Тетрадь, найденная в Сунчоне

— Начали, — прошептал Миками и показал пальцем на карту, висевшую над диваном. Это была карта Манчжурии и Восточной Сибири.

Началось! Началось то самое, о чем мы, воины империи, мечтали двадцать лет, — война с Россией. Но как началось!

Миками стал рассказывать, глотая слова. Полчаса назад было получено первое сообщение о том, что на границах Манчжурии начались военные действия. Советское правительство присоединилось к декларации трех держав и решило заставить Японию прекратить войну.

Весь вопрос теперь заключался в том, пущена ли уже в ход бомба «И» или нет. В армейском отделе главной квартиры не было никого, кроме дежурных. Они знали только одно: началось — и больше пока ничего. Я позвонил во флигель-адъютантскую часть, Дзинтана там не было. Мы направились в министерство. По радио еще ничего не объявляли, но чрезвычайные вести разносятся с быстротой тайфуна. Пологая улица, ведущая на Итигаядай, была заполнена машинами и мотоциклами.

За всю войну ни разу не собиралось так много людей в такой поздний час в здании министерства. В эту ночь «переулок новостей» переместился в самый дальний коридор в подвале, куда выходили двери комнат старшего адъютанта министра и секретаря министра. Все имевшие доступ в министерство столпились здесь, как на платформе подземной дороги в часы «пик».

Генерал Умедзу, переговорив по прямому проводу с командующим Квантунской армией Ямада, прибыл к Анами. В кабинете министра шло чрезвычайное совещание. Были вызваны фельдмаршалы Сугияма и Хата, все члены Военного совета, главнокомандующий войск Восточного района генерал Танака и другие члены высшего командования.

Мы простояли до утра, изнемогая от духоты и нетерпения, и дождались конца совещания. Когда в коридор стали выходить генералы, мы окружили их и начали наперебой расспрашивать, забыв о всякой дисциплине и правилах приличия. Мы превратились в толпу оголтелых репортеров. Генералы молча отмахивались от нас.

Начальник главного управления военно-воздушных сил Терамото бросил на ходу:

— Все предусмотрено.

Шедший рядом с ним командующий 11-й армией Фудзиэ пробормотал:

— Теперь начинается настоящая война.

А маленький толстенький генерал с большими глазами — это был командующий 13-й армией Доихара — весело крикнул:

— Квантунская армия — первая в мире! Абсолютно непобедима!

По всем коридорам вдруг пошли слухи: войска 1-й армии уже ведут бои в районе Гродеково. Соединение «Счастье-долголетие» из состава 17-й армии уже заняло Посьет. 2-я воздушная армия генерал-лейтенанта Харада уже провела массированный налет на Читу. А соединение «Искреннее сердце» уже перерезало дорогу Владивосток — Хабаровск.

Я закрыл глаза и задержал дыхание. В первый раз в жизни я возносил от глубины сердца молитву богам — всем богам, какие только существуют на свете. Стоявший рядом со мной артиллерийский полковник шепнул мне:

— Наши танки, наверное, уже идут через Монголию, чтобы выйти к Байкалу.

Минут через пять с другого конца коридора ко мне протискался Миками, обливающийся потом, с растрепанными волосами, и сказал мне на ухо:

— Наши части уже форсировали Амур и с боем взяли Благовещенск. Линия Хабаровск — Чита перерезана!

И наконец, пронесся слух, которого ждали все: секретное оружие «И» введено в действие, бомбы сброшены на семнадцать городов Сибири!

Кто-то закричал:

— Его величеству банзай!

Все подхватили.

Теперь требовалось только одно: чтобы все слухи подтвердились.

4

Но подтверждений не поступало. В утренней сводке главной квартиры говорилось только о налетах американцев за истекшие сутки на среднюю и западную части Хондо, на Кюсю и Токио. А с нового фронта никаких сведений еще не было. В генштабе прослушали передачу на японском языке из Хабаровска, но в ней тоже ничего не говорилось о боях на границе.

Зато стали поступать сведения с другого фронта. Этот фронт находился у нас под самым носом. На нем с утра стали развертываться весьма тревожные события.

В 10.30 было созвано экстренное заседание Высшего совета по ведению войны. Премьер-министр Судзуки и министр иностранных дел Того заявили, что, после того как Советский Союз определил свою позицию, исчезли последние остатки надежды на успешное окончание войны. Продолжать войну при создавшихся условиях — это рисковать всем, то есть судьбой династии.

Незадолго до конца заседания было получено сообщение из Нагасаки о том, что в 11 часов утра там была сброшена вторая атомная бомба. На этот раз пострадала окраина города — район, где находились медицинский институт, богадельня и католический храм.

Сидевший рядом с Анами премьер-министр шепнул ему:

— Эта бомба требует от нас соответствующего вывода.

Анами прошептал в ответ:

— Штаб 18-й армии сообщает, что никаких потерь. Только жители. Подождем с выводами…

Заседание совета окончилось в 14.00. Никакого решения не было принято.

В 14.30 началось экстренное заседание кабинета министров. Заседание продолжалось до 22.00 без перерыва. Во время заседания было получено сообщение: советские войска с боем вступили в пределы Маньчжурии, с запада в районах станции Манчжурия и Трехречья и с востока — к югу от Хунчуня. Советские танки прорвали линию наших пограничных укреплений.

Большинство министров склонялось к тому, что продолжение войны может создать опасность для династии.

В 23.55 в августейших апартаментах началось чрезвычайное совещание под председательством государя. Кроме членов Высшего совета по ведению войны присутствовал председатель Тайного совета. Военный министр сказал: «Всецело уповая на то, что нам будет ниспослана свыше возможность благополучно завершить войну, необходимо дождаться выяснения позиции Америки, а пока продолжать войну в Манчжурии». Выслушав речь военного министра, государь одобрительно кивнул головой.

В это время министру подали только что расшифрованную телеграмму командующего Квантунской армией. Советские танки продвигались вперед. Ввиду быстрого наступления советских войск с трех сторон на Харбин секретному отряду № 731 был отдан приказ приготовиться к эвакуации.

Прочитав телеграмму генерала Ямада, государь закрыл глаза и после недолгого размышления приказал правительству запросить союзные державы: не повлияет ли принятие Японией условий мира на ее государственный строй?

Совещание окончилось в 2.30. Эта ночь была лунной и очень жаркой. Американские самолеты не появлялись, но вместо них со стороны дворцового рва налетело несметное количество комаров. Все присутствовавшие на совещании беспрерывно хлопали себя по лицу — отгонять комаров дымом было нельзя, ибо в высочайшем присутствии не полагалось курить.

Во исполнение высочайшего повеления министерство иностранных дел послало директивы нашим посланникам в Швеции и Швейцарии — обратиться к неприятельским державам с предложением дать заверения относительно послевоенного статуса верховной власти императора.

Факт вступления в переговоры с врагом держался в строжайшем секрете от всей страны. В утренних газетах было опубликовано обращение военного министра. Он призывал население империи, сплотившись воедино, продолжать войну.

5

Советские танки продвигались вперед. На западе прошли Халхин-Гол, на севере — Сахалян, а на востоке оставили позади себя Пограничную, Санчагоу и Дуннин. Линия 1-го фронта была прорвана. Советские танки мчались во весь опор к Пинфаню.

Двенадцатого августа в 2.00 по американскому радио было передано заявление государственного секретаря Бирнса о том, что после капитуляции Японии права императора и правительства будут ограничены властью главнокомандующего союзных войск в Японии. Министр иностранных дел доложил государю об этом ответе. Государь созвал совещание членов императорской фамилии и повелел доложить обстановку в Манчжурии. Советские танки продвигались вперед. Противник занял на южном берегу Амура Лобэй и Лахасусу, на западном берегу Уссури — Хутоу, а на западно-маньчжурском фронте Аргунь. Все члены высочайшей фамилии во главе с августейшими братьями принцами Титибу, Такамацу и Микаса — высказались в пользу немедленного открытия переговоров с Америкой и Англией.

Затем началось экстренное заседание кабинета министров. Генерал Анами выступил с заявлением о том, что армия с негодованием отвергает все разговоры о мире, ибо мир означает безоговорочную капитуляцию, а капитуляция перед Россией в то время, когда еще остается надежда на заключение мира с Америкой на приемлемых условиях, — это самоубийство империи.

Вскоре после начала заседания кабинета министров небольшие группы офицеров стали разъезжать по городу на грузовиках и разбрасывать листовки, призывающие свергнуть правительство штатских. Среди офицеров распространились слухи о том, что Квантунская армия перешла в контрнаступление.

Заседание кабинета кончилось поздно ночью. Министры разошлись, не приняв никакого решения. В полночь были получены новые сообщения. Советские танки продвигались вперед. Они уже прошли горные перевалы Большого Хингана. Холун-Аршанская линия укреплений была прорвана. После этого была получена еще одна телеграмма, коротенькая, но совсем не поддающаяся расшифровке. В штабе Квантунской армии, очевидно, перепутали все номера шифровальных таблиц. Это бывает в двух случаях — когда дела идут или слишком хорошо, или слишком плохо.

На следующий день, 13 августа, в 14.35 началось заседание Высшего совета по ведению войны. Представители военного командования снова заявили: надо продолжать войну до почетного мира. В ответ на просьбу премьер-министра информировать правительство о действительном положении на фронтах Манчжурии генерал Анами, посмотрев на потолок, сказал, что на фронтах Манчжурии проводятся военные операции, подробности которых не могут быть оглашены, так как являются военной тайной.

Затем было созвано экстренное заседание кабинета министров. Оно продолжалось до вечера. Министры снова разошлись, не приняв никакого решения. За весь день было получено с фронта только одно сообщение. Советские танки продвигались вперед. Они уже подходили к Солуню, Хулиню и Муданьцзяну.

Поздно ночью ко мне в служебную комнату пришли Кацумата и Минэ, очень взволнованные. Они разговаривали с майором — советником министерства здравоохранения Манчжоу-Го, только что прилетевшим из Синьцзина. Он привез страшную весть: лаборатории в Пинфане взорваны.

Минэ еле слышным голосом добавил:

— Русские за три дня уже отмахали двести шестьдесят километров.

— Вся надежда теперь на отряд номер сто в Могатоне, — сказал я. — Но он тоже может скоро очутиться под ударом. Надо скорей эвакуировать препараты в Японию.

— Население уже знает о положении в Манчжурии, — сказал Кацумата. Ходят слухи о том, что в ближайшие часы будут сброшены русские воздушные десанты на Хоккайдо и в район Цуруги. А на Итигаядай говорят, что Америка на днях предъявит ультиматум России.

После недолгого молчания я сказал:

— Насчет высадки русских — это враки. А ультиматум… Это вполне вероятно…

— Неужели не успеем пустить в ход бомбу?! — прошептал Кацумата. Почему раньше не заготовили? О чем думал этот болван Исии?

— Эту бомбу надо начинять только в самый последний момент, — пояснил я, — чтобы начинка была свежей и действеннее. Вся надежда теперь на Могатон. Если не отстоим его…

Кацумата закрыл лицо руками и зарыдал, Минэ тоже.

6

С утра 14 августа над городом появились американские самолеты и стали сбрасывать вместо бомб листовки с текстом ответа на запрос нашего правительства.

В 10.45 в августейшем бомбоубежище началось совещание под председательством императора. Кроме шести членов Высшего совета были вызваны все министры и председатель Тайного совета. Недаром сановники совещались всю ночь — они готовились к последнему бою. На этом совещании император должен был принять окончательное решение. Незадолго до начала совещания император, очевидно по наущению сановников, повелел представить ему последнее донесение командующего Квантунской армией. Пришлось представить. И как назло, квантунские шифровальщики на этот раз не перепутали таблиц. Текст донесения был убийственно ясен от начала до конца. Советские танки продвигались вперед. Ввиду приближения их к Синьцзину все лаборатории отряда № 100 в Могатоне пришлось взорвать.

Выслушав в последний раз доводы сторонников и противников продолжения войны, государь закрыл глаза и просидел так в течение нескольких бесконечно долгих минут. Ровно в полдень он поднес платок к глазам и объявил свою волю:

— Приготовьте текст указа о прекращении войны.

Все выслушали высочайшее решение стоя, закрыв лицо руками.

7

Даже теперь, по прошествии четырех с половиной лет, я невольно вздрагиваю, когда вспоминаю те ужасные дни. Тогда нам казалось, что империя гибнет, что страна богов исчезает навсегда со страниц истории, как исчезают время от времени островки-атоллы в Тихом океане в результате землетрясений.

До сих пор я не могу объяснить, что тогда толкнуло меня, всегда трезвого, уравновешенного человека, на такой безрассудный шаг. События тех дней — середины августа 1945 года — теперь пробегают в моей памяти как обрывки страшного сна, виденного в детстве.

Связно рассказать о событиях той ночи и того утра я не могу. Покойный генерал Анами, как говорили, видел на луне иудино дерево и сидящую на нем белую лисицу, которая кивала ему головой. Иудино дерево на луне он еще мог видеть, ибо таково древнее поверье, но белая лисица была, несомненно, плодом расстройства ума, которое стало быстро прогрессировать у министра на почве переутомления, вызванного напряженной работой над планом «Яшма вдребезги».

И у меня тоже на почве переживаний и хронической бессонницы в те дни произошло частичное расстройство ума. Только этим я могу объяснить свои действия в ночь, предшествующую дню капитуляции, — 15 августа. И именно поэтому моя память сохранила только обрывки событий.

Помню, как я пришел к Дзинтану проверить, имеются ли сведения о том, что русские собираются высадить авиадесант около самого Токио, на аэродроме Токородзава. У Дзинтана сидели Муссолини и майор Хатанака из лейб-конвоя. Они сказали мне, что сведения о предстоящей высадке русских верны. Затем Дзинтан сказал мне, что тайная офицерская организация токийского гарнизона решила свергнуть правительство и упросить государя объявить указ о продолжении войны против России. Выступление назначено на 23 часа.

На вопрос Дзинтана, присоединяюсь ли я к ним, я ответил «да».

Майор Хатанака предупредил меня: в случае неудачи придется покончить с собой, поэтому надо иметь при себе конверт с предсмертной запиской и деньгами на похороны. И добавил улыбаясь:

— Можно приложить прощальное стихотворение, и, если успеете, придумайте красивое посмертное буддийское имя.

Дзинтан сердито перебил его:

— Это на всякий случай. В успехе дела можно не сомневаться. — Он хлопнул меня по спине. — Как только генерал Анами сформирует правительство и заявит о том, что все восемьдесят миллионов японцев станут смертниками, Америка предложит нам ничью, и мы заключим с ней сепаратный мир. Тогда начнется самое интересное.

Тогда никто из нас не знал, что эти сведения о предстоящей высадке русских парашютистов в Токородзава были простой болтовней. Но в те дни мы верили любому слуху, касающемуся русских. И если бы вдруг кто-нибудь позвонил мне и сообщил: «Советские танки продвигаются вперед, в сторону Осака!» — я бы, вместо того чтобы подумать, сразу же машинально передал это сообщение дальше.

Вскоре я узнал, что источником слуха о советском авиадесанте и о намерении правительства сдать столицу империи русским были листовки, сброшенные в окрестностях Токио, в районе Иногасира, с какого-то таинственного самолета — не то нашего, типа «Хамаки», не то американского «Пи-51». Так эта история и осталась невыясненной.

8

Ровно в 23.00 в одной из комнат августейших апартаментов государь подошел к микрофону и стал читать текст указа:

— «Я, приняв во внимание положение во всем мире и нынешнее состояние империи и желая чрезвычайным путем урегулировать обстановку, объявляю моим преданным и благочестивым верноподданным следующее. Я приказал имперскому правительству известить Америку, Англию, Китай и Советский Союз о принятии совместной декларации.

…Я в свое время объявил войну Америке и Англии только ради того, чтобы обеспечить независимую политику империи и спокойствие Восточной Азии, не имея, разумеется, в помыслах нарушать суверенитет других стран и посягать на их владения.

…Когда я думаю о верноподданных, погибших на поле брани и на своих рабочих постах, о всех тех, кто лишился жизни необычным путем, мои пять внутренностей разрываются от скорби.

…Я знаю истинные чувства верноподданных, но при нынешнем положении вещей должен стерпеть то, что нестерпимо, и вынести то, что невыносимо…»

Голос государя был записан на пластинку. На церемонии записи присутствовали министр без портфеля, директор Осведомительного бюро Симомура и несколько членов министерства двора и сотрудников Радиоцентра. По окончании записи они сейчас же окружили звукозаписывающий аппарат и стали передавать друг другу пластинку. Офицер армейского отдела главной квартиры, стоявший у двери рядом с двумя полковниками из флигель-адъютантской части, не успел заметить, кто взял пластинку последним. Затем сотрудники Радиоцентра быстро уложили в чемодан аппарат и микрофон и вместе с министром Симомура покинули апартаменты.

Было 23 часа 20 минут. Выступление началось ровно за 20 минут до этого.

9

В мятеже приняла участие только горстка офицеров, главным образом лейб-гвардейцев, и несколько десятков членов крайне правых организаций Виллы журавлиного клёкота. Школы великого Востока и Общества ясного духа. Остальные не сочли нужным примкнуть к выступившим. Среди них уже распространились вести о катастрофическом положении в Манчжурии. Вскоре эти вести подтвердились: советские танки продвигались вперед, шли с трех сторон на Синьцзин, фланги Квантунской армии уже были смяты.

Участники мятежа заняли все восемь ворот, ведущих в августейшую резиденцию, и убили командующего лейб-гвардией генерал-лейтенанта Мори, отказавшегося дать подчиненным ему полкам приказ о выступлении. Мы долго и тщетно искали пластинку, на которой был записан с августейшего голоса указ о капитуляции, чтобы предотвратить передачу этого указа по радио.

Вскоре мы убедились, что наше выступление не поддержано столичным гарнизоном. Под утро в наш штаб позвонил один из адъютантов военного министра и сообщил, что Анами и ряд других генералов покончили самоубийством. Это сообщение принял я. Адъютант добавил:

— Все мы сейчас идем на дворцовую площадь, последуем за их превосходительствами. Члены верноподданнических организаций тоже идут с нами.

Увидев, что я стою навытяжку и кланяюсь, Дзинтан выхватил у меня трубку и стал слушать. Потом, улыбнувшись, сказал:

— Вы решили разбиться вдребезги подобно яшме? Хорошо. Мы тоже придем. Спокойной смерти.

Он объявил всем, что операция по захвату власти прекращается ввиду кончины генерала Анами, намечавшегося на пост главы чрезвычайного правительства. Все решили пойти на площадь и умереть.

В разгар прощальной выпивки прибыл на грузовике отряд капитана Сасаки из Иокогамы — 20 солдат и 30 учеников технического училища — членов верноподданнической организации. Сасаки вызвался передать по радио обращение ко всем верноподданным, в котором будут объяснены причины выступления, — оно было направлено не против государя, а против тех, кто слишком рано сдался России.

Дзинтан предложил мне поехать с Сасаки, а после передачи приехать на площадь. К тому времени он и другие уже будут мертвы. Их трупы я смогу найти по именным конвертам.

Он сказал Сасаки, чтобы тот заставил покончить с собой не только своих солдат, но и школьников. Чем больше трупов будет на дворцовой площади, тем лучше. Американцы скажут: «Все эти верноподданные умерли, чтобы выразить свою любовь к императору. Династия — это святыня для японцев, не будем ее трогать». Чем больше трупов, тем лучше.

— Мы приедем, — сказал Сасаки и низко поклонился всем.

Я тоже поклонился и сказал:

— Мы приедем. Спокойной смерти.