Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец возвратился Красовид, и привез мне письмо от моих родителей, в котором они посылали благословение на брак мой, и повеление о скором возвращении с женою моею к ним, для прекращения скуки, испытываемой ими о моем отсутствии. Князь Богомир также получил чрез нарочного поста грамоту о утверждении этого союза. Также были присланы приличное моему достоинству число придворных, и изрядные богатства, для совершения великолепной свадьбы, Все исполнилось, брак наш на другой день торжественно свершился. Я имел в объятиях моих дражайшую супругу, в которой полагал всё моё благополучие. Радость наша взаимно выходила из пределов. Но увы! Все это было преддверием жесточайших наших несчастий, и мучений, которые были для меня горше самой смерти!
Не прошло и трех дней нашему бракосочетанию, как суровый рок мой приготовил уже мою погибель. Во то время, когда я упоенный нежностью моей дражайшей супруги, заснул в её объятиях; представьте себе ужас мой и отчаяние, когда я, пробудившись не нашел ее. Холодный пот разлился по моему телу, и сердце мое окаменело, когда я, вместо нее, увидел лежащее на постели моей следующее письмо: «Ты недостойно завладел сокровищем, которое создано для одних бессмертных: так что не тужи, что оного лишился. Довольствуйся тем, что сам оставлен в живых. Если же хочешь, чтоб голова твоя воссела на железном колу: то ищи свою жену в доме духа Тригладита».
Какая весть, какая жестокая весть была для несчастного моего сердца! Громовый удар не так бы поразил меня. Как можно изобразить тогдашнее волнение моей крови? Отчаяние покорило отягченный горем дух мой. Я рвал на себе волосы, делал все, что творил развращенный тоскою мой разум. Вопль мой раздался по всему дворцу; все прибегают ко мне в трепете. Сам князь, тесть мой, спешит в ужасе узнать сего причину. Он побледнел взглянув на меня.
– Что с тобой стало? – сказал он. – Ах! Что вижу я…. Где дочь моя!?
– Увы! – отвечал я: – прочти письмо это… нет не письмо, но приговор на смерть мою, и познай наше бедствие!
Богомир прочел письмо. Силы изменили ему; он не мог удержать полившиеся ручьями из глаз слезы. Тоска моя превзошла его соболезнование. Я бросился к моему оружию, и схватив меч, хотел пронзить им себя; но его вырвал у меня Красовид.
– О варвар! – закричал я ему, – или ты звериное имеешь сердце? Что заставляет тебя препятствовать пресечь мои мучения?.. Исчезни от меня! Такова-то оплата за любовь мою к тебе!
Напрасно Князь Богомир, и все тут бывшие тут, старались меня утешить. Отчаяние свирепствовало в душе моей. Наконец прошли первые терзания, и уступили место слезам. Печаль овладела мною во всей свой широте.
– О небо! – кричал я, – Чем заслужил я гнев твой?.. Какое мое преступление подвигло тебя поразить меня таким ударом? О варварский Тригладит! зачем ты, лишив меня любезной супруги, не лишил жизни? Но что я говорю? Он лишил меня ее. С нею унес он все, радость, покой, утехи, словом жизнь мою… Нет, варвар! желание твое не исполнится. Ты оставил во мне дух, для того, чтобы я век мой страдал. Нет я не боюсь угроз твоих, иду отнять у тебя сокровище, коего ты лишил меня. Пусть я умру там, но умру близ моей супруги. Пусть глава моя будет жертвою бесчеловечия твоего. Намерение заключено: я иду умереть, или возвратить мою супругу.
Бесполезно старался утешить меня тесть мой. Я положил твердое намерение, искать мою дражайшую Прелесту. Тщетно говорил мне Богомир, чтоб я не усугублял его печали моим отсутствием, и вознаградил бы утрату его дочери моим при нем пребыванием. Все было напрасно. Я ушел один, и направил в смятении путь мой, не зная сам куда. Только Красовид последовал за мною, не слушая меня как прочие, которым я запретил идти за собою.
Не отошел я и шести верст от столичного города Боогорда, как мне предстала благодетельная моя волшебница.
– Куда идешь ты, злосчастный князь? – сказала она.
– Умереть, – отвечал я.
– Это лишь действие скорби твоей, – сказала она; – но какая из того выйдет польза твоей супруге, страдающей в руках проклятого кривого духа? Утешься, Миловид! послушай меня. Я дам тебе наставление, которое, может быть, принесет тебе пользу, и доставит опять в объятия твои Прелесту.
Я пал к ногам ее, принося благодарности за её содействие.
– Послушай, – продолжала она, поднимая меня; – полагаю, что тебе неизвестно, что побудило Тригладита унести ее. Он был давно влюблен в твою супругу; но охранявший её каббалист Тугоркан, препятствовал ему в этом мерзком намерении. Вчерашним днем он умер, и дух при первом ж случае, употребил кончину его в свою пользу. Теперь что остается тебе делать? Жилище его отсюда очень удалено. Он властью меня сильнее, и я не могу больше помочь тебе, как и доставить тебя к нему, могу лишь дать тебе перстень, способный сохранить тебя от смерти; но берегись лечь спать в полночь. Если ты заснешь в это время: он украдет у тебя перстень, и ты падёшь жертвой его варварства.
Потом она свистнула, и с небес опустился к нам чрезвычайной величины орел.
– Эта птица, – говорила мне волшебница, – донесет тебя до места жительства Тригладита, а этот платок, (который она мне подала) брось на воду, которой окружен его дом. Из него составится лодка, которая перевезет тебя через озеро, на коем стоит его дом. Если на воротах духова двора будет висеть зачарованный замок: значит, его нет в доме; если же замка не будет: опасайся входить, и возвратись опять за озеро. Найдя замок, коснись его перстнем; отчего замок свалится. Ты прежде всего постарайся войти в погреб, закрытый стальными дверьми. Там ты найдешь алмазную фляжку. Если ты её получишь, дух будет тебе покорен, а ты вновь обретешь свою супругу.
Сказав это, она стала невидимой, не дав мне отблагодарить себя. Мне о чем было рассуждать более. Мы с Красовидом сели на орла, который поднялся с невероятной быстротой, и меньше чем за час доставил нас к этому месту, где мы теперь стоим. Тот час же бросил я платок мой на воду; и он превратился в лодку. Я сел в нее вместе с Красовидом, который ни в какой опасности не хотел меня оставить. Лодка сама собою перевезла нас до ворот духова двора. На воротах висел замок. Мы вышли на берег, и я коснулся перстнем замка; от чего он упал. Но едва вошли мы во внутрь двора, как меня начало клонить в крепкий сон. Сколько ни напоминал мне Красовид, что тогда была полночь; я не в силах был одолеть себя. Лишь только мы взошли на обширную медную доску, на коей был изображен талисман: то попадав, заснули оба бесчувственно у самых стальных дверей. Ужасный свист и шум разбудил нас. Мы прервали сон, но поздно; я лишился перстня. Дух стоял у самых наших голов. Страшный вид его наполнил нас трепетом; а вооруженная саблей рука изображала конец наш.
– Дерзость твоя не простительна, – вскричал он страшным голосом; – прими достойную казнь!… Но этого мало: смерть твоя окончила бы всё. Я оставляю тебе жизнь, для того, чтобы она была тебе мучительнее самой смерти. – Он начал читать некие варварские заклинания, по окончании которых, я с ужасом увидел себя превращенным в тигра. – В этом образе, – продолжал дух, – ты должен будешь жить на той стороне озера, и, взирая на дом мой, где обитает жена твоя, томиться вечным отчаянием. Все приходящие доставать что-нибудь из моего дома, будут умирать от когтей твоих. Но если ли кто из отважных убьет тебя, и пресечет тем самым мое волшебство; то и тогда ты не надейся получить свой прежний образ. Ты на всегда останешься дряхлым стариком, и никто не сможет тебя узнать. Дерзкий же тот человек, оружием своим разрушивший твой тигриный облик, в наказание потонет на лодке, в которое превратится тигриное туловище. Если же ты его известишь об этом, то наполовину превратишься в деревяшку. Итак смерть твоя неизбежна, и ничто не укроет тебя от руки моей. – Потом обратясь к Красовиду, сказал: – Твое преступление не так велико; довольно с тебя посидеть на колу. – С этими словами демон сорвал с него голову, и, насадив её на кол, поместил в дополнение к прочим головам несчастных, покушавшихся достать лук и стрелы Вирстона,
Совершив это злодеяние, дух изчез; а я очутился в подземной пещере. находящейся неподалеку отсюда. Превращение мое не отняло у меня человеческих чувств. Мучительные мысли терзали меня поминутно. Стократно желал я умереть; но ничто не представляло средств к этому. Множество несчастных погибло от когтей моих. Едва я их усматривая, как пускался на них со свойственной тиграм свирепостью, и терзал их моими когтями. Всё это было действие колдовства Тригладита. Скоро минует три года, как я начал страдать в этом проклятом месте, и никогда не ожидал, что найдется кто-либо настолько смелый, чтобы ополчиться против меня, и доставить мне по крайней мере человеческий образ: ибо против желания моего нападающая на меня ярость к людям, столь мне мерзка, что я по совершении убийства, не пью и ем по нескольку дней. Тела убитых мною витязей тотчас обращаются в тростник, а головы сам дух насаживает на колья.
За три дня перед твоим приходом, когда я вышел из моей пещеры, ко мне прилетела белая, как снег, птица. Удивление мое было чрезвычайно, когда она, сев близ меня, начала говорить следующее: «Миловид! Я принесла тебе радостную весть. Неволе и мукам твоим скоро придет конец. Великий каббалист Гассан, разрушит чары кривого духа, возвратит твой первоначальный образ, доставит в объятия твои супругу твою, и всем погибших от рук духа возвратит жизнь. Тригладит будет наказан за свое бесчеловечие. Лук и стрелы Вирстона достанутся в добычу Гассану. Но вели ему опасаться плыть через озеро на платке данном тебе от волшебницы Рушибеды. Сила его уничтожена заклятием кривого духа. Лодка, в которую превратится тело тигра при убиении твоем, также ему вредна. Пусть разрубит он ее, и отрубив деревянные ноги твои, которыя ты получишь, став стариком, бросит в озеро; и из них составится мост. Возвращение же прежнего твоего вида зависит от твоего платья. Напоследок узнаешь ты, кто я». – Потом она стала невидима, наполнив меня радостной надеждой. Сегодня, увидев вас, я получил обыкновенную мне ярость, и бросившись, хотел растерзать вас; но узнал, что вы и есть тот великодушный Гассан, который возвратит мне счастливые дни мои. Я жду с нетерпением, когда вы отсечете мои неказистые конечности, и окончите все мои злосчастия».
Продолжение приключений Гассана
Гассан не меньше него был обрадован полученным известием, видя надежду о благополучном завершении его предприятия. Он сперва разрубил лодку, потом одним ударом отделил деревянные ноги Миловида, вместо коих тот обрел обыкновенные человеческие. После чего Гассан бросает обрубки в озеро, через которое в одно мгновение появляется мост, и тем же самым действием все головы бывшие на кольях, спрыгнув с них, покатились по мосту, и каждая из них пристала к своему туловищу. Не ожидая конца этих превращений, Гассан оставив всё, устремился через мост. Прибыв к воротам, не знал он, что делать с замком. Он прибег к своей книге; но едва лишь он вынул её из коробочки, как блеснувший от карбункула луч, раздробил замок на части; ворота же сами, отворясь, открыли ему беспрепятственный доступ внутрь двора кривого духа. Первым препятствием на его пути стала стальная дверь. Гассан приближась к ней, почувствовал, что его клонит сон. Он догадался, что действие это происходит от талисмана, начертанного на медной плите, лежащей у дверей. Разобрав талисман, уничтожил он его силу, и беспрепятственно отворил стальные двери. Он сошел в погреб по ясписовым ступеням и внутри среди среди различной утвари увидел на сосуде, сделанном из синего яхонта, стоящую алмазную фляжку. Зная её силу, Гассан взял её и положил в карман; при чём услышал страшный гром. Бывшая в яхонтовом сосуде вода начала кипеть, и погреб сам с ужасным треском провалился в землю с такой скоростью, что Гассан едва успел выскочить вон.
Не успел он оглянуться, как увидел самого духа Тригладита, лежащего без чувств посреди двора. При этом радость Гассана стала неописуемой. Он поспешил отыскать лук и стрелы Вирстона. Он вошел в палаты, сквозь десятки дверей миновал множество комнат, пребывающих в ужасной пустоте. Потом представились ему двери, сделанные из слоновой кости; но лишь хотел он их отворить, как явился исполин страшной величины, и подняв железную дубину, приготовился раздробить ею голову Гассана. Тот не испугался, но выхватив кинжал свой, поразил противника в живот. Исполин с страшным ревом пал на землю. Вторичный удар пронзил его сердце, и вон потекла чёрная дымящаяся кровь, унося с собою жизнь исполина. Но кровь, потекшая ручьем из раны, вместо того, чтобы распространиться по комнате, возросла к верху кучею. И можно ли объяснить удивление Гассана, когда увидел он, что кровь, превратилась в женщину несравненной красоты? Она упала к ногам Гассановым, принося ему благодарность за свое избавление.
– Я не понимаю, чем я смог помочь вам – отвечал Гассан.
– Убив исполина, вы разрушили волшебство духа Тригладита, и возвратили мне мой первоначальный образ. Я догадываюсь, – продолжала она, – что вы овладели тем алмазным сосудом, в коем заключена судьба кривого духа. Имея его, имеете вы и Тригладита в своей власти. Без того вы никак не смогли бы убить исполина, в кровь которого я была превращена.
– Прошу объяснить мне, – сказал Гассан, – кто вы и какая причина побудила духа так свирепо с вами поступить?
– Перечисление моих несчастий, – отвечала она, – послужит к умножению томивших меня доселе мук. Но будучи обязана вам избавлением, исполню ваше повеление. Я – дочь болгарского князя Богомира.
– Так это вы, прекрасная княгиня Прелеста? – прервал речь её Гассан. – Про несчастья ваши узнал я из уст вашего супруга, князя Миловида.
– Он жив еще?! – вскричала она. – Неужели ненависть кривого духа не лишила его жизни?
– Конечно, – отвечал Гассан, – однако он жив и находится недалеко отсюда.
– О небеса! – вскричала восхищенная Прелеста, испуская радостные слезы, – я забываю все несчастья мои!
– Про многие ваши приключения мне известно, – сказал Гассан. – Но расскажите мне, что случилось с вами, со времени, как дух унес вас из объятий вашего супруга?
– Заснув сладким сном, – начала она, – не ожидала я никакого себе горя; но, представьте себе мой ужас, когда, очнувшись, я увидела себя в страшном этом жилище, на руках мерзкого урода! Взглянув на него, я вскричала, и упала в обморок. Остановившаяся в жилах моих кровь, возымела напоследок свое движение, и к умножению мук возвратила мне чувства. Придя в себя, вынуждена я была слушать изъяснения любви этого духа. Он извинял себя пред мною сильною страстью, принудившею его учинить это похищение, льстил мне, что дарует мне бессмертие; если я соглашусь на его желания. – «Исчезни от меня, – кричала я ему с омерзением. – Я лучше соглашусь стократно умереть, нежели пасть жертвою моего стыда и неверности к моему супругу. Разве для того хочешь ты сделать меня бессмертной, чтобы я вечно оплакивала разлуку с дражайшим моим князем, и мерзкий твой вид всеминутно умножал бы моё горе. Возврати меня, варвар! Возврати к супругу моему, или умертви сей же час». – Напрасно старался он меня успокоить. Я вместо утешения, прибавляла мое отчаяние, и на каждое его слово отвечала клятвами и ругательствами. – «Я вижу, – сказал дух, – что тебе надобно время для успокоения». – «Нет мерзкий, – кричала я, – до тех пор не буду я спокойна, пока ты не исчезнешь от меня навеки, и я не буду в руках моего князя». – «Забудь об этом навсегда. Ты никогда этого не получишь». – сказав это вышел он вон.
Рассудите сами, в каком я тогда была страхе. Всё, что я ни думала, пресекало мои надежды, увидеть когда-либо супруга и родителей моих. Воображение это, вливая ужас и отчаяние в мою душу, наполняло меня мучительными мыслями. Слезы и тоска, были мне вместо утешения. Невозможно вообразить всех слов моих, которые я произнесла в моем горе. Словом, я пожелала прекратить жизнь мою; но осторожность духа пресекла к тому все способы. Страдание мое умножалось тем, что дух часто захаживал навестить меня, и утешение, которое он старался мне подавать, обращалось для меня в жестокие мучения. Видя бесплодность своих предприятий, грозил он мне, получить насилием то, в чем не преуспевал своими стараниями. Но ответами моими были одна только брань.
Недавно придя ко мне, он сказал: «Напрасно ты думаешь сохранить верность своему мужу. Его уже нет на свете. Дерзновение его, которое имел он в намерении лишить меня алмазного сосуда, в коем заперта судьба моя, и увезти тебя, стоило ему жизни.
– Ты убил его? – вскричала я. – О варвар! о хранилище всех мерзостей!.. – Тут отчаяние овладело мною, и гнев заступил место всего. Я с яростью бросилась на него, желая выдрать последний его глаз. Хотя он и был духом; но едва смог отвратить от себя эту беду. Он схватил мои руки, и, оттолкнув от себя прочь, вышел вон, сказав мне: «Наконец-то ты смягчишься и будешь поласковее».
Тут печаль овладела мною во всей своей мрачности. «Праведные небеса! – вопила я, – таково ли воздаяние ваше людям, следующим по пути добродетели? Чем заслужила я ваше гонение?.. О князь! Дражайший мой супруг, ты мертв, что осталось мне? Для чего не могу я за тобой последовать?..» Потом произнесла я множество тому подобных, отчаянных слов, рвала на себе волосы, и билась о стену до тех пор, как бесчувственная не упала на пол.
Придя в себя, я не могла успокоиться. Тягостные мысли терзали меня, пока крепкий сон овладел мною. И среди этого успокоения, которое всем злосчастным людям изглаждает из памяти их огорчения, представился мне некий сединами украшенный муж. Я узнала в нем покойного каббалиста Тугоркана, которому при рождении моем отдана была в покровительство. – «Дочь моя! – сказал он мне, – несчастье твое не дает покоя тени моей в вечности. Томления твои, сносимые в руках мерзкого разбойника, принудили меня оставить блаженное жилище, чтоб дать наставления к твоему избавлению, в случае, когда смерть моя воспрепятствовала мне вырвать тебя отсюда, и наказать кривого духа за его лютость. Пока я был жив; он был заперт у меня в железной клетке, и не делал никаких пакостей роду человеческому. Когда ж я заплатил долг природе; то все талисманы мои против него стали недействительны. Он разорвал свою темницу, и унес из моего дома алмазную фляжку, в которой по науке моей была заперта судьба его. Если бы кто её разбил: он навечно остался бы слабее всех смертных, и сидел бы в подземной той тюрьме, где я его держал, всеми позабытый. Но она теперь в руках его, и он хранит её крепко. Одни лишь стрелы Вирстона, у меня им украденные,
Проснувшись, я, хотя и сохранила в памяти все, сказанные им слова; но явление это сочла плодом смятенных моих мыслей, и волнующейся крови. Однако меч, находящийся в руках моих, уверил меня, что это не было сном. В ту же минуту я встала и ударила мечом по стене. Она расступилась и открыла мне вход в кладовую. Желание овладеть скорее луком и стрелами, изгладило в памяти моей опасение не наступать на изумрудную плитку. Я ступила на нее… Сильный стук и шум от того происшедшие, напомнили мне мою неосторожность. Я оторопела, и в самую ту минуту в комнату явился кривой дух и воскликнул: – Надо же! Я едва не погиб навеки! А ты, неблагодарная, решила погубить меня, – кричал он страшным голосом. – Так-то ты мне платишь за мою любовь к тебе, за мое старание, так? Что Индия имеет драгоценнее, и что берега Нила приносят вкусней того, что я тебе доставлял? Но чем можно угодить душе злобной?.. Я спасся моей осторожностью; а ты прими достойное наказание». – Подумав немного, он дунул на меня, и я превратилась в того мерзкого великана, которого вы убили. – «Страдай же вечно в этом образе, – сказал он, – имей все нужды человеческие, будь бессмертна, томись голодом, терзайся воспоминаниями о твоем недостойном супруге, мучайся, вместо красоты твоей имея этот мерзкий вид, и вместо меня, охраняй вход в мою кладовую». – С этими словами он исчез, и я его уже больше не видала. Страдая почти три года всем тем, что дух мне предсказал, до нынешнего счастливого дня, принесшего мне свободу, первым из живущих на свете увидела я вас. При первом взгляде почувствовала я таковую ненависть, что хотела, убив вас этой железной дубиной и, стыдно сказать, съесть. Но благодарю небо и вас, моего избавителя; все чары злодея окончилось. Через вас надеюсь я получить прежнюю мою спокойную жизнь.
Выслушав приключения княгини Прелесты, Гассан сказал ей:
– Я рад, что смог оказать вам эту услугу; а чтобы дополнить утешение ваше, извольте знать, что муж ваш на берегу этого озера с нетерпением ожидает моего возвращения. Ваше присутствие бесконечно обрадует его, а я силой моего знания, обязуюсь вас вместе с ним доставить в дом к вашему родителю менее чем за час. Но не отходите от меня ни на шаг, чтоб с вами снова не приключилось какого-нибудь несчастья.
Можно ли представить удовольствие и радость, овладевшие княгиней, при этой благополучной вести? Нежное природа её едва не лишила её чувств. Она принесла благодарность Гассану, и ухватилась за его полу, когда он вошел в кладовую. Гассан тотчас же взял с стены лук и стрелы Вирстона; стрелы эти были золотая, серебряная и стальная. Он надел на себя колчан и тул[48], и вышел вон из замка, оставив в нем лежащего без чувств Тригладита.
Прелеста искала глазами своего супруга, но не находя, пришла в великое сомнение; ибо старый вид и дряхлость его сделали его ей незнакомым. Гассан оставил её в этом недоумении, и за первое счел необходимым, отправить Тригладита навеки в подземную тюрьму. «Прими достойную казнь за недостойные твои дела, мерзкий Тригладит, – сказал он, вынув из кармана алмазную фляжку, и разбил её вдребезги. Едва совершился удар этот: весь замок и озеро с страшным треском провалились в землю, из которой долго был слышан стон кривого духа. Земля выровнялась, и оставила по себе забытое природою место – пустыню, горы и тернии. В то же мгновение, когда дом кривого духа развалился, князь Миловид получил свой настоящий образ; ибо заклятье Тригладита окончилось с его погибелью. Князю этому было не больше двадцати лет, и можно сказать, что он был совершенным творением природы; а потому не удивительно, что Прелеста так стойко хранила ему постоянство.
Невозможно описать радостный восторг этой прекрасной четы. Они бросились друг к другу в объятия, и наговорили множество слов, которых сами смысла не понимали. Придя в себя, пали они оба к ногам своего избавителя; ибо пустыня всех делает равными, и в отдалении от престола, благодарность бывает очень чувствительна. По крайней мере от этого унижения Гассан удержал их, не допустив их целовать прах ног своих, и сказав им, что он только исполнил долг всякого честного человека; хотя на самом деле и не для их спасения предпринял он этот подвиг.
В самое же то время увидел Миловид ту белую самую птицу, предвестившую ему избавление.
– Ах! Вот та птица, – сказал он Гассану, – о которой я вам рассказывал!
А та летела прямо к ним, и опустившись на землю, превратилась в женщину, в которой узнали они волшебницу Рушибеду.
– Любезные дети мои! – сказала она к юному князю и его супруге, – несчастья ваши окончились с помощью великодушного Гассана. Принесите же ему вашу благодарность, и готовьтесь доставить радость вашим общим родителям – князьям Болгарскому и Древлянскому с их супругами, которые теперь в Болгарии оплакивают вместе вашу погибель. Я отнесу вас туда в один час. Вот теперь вы и сами видите, что все добродетельные люди, какие бы на них беды ни посыпались, бывают напоследок счастливы; но все злодеи погибают так, как Тригладит. С этого часа кончатся все ваши беды, и вы до самой смерти никогда более не будете чувствовать их тяжести.
Гассан, как ученый муж и каббалист, вплелся было в речь волшебницы, и уж хотел было сказать по крайней мере длинное поучение в том же духе; но по счастью вспомнил, что ему еще осталось постараться о возвращении жизней тех людей, головы которых украшали колья, а особенно о Красовиде. Но того как всё это сотворить он пока не ведал. Он подошел к безжизненно лежавшим телам, и задумался. Миловид последовавший за ним со всею радостью своей не мог удержаться от слез, взирая на труп названного брата своего Красовида; однако думал, что Гассан уже совершает заклинания, хотя тот и не представлял с чего ему начать. Предубеждение заставляет нас так судить о знаменитых людях. Мы полагаем, что они уже взлетели в воздух; но они и в то время и после него часто пребывают еще на земле. Волшебница, узнав причину смущения Гассана, вывела его из ступора, спросив, отчего он медлит оживить их наведением на их лица зеркала, находящегося в его книжке, Гассан употребил это средство, покраснев, и упрекнув себя внутренне за недогадливость. Едва он навел зеркало на Красовида; как тот вскочил, подобно пробудившемуся от сна, и бросился к своему князю, чтобы узнать во всех подробностях о его приключениях, и разделить с ним радость о конце общего их несчастья. Между тем Гассан оживил все бывшие тут тела, из которых восстали единственно волшебники, хироманты и прочие ученые мужи. Они все упали к ногам Гассана и принесли благодарность своему избавителю. Гассан поднял их, и велел каждому рассказать про свои приключения; но эти рассказы доставили им мало удовольствия; потому что у всех их несчастий была одна причина – желание достать пресловутые лук и стрелы Вирстона. Выслушав их, Гассан сказал:
– Я радуюсь, что смог вам оказать услугу; но впредь будьте осторожнее, и не пускайтесь в предприятия, которые выше ваших сил. – Он пообещал им доставить каждого в его жилище. При этом он топнул ногой о землю, из которой к его услугам выскочил покорный ему дух. Ему повелел Гассан доставить столько колесниц, сколько было здесь ученых мужей. Дух повиновался, и вскоре явились колесницы, запряженные крылатыми змеями и иными чудовищами. Все избавленные бросились вновь к ногам каббалиста, и поблагодарив еще, сели в колесницы. Гассан приказал в течение часа времени доставить всех их, куда они пожелают, и колесницы в мгновение ока скрылись из глаз оставшихся тут с Гассаном, князя Миловида, княгини Прелесты, Красовида, и волшебницы Рушибеды.
– Не могу ли я служить вам еще чем? – сказал Гассан князю Древлянскому.
– Ни чем больше, – отвечал Миловид, – как одолжением, чтоб вы разделили присутствием своим нашу радость, которую будет иметь свидание наше с родителями.
Гассан отговорился от того важным своим предприятием; при чем рассказал им свои приключения, по окончании которых, просил дозволить, чтоб один из служащих ему духов, понёс за ними Красовида, а затем известил его обо всем, что с ними случится. На том и порешили. Дух получил приказ, и они расстались. Волшебница подхватила Миловида и Прелесту, а дух – Красовида. Всей компанией они поднялись в воздух и скрылись из глаз Гассана, который между тем любовался своею книгою, и полученным в добычу луком и стрелами.
Возвратившийся дух принес Гассану известие, что спасенные им молодые люди благополучно прибыли в Болгарскую столицу; что радость всех встречавших и встречаемых была неописуемая; что все заочно приносили ему благодарность, и пили за его здоровье по обыкновению; и что старый древлянский князь Премислав положил прожить в Болгарии целый год; а потом чтоб дети их жили у них погодно, год в земле Древлянской, и год в Болгарии, и что Красовид, по взаимной склонности женился на Милонраве, наперстнице княгини Прелесты.
Между тем Гассан, оставшись один, вновь начал думать о своем пути. Столь дальнее расстояние до острова, где хранится меч Вирстона, приводило его в изумление. Он вновь прибег к своей книге, на помощь которой имел немалую надежду. Развернув ее, он прочитал он означившиеся белыми буквами стихи:
Прочтя это наставление, он вынул золотую стрелу, которая упав из рук его, воткнулась в землю. Он поднял ее, и из того места, где она воткнулась, протекла широкая и быстрая река. Когда же он коснулся воды стальной стрелой, у самого берега появилась фарфоровая лодка, запряженная четверкой лебедей. Без долгих размышлений собирается он в путь-дорогу, принимает несколько капель из настоя Мулом-бабы, и сложив коробочку свою книгу, садится в лодку. Лебеди, почувствовав седока, помчали лодку вниз по реке, с неимоверной быстротою. Гассан не успел осмотреться, как был уже в открытом море.
Прошу моих читателей поискать окончания этой сказки в третьей части, а в этой, второй,
Больше ничего
Часть третья. Русские сказки
Продолжение приключений Гассана
Лодка, в которой Гассан продолжал свой путь, с равной быстротой рассекала воды Океана, как пущенная из лука стрела. Свист ветра и шум волн, ударяющихся об утесы каменных гор вознесенных на поверхность моря по пути, где он ехал, составляли ужасный звук для его ушей. Но он, исполненный желания достичь острова, в котором хранился меч Вирстона, презирал все опасности и ободрял себя надеждой получения во власть свою только одного сокровища, трепещущее свое сердце. Желание иметь у себя что-нибудь преимущественное перед другими – страсть, свойственная людям. Нередко для насыщения необузданных желаний, мы пускаемся в не меньшие опасности, чем был путь Гассана. Хорошо было бы, если бы человек почаще призывал на помощь свой рассудок, так как наш герой призывает свою книгу. Тот, может быть, хотя не в стихах, а в прозе, вливал бы в наши мысли предрассуждение о вреде погони за вещами непозволенными, и тем полагал бы пределы нашим стремлениям. Но обыкновенно, когда человеком овладевает страсть, рассудок не помогает.
Чем далее проплывал Гассан своим путем: тем менее ужасны становились окружающие его места. Ветры замолкли, и сделали на успокоившемся море поверхность подобную зеркалу. Солнце, имеющее в тех странах течение свое ближе к земле, ударило полным блеском лучей в море, и составило в нем изображение бесчисленных радуг. Обитатели дна неизмеримых вод, сирены, появились в множестве вокруг его лодки, покрытые венками из морских растений. В руках они держали коралловые ветви. Красота их и звуки пения вводили Гассана в сладкую истому. Глаза его и уши, заняты были вниманием таких редкостей. Дельфины и прочие мелкие водные звери играли по разным местам. Плавающие и летающие птицы соединяли нежные голоса свои с пением Сирен. Таковое прелестное последование сопровождало Гассана, который забывал сам себя, упоенный подобной радостью. Но скорость плавания его сокрыла наконец все эти удовольствия из виду, и представила вдали таковую мрачную тень, как бы ночь, уступающая свету, оставляла земной круг, и покоилась в том месте во время дня. Не успел он вперить взоры на рассмотрение причины этой тьмы: как лодка его, обернувшись три раза в круг, остановилась; и лебеди, завернув головы под крылья, предались сну. Неизвестно, робость ли или удивление больше им тогда овладели. Но нельзя не смутиться в таковых переменах. Он прибег к своей книге. Но вынимая её он увидел вдали нечто к приближающееся к нему огромной скоростью. То были двенадцать Тритонов или морских жителей, несущих на себе колесницу, сделанную из жемчужных раковин. Они остановились близ самой его лодки, и неизвестным языком проговорили то, чего он не понял; но знаки их и телодвижения изъясняли ему, что они просят его сесть в себе в лодку. Гассан смятенный столь различными в одно время явлениями, не знал, что заключить. Он развернул свою книгу, и прочитал следующее:
Этого было достаточно, чтобы утвердить его в намерении, согласиться на просьбу морских обитателей. Он оставил лодку с лебедями, которая в то же мгновение исчезла, и сел в носилки. Со скоростью, равной той, с какой плыла лодка, понесли Гассана эти жители Океана, и меньше чем через четверть часа он оказался на месте тьмы. Вечная ночь, обитавшая на этом пространстве, принудила его прибегнуть к карбункулу, который и светил ему всю дорогу, продолжаемую им в темноте. Несколько минут спустя, тритоны остановились, и Гассан увидел, что тьма начинала исчезать. Но вместо того воды стали кипеть, как если бы они были в котле, стоящем на великом жару; потом, понимаясь кверху, сделались вокруг него подобием стен и сводов. В этом водяном здании приметил он перила из той же стихии, и посреди них сход по ступеням в глубину. Между тем, как он удивлялся этому сверхъестественному виду, Тритоны взяв его под руки, высадили из носилок, оставили и скрылись. Страх утонуть напал на него; но к удивлению ощупал он ногами, что прозрачный пол под ним был столько же тверд, как бы построенный из крепкого металла. Он ободрился, и заключил, что ему следует сойти по ступеням на дно Океана. Привыкнув уже к чрезвычайным случаям, он без ужаса исполнил это намерение. Он миновал несколько тысяч ступеней в пространное поле, от которого отделенная вода не касалась земли. Воздух в этом месте был настолько же свеж, как на поверхности земного шара, и свет не уступал тут ясностью дню. Поле это пестрело от прекрасных, испускающих благовоние цветов и деревьев, вида совершенно отличающегося от растений, произрастающих на поверхности земли. Немного пройдя, он увидел огромное здание, превосходящее великолепием чертоги индийских царей. Он направился к нему, желая вблизи рассмотреть его и узнать, кому оно надлежит.
Это был замок, стены которого состояли из чистого восточного хрусталя. Вход в него имелся сквозь врата чистого золота, сделанные искусной работой. Он не стал останавливаться чтобы рассмотреть лица, выработанные на притворах, и прошел во внутрь. Два стрегущих ворота морских льва, уклонились в стороны, и дали ему свободно пройти.
Все, на что ни взирал Гассан, служило к умножению его любопытства. Столько драгоценностей, сколько пышного великолепия и редкого искусства, составляли внутреннее украшение этого замка. Площадь в нем выстлана была в шахматном порядке из зеленых изумрудов и лалов. Посередине него стоял фонтан, изображающий Парнасскую гору, сделанную из цельного синего яхонта. На вершине её был виден крылатый конь Пегас, так словно бы он собирался лететь во Вселенную. Из-под ног его источником по позолоченным скатам текла вода. Аполлон стоял там с своею лирой, звуки которой приводят и бессмертных в восхищение. У ног его лежал лук со стрелами, и труп убитого им чудовища Пифона. Девять Муз его окружали, и подведенные внутри органы, под действием воды производили звук многоголосого хора; что казалось происходящим от музыкальных орудий, в руках их держащих. Пониже, где падала вода тамошней Ипокрены, видимо было множество восходящих поэтов, из которых иные, казалось, пили Кастальские воды, а иные напившись, шли по трудному пути горы, выше и выше, и каждый из них действием тех же органов соединял сладкое пение с хором Парнасской музыки. Многие из них ползли как раки, некоторые от подошвы горы, за отбытием Парнасского коня, ехали на ослах и коровах. В самом же низу горы, где Ипокрена смешала чистые свои струи с болотною водою, видна была толпа стихотворцев меньших статей, кои, глотая мутную воду, запорашивали горло; но силою этих струй побуждаемые к пению, издавали крики, схожие с испускаемые свиньями перед ненастной погодой. Гассан, взглянув на последних, усмехнулся, и подумал про себя: «много и у нас в Астархани певцов, побывавших у подошвы этого фонтана».
Осмотрев это редкое произведение искусства, возвел он взор свой на палаты, истощившие на себя всё искусство, превосходящее труды человеческих рук. Золото, серебро, и все дорогие вещи употреблены были на то, чтоб учинить из сего дома невообразимое мыслям великолепие. Целый алый яхонт, составлял кровлю его… – Но я пропущу описание несравненной работы статуй и писанных образов, виденных Гассаном внутри дома, чтоб не наскучить читателю, а скажу только, что он, насыщая зрение блеском редкостей, прошел множество комнат, не приметив никого в них живущего. Это навеяло ему разные мысли. На что, думал он, собрано здесь столько драгоценностей, когда их некому употреблять? Не скупой ли какой волшебник сокрыл сюда плоды своей жадности?… Здесь должно быть много чего чрезвычайного. – Но эти мысли его были прерваны. Он услышал в ближней комнате испущенный тяжкий вздох, и за ним последовавшие томным голосом произнесенные слова: «Несчастный Светомил! Когда же перестанет над тобой свирепствовать гневная судьба? Будет ли конец мукам, ежеминутно угнетающим сраженное твое сердце?… Уже ли ты, злобный Рукман, не насытил варварство свое моими страданиями?… Дражайшая Всемила! Открой глаза, оживи злосчастного твоим приятным взором.»
Услышав это, Гассан заключил, что человек этот должен быть очень несчастен, если терпит гонения свирепого Рукмана.
– О! изверг человеческого рода! – вскричал Гассан, – долго ли терпеть небесам твою злобу? Для чего земля носит и не поглотит тебя, разверзшись, в свои пропасти? Лютость твоя простирается в концы земли, и наполняет Вселенную следами твоего варварства. Помогите, боги, чтоб я мог быть орудием, способным наказать тебя за все твои мерзкие дела … Однако пора посмотреть, кто тот несчастный, голос которого я слышал; можно ли ему помочь?
С этими словами отворил он двери в комнату, из которой происходил стон. По входе в оную, увидел он на софе сидящего нагого человека. Тело его с верху до пояса было обыкновенное человеческое, а от пояса железное. Вблизи него стояла кровать, и на которой лежала женщина великой красоты. Смертная бледность, покрывающая её лицо, не могла закрыть сияния её прелестей. Слабое дыхание и едва подрагивающие временами веки, были единственными знаками, что душа ещё обитает в её теле.
Дивясь этому необычайному виду, Гассан стоял, задумавшись; но тот молодой полужелезный человек, прервал его размышление, сказав:
– Кто бы ты ни был, незнакомец, беги из этого места, ибо твоя жизнь в опасности. Особое несчастье привело тебя в этот зачарованный замок, предвещая твою погибель. Дом этот – место злополучное. Злоба чародея Рукмана обратила его в ад. Спасайся, пока ещё можно.
– Не заботься обо мне, несчастный Светомил! Я думаю, так тебя зовут, поскольку не сомневаюсь, что б не твой я слышал голос. Рукман мне навредить не сможет. Благодари небо, приведшее меня, может быть, к прекращению твоих несчастий. Я ищу случаев отомстить злобе Рукмана, и помешать его варварству. Власть Философского камня, и стрелы Вирстона, которыми я обладаю, делают меня безопасным от его чародейства. Знай же, что я – каббалист Гассан, подвергающий жизнь свою неслыханным опасностям, только для того, чтоб лишить её Рукмана, и чтобы с погибелью его очистить свет от столь мерзкого чудовища.
При сих словах надежда и радость отразилась на смутном лице Светомила. Он силился встать, чтоб броситься к ногам Гассана; но железные его ноги оставили тело его неподвижным.
– Великодушный Гассан! – говорил он, – да продлит небо дни твои, и даст добродетельным намерениям твоим успех. Но я сомневаюсь, чтоб беды моим мог настать конец. Участь моя кажется одной из жесточайших на свете. – При этом слезы пресекли его голос, и запекшияся уста связали язык его.
– Успокойся Светомил, – сказал Гассан, – приди в себя, и расскажи мне про свои приключения, чтоб я мог по ним заключить о судьбе твоей.
Собрав истощенные силы, Светомил начал.
– Повторение бедствий моих послужит к умножению моих горестей, и отворит новые раны в уязвленном моем сердце. Но поскольку вы входите в сострадание о моих злоключениях: я исполню ваше желание. —
Приключения Светомила
Род мой обитал в столичном древних Русских Государей городе, старом Славенске, который, по перенесении на новое место, назван Новград. Предки мои происходили от знаменитых бояр, служивших при дворе великих князей Славена и Руса. Род наш, время от времени приходя в упадок, стал наконец так беден, что дед мой принужден был приняться за торги, и трудами своими сыскивать себе пропитание. Он умер, оставив в наследие отцу моему Святобою малое имение, и тот же промысел. Тогда в Руси купечество было еще в новинку. Отечество наше, привыкшее к трудам военным, искало славы своей в оружии и покорении народов; и однородцы наши, варяги, были первыми, которые дали нам понятие о этом нужном для общества занятии. Острота и понятие, которыми одарила Россов природа, сделали так, что вскоре река Волхов, озёра Ильмень и Ладожское, покрылись мореходными купеческими судами. Отец мой прилежанием своим собрал столько богатства, что мог построить пять судов, на которых и производил торги с народами живущими по берегам Варяжского моря. Некогда побывал он в городе Виннете, и продав свои товары, ходил прогуливаться в роще, находящейся не вдалеке от города. Тут встретился с ним старик, ведущий на веревке весьма тощую суку. Все тело её было покрыто ранами, которые умножал он имевшеюся у него в руках суковатою палкою. Жалостливое сердце отца моего принудило остановить старика, и спросить, какая причина принуждает его поступать столь бесчеловечно с невинной тварью? Тот отвечал ему, что она – самая негодная из всех тварей, и он за многие причиненные ею пакости ведёт её повесить. Отец мой просил старика, чтоб он отдал её ему; но старик оставив просьбы его без ответа, продолжал свой путь. Святобой шел за ним издали, примечая то место, где он хотел лишить её жизни, чтобы оказать ей помощь. Старик, насытив свою суровость, тотчас пошел прочь, оставив её повешенной. Святобой же, подойдя к дереву, обрезал веревку, и по счастью нашел её еще живой. Взяв животнуе, он с радостью повел его домой. Приложенные им старания вскоре поправили здоровье несчастного животного. Раны на ней зажили, и она стала гораздо лучше. В один раз, когда Святобой любуясь своей собакою, поглаживая её рукою, вошла в покои к нему хозяйка того дома, в коем он стоял. Удивление изобразилось на лице её при взгляде на суку.
– Что вы мне дадите, – сказала она, несколько подумав, – к отцу моему, когда я из сей суки сделаю вам девицу несравненной красоты? – Отец мой счел слова её за шутку, и отвечал ей, смеясь, что он, любя эту собаку, охотно бы пожелал, чтобы с ней произошло это чудо. – Я не шучу, продолжала она: вы имеете в руках своих не суку, а дочь чешского князя Горивоя. Злоба одного волшебника стала причиною её несчастья. Не удивляйтесь, что это от меня не скрыто. Я сама волшебница, и сейчас же докажу вам, что я могу возвратить ей первоначальный образ.
Отец мой исполненный удивления не мог ей ответствовать; но размышлял об услышанном. Между тем она выйдя на короткое время, появилась пред ним в волшебном поясе, держа руках чашку воды, и оставив отца моего в изумлении и робости быть свидетелем происходящего, начала читать неизвестные ему слова; при чем покои его стряслись, и вода в чашке начала кипеть. Окончив заклинания, плеснула она воду в глаза собаке, сказав: «оставь принятый, и прими свой природный образ». В самое то мгновение, увидел отец мой собаку изчезнувшей, а вместо нее стоящую девицу, превосходящую красотою естество смертных. Она бросилась к волшебнице, и приносила ей со слезами благодарность за её благодеяние, потом отца моего в самых чувствительных выражениях поблагодарила за избавление от смерти, и приложенное о ней попечение.
– Вы видите, – начала она, – несчастную княжну чешскую Остану, которую суровая участь с самого рождения не переставала осыпать злоключениями. Родитель мой князь Горивой не может по достоинству наградить вас. Не останется ничего из имеющегося в его власти, чем бы не согласился он пожертвовать из благодарности к вам. Само небо, воздающее добродетелям более его, примет вас в объятия щедрот своих.
Отец мой, который не мог взирать на прелести Останы, чтоб не заразиться страстнейшею к ней любовью, был тогда совсем смущен. Любовь неизвестная до селе его сердцу, начала впервые торжествовать в нем. Рассудок его оставил, и язык не слушаясь, сделал его немым. Веселье, печаль, надежда, отчаяние, непонятная радость и робость, нападая на него попеременно, произвели в нем великое потрясение. Смущенные глаза его устремились на княжну, и безмолвным образом живее означали внутреннее его состояние. Словом, в одну минуту вкусил он власть неизъяснимых нежных нападений. Наконец приметив произошедший в себе беспорядок, он попытался преодолеть смущение, и собрать рассудок, заодно и желая скрыть движение души своей. Он принял на себя вид, изъявляющий должное почтение к её состоянию, и сказал, что он числит себя счастливейшим из смертных, имея возможность нечаянно услужить не менее великой, чем и прекрасной Государыне, и что почитает себя достаточно награжденным уж тем, что случай доставил ему возможность называться её избавителем. Что он и все его имение состоят во власти её высочества; чем она и может располагать по своему изволению.
Обменявшись несколькими взаимными, и по большей части беспорядочными учтивостями, отец мой попросил княжну, чтоб она в знак своей к нему милости удовлетворила его любопытство рассказом о своих приключениях. в связи с чем она и начала свой рассказ.
Рассказ княжны Останы
В самом моем младенчестве, лишилась я моей матушки по злости одного из придворных отца моего. Этот ненавистный человек имел при Дворе нашем чин великого спальника[49] по имени Колмар. Красота родительницы моей сделала к себе чувствительным сердце этого нечестивого человека. Он долго таил в себе свою постыдную страсть. Великое различие природы связывало язык его, и полагало опасные пределы его желаниям. Страх открыться и быть наказанным, и сильная, но безнадежная страсть, вселили в Колмара дерзкое намерение, обесчестить мою мать, если удастся к тому способ. Порочная душа его скоро открыла к тому случай. Родительница моя, будучи великой охотницей к псовой охоте, оказалась однажды в поле в провождении малого числа придворных, в том числе и этого мерзавца. Множество найденных зверей принудило каждого разъехаться в разные стороны; а выбежавший олень побежал на самое то место, где стояла моя родительница, а она поскакала за ним с метальным копьем. Быстрый бег скоро отлучил её на дальнее расстояние от охотников, и поскольку не могла она достичь оленя: то осталась с одним тем скрытным злодеем, следовавшим за нею в густом лесу.
Родительница моя, утомясь, сошла с коня для отдыха; причём Колмар вздумал открыть ей страсть свою.
– Ваше Величество! – говорил он самым бесстыдным образом, – судьба определила родиться вам прекрасною, а мне несчастным. Если достойно наказания то, в чем я теперь пред вами хочу открыться: так в том виною ваши прелести, нанесшие неисцелимые раны моему сердцу, и наполнившие его всеми теми мучениями, какие только может приключить любовь всесильная и безнадежная. Случай, положивший великую разницу между мною и вашим состоянием, не положил однако предела моей страсти, противиться которой я не в состоянии. Должность и рассудок ей покорились, и я ожидаю смерти, или наистливейшей жизни в зависимости от вашего соизволения.
Вообразите себе смущение, какое должно охватить родительницу мою. Почитая добродетель и чистоту за первое в мире счастье, могла ли она не содрогнуться, услышав такие дерзости из уст недостойного раба? Справедливый гнев овладел ею.
– Как мерзавец! – вскричала она, – Ты мог отворить гнусный рот свой к произнесению столь дерзостных слов твоей Государыне! Имел ли ты разум предпринять то, о чем и помыслить надлежало тебе ужасаться, и которое несет за собой ни иное что, как смерь твою? Раскаешься, негодный! Мучительная казнь вместе с жизнью истребит и твою дерзость.
– Преступление мое не так велико, как ты думаешь, – сказал Колмар холодно. – Твое величество закрыто тенью густого леса. Поздно ты стараешься устрашить меня. Я не боюсь смерти, и скорее соглашусь умереть, когда получу желаемое. Ты здесь в моей власти. Никто не поможет тебе. Согласись лучше добровольно удовлетворить мои желания, или я удовлетворю их против твоей воли.
Мать моя, не отвечая ему, начала кричать, и звать на помощь охотников; но они были далеко. Злобный Колмар схватил её за руку, и хотел уже произвести свое безбожное намерение. Тщетно силилась мать моя обороняться. Он бы совершил свое злодейство, если бы трое придворных, услышав крик, не прискакали к ней на помощь. Но – ужасный случай, воспоминание о котором исторгает из глаз моих слезы. Сопротивление стоило жизни несчастной моей родительнице. Варварская душа, видя неуспех своего беззакония, исполнилась зверства. Он поразил её в грудь кинжалом, и тем же самым железом изверг злобный дух свой, прежде чем могли подать помощь княгине, и его схватить. Еще живая родительница моя довезена была во дворец наш; но скончалась на другой день, оставив меня сиротой и наследницею своих злосчастий.
Я жила спокойно до 14-ти лет, по совершении которых, злобный рок отворил ядовитую пасть свою, и начал пожирать благополучие дней моих. Красота, которую, сказывают, я имею, была источником моих напастей. От нее я терпела все мучения до сего часа. Лучше бы я родилась менее пригожей, чем злополучной. Царевич соседнего государства, оказавшись по случаю при нашем дворе, увидел меня, и в ту же самую минуту полюбил. Сколько раз мы ни бывали вместе, глаза его устремлялись на меня. Взоры наши встречались, и принуждали меня краснеть, и потуплять очи вниз. Любовь мне была пока неизвестна, и сила её не владычествовала еще над душой моей. Хотя следует признаться, что Царевич этот родился совершенным творением природы, и то для того только, чтоб быть, наконец, причиною жестокой моей участи. Он искал случая меня увидеть, и я начинала смущаться, на него взирая. Я удивлялась моей перемене, и не ощущала, что я мало-помалу глотала любовную отраву. Искра её зародилась в моем сердце, и вскоре зажгла великое пламя. Мне скучно было его не видеть; но увидев, я старалась от него скрыться. Смущение повсюду следовало за мною. Я советовалась о том с мыслями моими и сердцем; но не получала отрады и объяснения от чувств, в любви неискушенных. Неизвестная печаль владела мною, и следующий случай показал мне, что я пленилась, и что начинаю любить.
Имея голову наполненную смущенными мыслями, старалась я искать уединения, чтобы на свободе поразмышлять о перемене моего характера. В один день зашла я в удаленное место нашего сада, желая сидеть в беседке находящегося там фонтана. Но до чего же испугалась я, войдя внутрь, когда увидела сидящего тут царевича. Я хотела было уйти; но он вскочив, остановил меня, и заговорил:
– Вы убегаете от меня, несравненная княжна! Присутствие мое кажется вам ужасным.
Я изумляюсь перемене тогдашнего моего состояния. Я сделалась против обыкновения смела. Благопристойность ли была того причиною, или слова царевича, тронувшие мое сердце, но я ответила ему:
Поделиться книгой: