносила асфиксию гораздо легче.

Проводил он занятия и на свежем воздухе, в лесу близ Кнохенхюте. Особенно поздней осенью и зимой. В рубашке и лёгких брючках Катрин погружалась в ледяную воду и принималась дышать специальным образом, выполняя при этом упражнения, показанные инструктором Ло. Мысленно гнала кровь и прану - животворящую энергию - по сосудам и энергетическим каналам тела. Вызывала микроскопические сокращения мышц, не видимые глазом, но дающие тепло. Такие методики давали возможность не замерзать в воде, в снегу, в сыром овраге. Задания на бессонницу, беззвучие, бездействие. Голодание...

После практических занятий Ло доставал красочные атласы с изображением человека. Особое внимание обращал на ладони, предплечья, лодыжки, шею и голову - открытые, доступные участки тела. Показывал точки, раскрашенные в разные цвета. Потом нужно было найти эти места на себе или отлично выполненном манекене, мало отличимом от настоящего человека. Со временем Катрин научилась попадать в нужную точку на теле не глядя, одним лёгким касанием.

Плюс через день сеанс у профессора Бертольда. Поначалу что-то у него там не ладилось. В кресле Катрин проводила времени мало, зато говорил учёный много. Всё лопотал и лопотал какую-то научную дребедень, из которой Катрин ровным счётом ничего не понимала. Но привыкла, журчание непонятных слов даже как-то успокаивало. Позже сеансы удлинились, а учёный теперь больше помалкивал.

Она уже привыкла к размеренному, чётко расписанному течению жизни, к своему новому положению, но иногда случалось неприятное. Порой Катрин видела остальных девчонок. Издали, из окна своей комнаты, когда те выходили на общие построения. С замиранием сердца вглядывалась она в знакомые лица, отмечала с неприятным удивлением, как вытянулась и похорошела Адель Урсо. Прямо настоящей барышней стала. А у Ханны Куна неожиданно обнаружилась самая настоящая женская грудь. И другие девочки, с которыми она начинала - подросли, округлились в положенных местах, выглядели крепкими и ловкими. Повзрослевшими. А она...

В такие минуты смертная тоска одолевала Катрин. Ну почему так?! Почему им всё это дано - щедро, с горкой, от Бога, а она - замухрышка, недомерок, некое бесполое существо, которое и девочкой-то можно назвать только из-за косичек?..

«Ты хочешь стать Валькирией?» - «Да!» - «Ты станешь ею! Самой могучей, беспощадной и великой Валькирией, какую только видел свет!»

Катрин перетерпела, запретила себе подходить к окну и глазеть во двор. Во время построений садилась за стол, впивалась глазами в топографические карты или принималась разбирать и чистить пистолет. Лишь одна мысль успокаивала - она особенная. Она сильнее и хитрее их всех, её превосходство скрыто под непроницаемой личиной фальшивой детскости. И она ещё своё возьмёт...

Так пролетели два года. Катрин не покидала замка (за исключением занятий на местности, понятно), редко выходила из своей комнаты. Система сохранения тайны воспитанницы Зобель - индивидуальные занятия, полная изоляция, исключение возможности встречи с другими ученицами - действовала. Однако от случайностей никто не застрахован. Однажды, возвращаясь с утреннего кросса, Катрин случайно чуть не столкнулась с одной из девчонок лицом к лицу. Та появилась во дворе в неурочное время, спешила к открытию лавки для покупки какой-то мелочи.

Нойер ставил сохранение тайны эксперимента первостепенным условием и вскоре господин директор зашёл к Катрин после обеда.

- Профессор Бертольд утверждает, что изменения в твоём организме устойчивы, - проговорил он. - Сеансы больше не потребуются. Тебе нужно переехать на новое место жительства, девочка. Мы переправим тебя во Франкфурт-на-Майне, к надёжным людям. Программу Кнохенхюте ты в целом освоила, пришло время изучать другие премудрости. Да и ты не должна расти букой, общение со сверстниками - теми, которых ты будешь считать таковыми по легенде, - просто необходимо. Пора пожить в нормальной семье, выходить в город. Продолжишь школьные занятия, для всех это будет будто бы обычная школа, но сама понимаешь, предметы там будут необычные. Имя тебе оставим прежнее - Катрин, так проще. Фамилию же дадим новую - Шнайдер. Бумаги уже подготовлены и в полном порядке. Твоя новая семья не узнает о тебе правды, им просто скажут, что так, мол, надо, девочка поживёт у вас.

- Хорошо, - послушно кивнула Катрин. Шнайдер, так Шнайдер.

- С собой ничего брать не нужно, только оденься потеплее.

- А его взять можно? - встрепенулась девочка, прижимая к груди забавного медвежонка с припачканным ушком.

- Его - можно. И ещё, теперь у тебя будет оперативный псевдоним. На связь с тобой могут выйти люди, они будут знать только псевдо. Как хочешь называться?

- Гондукк, - без колебаний ответила Катрин.

- Волчица, имя самой дерзкой и своевольной валькирии, - усмехнулся Нойер. И неожиданно добавил: - И самой одинокой. Что ж, в добрый путь. Я верю в тебя, агент Гондукк.

Морозным зимним вечером немой водитель Фердинанд вывез закутанную до бровей Катрин из замка Кнохенхюте. Провёз по мосту по-над замёрзшим рвом, вырулил на дорогу, петляющую по заросшим пихтой предгорьям, и умчал прочь. Никто из девушек не обратил внимания на чей-то поздний отъезд. Ещё более двух лет назад им сообщили, что Катрин Зобель покинула школу. Многие уже и забыли, что такая воспитанница вообще существовала...

Франкфуртский период жизни ничем особенным не запомнился. Её поселили в обычном доме, в заурядную немецкую семью. Ах, герр Рихтер, ах, фрау Рихтер! «Как твои успехи, милая?» - «Всё в полном прядке, тётя Хельга!» Считалось, что Катрин приходится племянницей этой пожилой фрау. Объявился и двоюродный брат Томас, толстый и прыщавый малый, записавшийся в «Гитлерюгенд». Любимым его занятием было по делу и без дела тянуть руку в партийном приветствии и орать что есть мочи: «Хайль Гитлер!» «Хайль», - отвечала тихим голосом Катрин и опускала глаза. Чтоб не расхохотаться - представить нескладного увальня Томаса в каске и с винтовкой на плече было просто невозможно.

Кстати, сам подросток так не считал, грезил военной службой, и как-то раз попытался учить новоявленную кузину грамоте национал-социализма. Вначале Катрин, цитировавшей главы из «Майн Кампф» на память, это показалось забавным. Но когда недоросль вознамерился принудить её к занятиям строевой подготовкой и приёмам штыкового боя, пришлось слегка охладить его пыл. Раскрываться было нельзя, но слегка проучить толстяка следовало. И однажды, орудуя палкой, имитирующей винтовку, она как бы невзначай уронила братца в грязную лужу. Лёгким, едва заметным движением, как учил инструктор Ло. Раз уронила, а затем и другой. После этого Томас при виде «сестры» только злобно шипел, но не приближаться остерегался.