Диверсантка (СИ)

И ни огонька, ни всполоха - ничего!

- Ну, что там, Мэри? - торопил Манфред. - Смотри, двинулась техника. Какие длинные и большие пушки! Красиво, да? И страшно - брр!

Это на публику, с хорошей долей наигранного восхищения и лёгким смешком. На самом деле Зигфрид был вне себя. Она опять подводит его! Чёртов склеп обязан взорваться в огненном вихре, от усатого уже должен оставаться лишь летучий прах, а она!.. Не может?!

«Ещё!» - выпалила Катрин в пустоту. Внутренне, но с таким надрывом, что услышь кто-нибудь наяву - содрогнулся бы! Она буквально увидела, как гестаповец в «операционной» рыча потащил к креслу очередную упирающуюся жертву. Картинка представилась столь ярко, что Катрин зажмурилась. Волна силы захлестнула вновь...

Ещё посыл, сильнее прежнего! И тот же эффект - стекание, убегание, уход энергии в никуда. Она застонала, привалилась к Хартману...

В это время у Шлезвига, расположившегося в нескольких метрах от Гондукк, редкие волосы на вытянутом черепе вставали дыбом, непроизвольно задралась кверху борода. Слишком много времени провёл Бруно рядом с оператором и артефактом. Слишком глубоко влез в процесс и просто не мог не научиться чувствовать энергетическую обстановку. К тому же, не зря считался мистиком и действительно обладал некоторыми паранормальными способностями. Как бы то ни было, он сейчас понимал и чувствовал, почти видел то, что происходит с энергетическим потоком над мавзолеем.

Сталина, этого политика и тирана, известного своим коварством и жестокостью, любили и боялись миллионы людей! Любовь и страх - самая надёжная защита, а вождя любили до обожания, до преклонения и самопожертвования. И боялись - до обморока. До мокрых штанов. Дрожали от одного упоминания, от одной только мысли о нём. И все эти чувства сейчас аккумулировались вокруг трибуны, заслоняя здание непробиваемой стеной.

Основная подпитка шла извне, от жителей Москвы, а быть может, не только столицы - всей огромной страны. Мысли каждого - вольно или невольно - сейчас были прикованы к празднику, все эмоции стекались сюда. Но не только - изнутри, из чрева склепа подпитывала усача мумия человека давно умершего. Его тоже любили и боялись, быть может, ещё больше нынешнего. Напичканный химией труп сохранял эманации всенародного почитания, и сейчас отдавал волну энергии, вливал в общий поток защиты. Такой заслон Гондукк не пробить, хоть извергни всю мощь Тора без остатка!..

Шлезвиг с трудом подавил крик, рвавшийся из груди, начал проталкиваться к Хартману. Видел, как Катрин бессильно прислонилась к нему, испугался - девочка может не выдержать такого напряжения, надорваться!

- Надо уходить! - выдохнул он в ухо Вальтеру, повиснув у него на плече. - Мы ничего не можем здесь поделать, надо уходить!..

- Что на этот раз? - зло прошипел эсэсовец, полуобернувшись к учёному и стоически выдерживая вес и его, и Катрин. - Жидомасоны? Скифы? Большевистская магия? Что?!

По Красной площади проходили тяжёлые трёхбашенные танки, заглушали лязгом гусениц и гулом двигателей все звуки. Советский союз демонстрировал свою мощь, дабы неповадно было любому агрессору зариться на его пределы. А Хартман на миг утратил контроль над собой. Второй раз важнейшее задание в его жизни срывалось. Этот мозгляк и девчонка, да им котов гонять на помойке, а не охотится за первыми лицами враждебных государств! Шайзе! Задание должно быть выполнено!

Но Шлезвиг тянул за плечо, девчонка безвольно повисла на руке. Вот когда он пожалел, что нет рядом ни взрывчатки, ни боевой группы, вообще ничего... Кроме этих полудохлых магов.

Однако в следующий миг из-за спин толкавшихся вокруг людей выросли двое в плащах, с недобрыми глазами:

- Что здесь происходит?

- Девочке стало дурно, - залопотал Шлезвиг на плохом русском. - Наверное, она нездорова, ей нужно в отель.

Один из штатских пристально, с подозрением уставился на Катрин, второй спросил Хартмана:

- Девочка с вами? Ей действительно нездоровится?

- Йес, - пробормотал Дик Франклин, плохо понимавший по-русски.

- В отель, в отель, - причитал Шлезвиг, - и врача!

Лицо Катрин тем временем стало неприятного бледно-зелёного цвета.

- На выход! - скомандовал первый штатский, и, повинуясь властному жесту, толпа иностранных гостей расступилась, давая проход. Хартман подхватил Катрин на руки и двинул, оттирая плечами чьи-то спины и бока, словно ледокол, раздвигающий льды в Арктике. Сзади семенил Шлезвиг.

Ура! - неслось им в спины. - Ура! Ура!

Катрин покинула свою комнату в центральном блоке «Объекта Зета» впервые после трёхдневного добровольного заточения. До этого она открывала дверь лишь для того, чтобы забрать судки с едой, и всего один раз был допущен в комнату Шлезвиг. Бруно долго и горячо убеждал девушку, что в произошедшем нет её вины. Защита в Москве оказалась ещё похлеще лондонской. И, наконец, если до первых лиц добраться не удалось, то с неприятельскими солдатами и защитными сооружениями у неё всё отлично получится. Она сама это знает...

И был выставлен, не услышав ни слова в ответ.

Постепенно ушли и растерянность, и досада, и стыд за невыполненное задание. Наверное, Бруно прав, она видела этот чёртов купол. Не брал его ни огонь, ни удар. Она сама чуть не умерла от напряжения и избытка энергии, хлещущей от Тора. Смешно, обычные авиационные бомбы или артиллерийские снаряды могли бы оставить на месте объекта груду раздробленного камня и куски человеческой плоти. А энергетическое оружие, для которого нет преград, всепобеждающее и всепроникающее, оказалось бессильно.

Теперь бессильной считают её.

Но не это глодало душу, словно дворовой пёс брошенную кость. Одиночество, вот что мучило куда сильнее. Она надеялась, Манфред придёт сам. Успокоит, посмотрит ласково, как он это умеет. И уйдут все печали, всё как-то образуется и жизнь вновь обретёт смысл. Потому что без него, без её Зигфрида, смысла никакого нет, и жизни нет. Но он не приходил.

И тогда Катрин сама вышла из комнаты и отправилась искать любимого.

Хартман обнаружился в дальней комнате, куда редко кто заходил. Он сидел в кресле за столом, перед ним лежала стопка бумаги и карандаш. Дважды он пытался набросать черновик рапорта об отставке, и дважды смятые листки летели на пол. Он уже знал распоряжение Гиммлера о назначении его заместителем начальника строящегося концлагеря где-то в Сербии. Его, штандартенфюрера, и даже не начальником, чёрт побери, - заместителем! В какую-то дыру, где лагерь ещё только достраивают - в грязь, вонь, неустроенность... В безвременье и забвение.

Это была пощёчина. Оплеуха вместо генеральского мундира...

Манфред приложился к бутылке коньяка - прямо из горлышка. Бутылка была пуста на две трети, и была она не первой. Хартман пил со вчерашнего дня не переставая. Тут и появилась Катрин.

- Манфред, - тихо проговорила она, - не стоит так отчаиваться...

- А, это ты... - оглянулся на неё «Зигфрид». Пьяный, заросший неопрятной щетиной, распоясанный. - Что ты ещё хочешь от меня, Волчонок.

Никогда раньше он не называл её так. Произносить это имя было прерогативой ребят-разведчиков из Шварцвальда. Честного парня Стефана Кляйна, например. На худой конец - Шлезвига, но никак не Манфреда. И само имя, и тон, которым оно было произнесено, были переполнены издёвкой. Ласковый псевдоним прозвучал как грязное ругательство.

- Манфред, всё ещё наладится! - взмолилась Катрин. - Я знаю, я верю! Лишь бы ты был рядом... - У неё перехватило дыхание, но она справилась. - Я люблю тебя, Манфред. - И запричитала, прикрыв глаза: - Знаю, моё тело изменено. Я не смогу рожать, даже выглядеть взрослой женщиной не смогу. Но моё сердце всегда будет твоим! Моя верность, моя любовь... Никто! - слышишь! - никто тебя не полюбит так, как я!

- Ты? Любишь?! - пьяно хохотал Хартман. - Да кому она нужна, твоя любовь? Посмотри на себя, недомерок! Карлица из ночного кошмара, плюющаяся огнём. Как с тобой жить, как обращаться - ты девочка или женщина? На женщину точно не тянешь. Да с тобой даже выйти на улицу стыдно! «Ах, какая у вас симпатичная дочка!» - во что будут говорить при встрече. Спасибо, я ещё не созрел для отцовства...

- Опомнись, Манфред, что ты говоришь?! - взмолилась Катрин. Она была уже на коленях, пыталась зажимать уши ладонями. У неё не получалось - обидные слова пробивали защиту, вгрызались в мозг, разъедали его. - Я... я готова быть твоей служанкой, поломойкой, твоей тенью... Ты даже не заметишь!.. А хочешь, стану собакой у дверей твоей комнаты, буду сторожить твой сон. Оберегать тебя всегда и всюду. Я...

- Пшла вон! - Пустой стакан полетел в неё, больно ударил в плечо, выплеснув на лицо капли коньяка. - Мне не нужна собака, если она хоть немного похожа на тебя! Господи, упаси от такого сторожа... Я ненавижу тебя! Твой ублюдочный фальшивый дар, твою детскую физиономию, тщедушную фигурку - всю тебя! А знаешь, я понял, где можно найти тебе применение, уродища. Когда мы завоюем земли на Востоке, - силой оружия и непобедимого германского духа, шайзе! без всякой этой вашей мистики! - когда это случится, мы отдадим тебя байерам. Ты чудесно будешь гонять ворон с их картофельных полей. Одним своим видом! - Хартман расхохотался. - А если этого окажется мало, плюнешь огнём. Ни одна пернатая тварь не выдержит!..

- Конечно, ворон я разгоню легко, - тихо проговорила Катрин, вставая с колен, вытирая с лица слёзы и коньячные брызги. - Это ты очень хорошо придумал, Манфред...

Она бесшумно подошла сзади к эсэсовцу, приложившемуся вновь к бутылке, и лёгким, неуловимым движением смахнула со стола карандаш. Обычный карандаш, не слишком-то и наточенный. Но разве это имеет значение для человека, прошедшего подготовку у инструктора Ло?

- Ты нашёл отличное занятие для своей Валькирии, - прошептала она и нанесла несильный, но точный удар карандашом в точку на шее, чуть пониже уха.

Хартман вздрогнул, потом выгнулся - лакированные офицерские сапоги заскребли каблуками по дощатому полу. И рухнул обратно в кресло. Локти нелепо задрались над подлокотниками кресла.

Негромко стукнул карандаш, брошенный на пол. Тихо затворилась дверь за диверсанткой. Тебя опять обманули, Катя. И кто поручится, что это в последний раз?..

В огромной приёмной, что расположилась перед личным кабинетом фюрера, несколько высших чинов Третьего рейха ждали аудиенции. Каждый пришёл со своими вопросами, общего заседания не предполагалось. Глава СС рейхсфюрер Генрих Гиммлер отвел в сторонку шефа Абвера адмирала Канариса. В руках главного эсэсовца была кожаная папка.

- У меня для вас подарок, дружище, - на лице строгого учителя, ставившего своим ученикам только те оценки, что они заслуживают, обозначилась скупая улыбка. - Есть очень интересный вариант - диверсант, владеющий совершенно нетривиальным оружием.

- Друг мой, уж не тот ли это феномен, для которого вы открыли собственный полигон под Мюнхеном? И не там ли, как было заявлено, погиб недавно при испытаниях некий штандартенфюрер СС?

- От вас ничто не укроется, дружище. Сказано, разведка. Это не ваш человек ходит у меня в адъютантах?

- О, нет, друг мой, - радушно улыбнулся главный разведчик. - До таких высот нам ещё расти и расти. Но предложение любопытное...

Стало непонятно что имеет в виду адмирал - то ли диверсанта, то ли адъютанта. Но Гиммлер сделал вид, что всё понял правильно.

- Предложение крайне интересное. И вы правы, на полигоне мы уже провели предварительную подготовку. И жертвы были, увы, в большом деле без этого не обходится. Однако блестящая перспектива не слишком соответствует целям и задачам моего ведомства. В то время как вам может пригодиться, я уверен. В этой папке вся документация. Хотел днями передать со спецкурьером, но узнав, что мы встретимся сегодня, решил сделать это лично. Ознакомьтесь, тут много любопытного.

- Благодарю, рейхсфюрер. Можно понимать, что этого уникума вы готовы передать Абверу?

- Вы всё правильно поняли, дружище. Забирайте, не пожалеете...

Поздним вечером, отложив папку с прочитанными документами, Канарис понял, что на сей раз Гиммлер сделал ему поистине королевское подношение. Понятно, что хитрый лис Генрих вначале сам пытался использовать этот подарок судьбы. Не нужно быть большим умником, чтобы связать сообщение о странной грозе и боевой тревоге в Лондоне с характером оружия этого диверсанта. Вернее, диверсантки. По-видимому, была попытка использования, но что-то не сложилось в Англии, не срослось что-то.

Быть может, рейхсфюрер готовил ещё какую-нибудь операцию, способную ещё более приблизить его к Гитлеру. Но либо акция провалилась, либо не состоялась. В любом случае, для Гиммлера это теперь отработанный материал. Возможно даже, с душком на уровне компромата. А для Канариса - находка. Иметь агента, способного уходить в длительные автономные рейды по тылам противника с такой маскировкой, да с таким оружием!.. Да ещё русскую! Нет, это просто клад!

На следующий день адмирал запросил аудиенцию у фюрера. При себе он имел заготовленный приказ о переводе Катрин Зобель (оперативный псевдоним агент Гондукк) из ведомства СС в Абвер. Приказ был подписан.

Поздним августовским вечером в комнату Катрин зашёл Шлезвиг.

- Собралась?

Девушка кивнула. Приказ о переводе в школу подготовки диверсантов Абвера пришёл в обед, а к вечеру уже подали машину.

Помолчали. Потом Бруно заговорил, глядя в пол:

- Жаль расставаться. Я привык к тебе, без тебя мне будет одиноко. Мы теперь в разных ведомствах, я так и остаюсь в СС, при кристалле. Буду следить, чтоб в нужный момент Тор получал достаточно топлива. - Он поднял голову и невесело улыбнулся. Катрин не ответила. - Тут через меня прошла информация. Школа Кнохенхюте закрыта. Девушки не оправдали надежд. Их пытались использовать в Чехословакии, Польше, Франции. Все диверсантки либо провалились, либо перешли на сторону противника. Профессор Бертольд пытался продолжить свои опыты с другими воспитанницами, но одна сошла с ума после трёх сеансов, другая умерла прямо в кресле. Установку демонтировали и увезли вместе с профессором в неизвестном направлении. Так что ты осталась одна такая - уникальная. Подозреваю, что и контакт с Тором произошёл из-за этих твоих новых способностей. Других операторов нет, и не предвидится. Я это к тому, что может быть так тебе будет немного легче. Знать, что равной тебе нет на свете. Что ты истинная валькирия...

- Не надо, Бруно, - прервала его речь Катрин. - Я всё понимаю и ни о чём не жалею. Раз выпала такая судьба, пройду свой путь до конца. А тебе спасибо. Ты был мне единственным другом, и ты один никогда не обманывал меня. Даже когда колол иголкой в плечо... - она слабо улыбнулась. - Прощай. Вряд ли ещё увидимся.

- Прощай, - кивнул Шлезвиг и утёр нежданно набежавшую слезу. - Быть может, всё ещё наладится?

- Обязательно наладится, - ответила Катрин и целомудренно поцеловала Бруно в лоб.

Так повторно решилась судьба Кати Соболевой, многократно обманутой, искалеченной, ставшей жертвоприношением на кровавый алтарь войны. Самой страшной войны, которую переживало когда-либо человечество.

Глава 9

 1942 год, весна, Западный фронт

Штаб 5 армии расположили на окраине Можайска в уцелевшем здании школы. В феврале город брали с трёх сторон, пожаров и разрушений хватало, но эта пригородная часть пострадала меньше других. На первом этаже, в учительской разместился командарм, в других помещениях - многочисленные штабные службы.

В комнатах было ещё холодно. После студёной зимы с тридцатиградусными морозами весна отметилась жуткой распутицей и сыростью, но отнюдь не тёплыми солнечными деньками. В бывших школьных коридорах гуляли сквозняки - стёкол в большинстве окон не осталось. Котельную немцы взорвали при отступлении, и топить комнаты приходилось «буржуйками». Сквозняк выдувал тепло, выходили из положения кто как мог: забивали окна деревянными щитами, закладывали тряпьём.

Заместителю начальника Особого отдела досталась комнатушка, судя по стеллажам со школьными журналами и учебными планами - бывший кабинет завуча. Стоячий, стылый воздух прогреть не могла и печка, к запаху пыли примешивался вездесущий привкус гари. Дивизии армии застряли под Гжатском в затяжных позиционных боях, и даже сюда доносилась артиллерийская канонада, и порой с тихим шорохом осыпалась штукатурка с потолка.

Но старший майор Госбезопасности не обращал на это ровным счётом никакого внимания. Он полностью сосредоточился на бумагах. В свете керосиновой лампы (электроснабжение подавалось с перебоями) раскладывал сводки из районов боевых действий, донесения оперативных сотрудников Особых отделов дивизий. Вчитывался в бумаги, порой делая пометки химическим карандашом, потом обращался к карте на столе, исчёрканной красными и синими стрелками, зубчатыми волнистыми линиями, ромбами и квадратами. Оперативная обстановка на фронте. Старший майор морщился, приглаживал редкие волосы на макушке. Прикуривал очередную папиросу. Наконец, взялся за трубку телефона (связисты постарались, протянули по зданию связь).

- Дежурный? Ну-ка разыщи мне лейтенанта Орлова. Мигом его ко мне. Исполняй.

Трубка легла на рычаги, особист хмурил лоб, нетерпеливо постукивал карандашом по столешнице. В дверь постучали, вошёл офицер с одной «шпалой» на малиновых петлицах, вытянулся по-уставному и открыл уже было рот, чтоб доложить по форме, но старший майор махнул рукой:

- Отставить, Николай. Садись к столу, - и указал на свободный стул. - Тут вот какое дело. Помнится, ты выезжал на подрыв железнодорожной станции в январе?

- В Каменку? Так точно, товарищ старший майор, выезжал, - ответил Орлов.

- И помнится, докладывал о некоторых замеченных странностях?

- Да, не всё там было ясно.

- Подробнее.

- Опрос свидетелей показал, что удар был нанесён с воздуха. Как говорили люди: «огонь будто пролился с неба...»

- Ну да, в документах так и сказано: «авианалёт».

- Так-то оно так, товарищ старший майор, но вот звука моторов никто не слышал.

- Станция - место шумное. Может, не расслышали, не обратили внимания? Или что - артобстрел?

- Тоже не факт. Станция выгорела, что называется, дотла, почти все, кто там находился, погибли. Но немногие оставшиеся в живых очевидцы утверждали, что не было ни налёта авиации, ни артиллерийского обстрела. И ладно бы, говорили это зелёные призывники, впервые отправляющиеся на фронт. Но рядом располагалась боевая часть, ожидающая пополнения. Ребята воевали с начала войны и отлично знали звук ревуна немецких пикировщиков, различали вой мин и свист снарядов, что называется, по голосам. Мало того, по характеру звука умели определить: или мина летит прямёхонько тебе за шиворот, или нацелилась на голову соседа. Нет, такие всё приметят.

- Значит, остаётся диверсия?

- Верно, но тогда встаёт вопрос: сколько понадобилось бы взрывчатки, и какой численности была бы группа, способная пронести такое количество тротила? Или это не тол, а какое-то другой «вэ-вэ» с мощным поджигающим эффектом. И как группа просочилась на хорошо охраняемый объект? Туда войти можно было разве что с боем... Но ничего подобного не наблюдалось.

- Каким же образом уничтожили станцию?

- Вопрос. И наконец, ещё странный факт. На путях был обнаружен мёртвый боец охранения без признаков насильственной смерти. Я не поленился, вместе с доктором осмотрел тело. Так вот, ни ранений, ни других признаков нападения не было. Как работает диверсант? Нож, удушающий приём, на худой конец, удар прикладом, ломающий шейные позвонки. Что-то ещё из арсенала спецподразделений, но всегда остаются следы. А здесь врач недоумённо чесал затылок: «Знаете, товарищ лейтенант, не будь он солдатом, я бы подумал, что мужика хватил инфаркт». Ага, аккурат на посту и перед уничтожением станции. Плохо верится.

- Да, загадочная история. Но событиями в Каменке дело не ограничивается. Первые факты, не вписывающиеся в общую картину, стали известны в октябре сорок первого. Лето и начало осени сам помнишь, какими были. Тогда со сводками прям беда была...

Орлов хорошо помнил то время. Немцы пёрли так, что казалось, остановить их нет никакой возможности. Проходили по сорок, а то и по шестьдесят километров в день. Фронт растягивался, изламывался и прогибался. Соединения Красной армии спешно отступали, и отступление порой переходило в откровенное бегство. Терялась связь, единое командование, воинские части превращались в разрозненные группы отчаявшихся бойцов, то и дело оказывающихся в окружении. Отрезанные от основных сил, они продолжали упорно сражаться, но никто не знал общей обстановки. На вопросы «что делать?» и «куда двигаться?» ответа не находилось.

Отступающие воска, части, вырвавшиеся из окружения, потоки беженцев - всё эта масса военных и гражданских гигантским валом двигалась в тыл. 17 июля 1941 года постановлением ГКО были образованы Особые отделы НКВД. Именно на их плечи легла нелёгкая задача разбираться: кто есть кто? И это притом, что у красноармейцев и младших командиров не было даже солдатских книжек. Подтвердить личность бойца могли только однополчане, в большинстве своём павшие на полях сражений, либо пропавшие без вести, что в свою очередь могло означать и пленение, и дезертирство, и переход на сторону врага с оружием. Разбираться во всей этой каше приходилось особистам воинских частей и заградотрядам.

Орлов не попал ни в боевую часть, ни в заградительный отряд. Его направили в Особый отдел охраны тыла действующей армии. Николай к тому времени был уже опытным сотрудником НКГБ, но с началом войны всю деятельность органов сосредоточили в руках Наркомата внутренних дел. Слово «Госбезопасность» вроде потерялось, контрразведку передали Третьему отделу Наркомата обороны. Позднее проводились и другие реорганизации, появлялись новые подразделения и должности, новые аббревиатуры, но функции оставались прежними: борьба с диверсантами, шпионами и бандитами, ликвидация подразделений гитлеровцев, оставшихся после разгрома крупных соединений. Впрочем, тогда об этом речь ещё не шла, не громили пока наши войска эти самые крупные соединения врага. Но вот фильтровать своих, отбившихся от частей, вылавливать дезертиров, охранять пути сообщения и важные объекты - это да, этим занимались. И при обращении к военнослужащим, и даже в подписях на официальных документах сохранилось вот это: «лейтенант Госбезопасности».

С гражданскими было немногим легче. Документы, удостоверяющие личность, горели в шкафах и комодах при обстрелах и бомбёжках, их забывали, впопыхах оставляя родные города и сёла под натиском войск неприятеля. Теряли в дороге, прятал при угрозе плена, а вернее, попросту выбрасывали. Все знали, фашисты ищут коммунистов и евреев и сразу расстреливают. Ну его, от греха...

Всё это оборачивалось сотнями и тысячами допросов, выяснением личности, но проверить слова человека часто не представлялось возможным - запрос на оккупированную территорию не пошлёшь. И тогда приходилось беседовать с людьми вновь и вновь, ловить на несоответствиях, неточностях, выявлять ложь. Но работа эта велась, перехватывали и лазутчиков, и дезертиров, и диверсантов. И протоколы, пусть не все, но сохранились. На них, уложенных в картонную папку с тесёмками, и кивал сейчас старший майор.

- До октября если что и было, то подозрений не вызвало. Мало ли что могло случиться в этой круговерти. Странности начались под Орлом и Брянском. Почему, когда готовились к обороне Орла, силы пребывали в Мценск так нерасторопно? Третьего октября вместе с командующим туда прибыл всего один танк и полторы сотни мотоциклистов. Две танковые бригады, стрелковая дивизия и дивизион гвардейских миномётов тянулись к городу три дня. И причина не только в срочной передислокации частей. Переправа через Оку, где должны были пройти танки, оказалась сожжённой. По протоколам особистов, тоже «с воздуха»! Не взорвана, не подпалена, картина очень похожа на ту, что наблюдалась в Каменке: вдруг пролился огненный дождь. Десант высадился, честь им и слава, но «катюши» так и не добрались. Железнодорожные пути были приведены в негодность. В итоге, третьего числа немцы взяли Орёл.

А уже пятого октября немецкие танки были в Карачёве, и шестого числа семнадцатая танковая дивизия ворвалась в Брянск и заняла мост через Двину. Может, наши и не ожидали такой прыти от фрицев, но и встретить противника тоже было нечем. Обещанные ещё в конце сентября снаряды так в войска и не поступили. Крупные, отлично охраняемые склады боеприпасов около Хвостовичей были взорваны как раз накануне отправки. По той же причине не смогли развернуться на полную мощь танкисты Катукова, пощипали противника знатно, но сдержать движение вражеских колонн на Вязьму не смогли. Не хватило горючего и боеприпасов. И здесь та же история - кто-то очень ловко и вовремя уничтожал железнодорожные составы и мосты, пути подвоза не справлялись с поставками всего необходимого фронту.

Старший майор закурил новую папиросу. Задумчиво уставился на ворох бумаг.

- Ну а потом зима, Каменка, и не только она. Почерк тот же - сожжённые переправы, склады, железнодорожные переезды. И это в то время, когда Ставка дала приказ разгромить Ржевско-Вяземскую группировку противника. Срезать этот коготь, занесённый над Москвой! А в нашем оперативном тылу действует ловкий, хитрый, обученный враг. Я думаю, скорее всего, группа. Как-то слабо вериться, что один человек способен на такое. Группа чрезвычайно мобильная, с обеспечением и связью, вооружённая, быть может, какой-то новой взрывчаткой. И этого хитрого и злобного врага нам необходимо нейтрализовать. Я посылал запрос в штаб фронта, но ответ получил предсказуемый: свободных людей нет. Появились подозрения, подтверждайте или опровергайте их своими силами. Но железных доказательств у нас нет. Да что там, вообще зацепок никаких нет. Поэтому я поручаю это дело тебе, Николай. Освобождаю на время от всей текущей работы, забирай эту папку, комнату выделим. И рой, рой поглубже. Запросы можешь отсылать в штабы фронтов, подпишу с ходу, но о результатах сообщай непосредственно мне...

Под кабинет выделили каморку завхоза. Орлов вынес хранившийся там инвентарь: вёдра, лопаты, швабры да мётлы. Освободил стол и засел за работу. Докладные записки, рапорта, сводки. Особый отдел занимался своим делом - ловил шпионов и диверсантов. И надо сказать, справлялся: чередой шли фамилии задержанных, координаты тайников с перечислением изъятого, способы связи, агентура на местах. Вот! Это всё необходимо и искомой группе! Орлов был согласен с начальником, в одиночку такие масштабные диверсии - вспомнить хотя бы Каменку - не потянуть. Тогда получается, нужно пополнять запасы взрывчатки или горючей смеси, необходимы связь, провиант, нужно где-то укрываться между акциями. Значит, это или система схронов и секретов в лесах, что в условиях зимнего времени затруднительно, или, что вернее, помощь местного населения. Из тех, кто ненавидит Советскую власть и рассчитывает освободиться с помощью немцев от большевиков.