Русские сказки, богатырские, народные

Он бы продолжал и далее бредить по-французски, если бы не вышел к нему со стороны подорожный воин, или директор той таможни, в которую с проезжих собиралась в том месте пошлина. Сей герой был из тех, кои, определяясь в военную службу, не ищут выказывать храбрость свою над неприятелями вне границ, а оказывают её над приятелями в своем отечестве, и облегчают от груза карманы людей, случающихся в пути в часы неуказанные.

– Постой-ка ты, галанец[61]! – вскричал ему этот наян[62]; – покажи-ка мне, что у тебя в руках? Про какова ты говоришь бурова мерина? Знать ты за нево выменил.

Несмысл в мыслях считал себя уже в Москве, в каком нибудь собрании; почему не рассмотрев подлинного его состояния, счел встречного за человека модного, каков был и сам, и подал ему табакерку, говоря: «Мои фрер, регарде апрезан, какая прекрасная табакерка; и сколь счастлива будет моя аманша, которой я её назначил!» Удалец взял табакерку, и положил в карман, сказав: «Меня зовут не Фрол Гордеев, а трепезону твоего я не боюсь. Подайка мне деньги, сколько их у тебя есть; а притом и кафтан скинь; мне в нем нуждица.

Несмысл начал было ему описывать прелести будущей своей любовницы; но разбойник, приняв его в свои объятия, весьма неосторожно положил его на землю, и тем самым привел в себя, изгнал из него прежние мысли, и вместо них наполнил его равною трусостью, как того крестьянина, коего поймали для отдачи в солдаты. Он забыл и не стал даже кричать и противиться господину Обдиралову, который и не замедлил совершить свою должность с крайним прилежанием: ибо по отшествии его, нашел себя Несмысл без золотых часов и табакерки, без двух сот рублевиков, и всего платья, в одной только срачице, оставленной ему из воровскаго человеколюбия.

Ежели бы Несмысл был философом: то он бы по крайней мере сказал тогда длинный монолог против злодеев; но он и по-русски считать умел столько же, как деревенский дьячок, то есть с нуждою по складам, и так без всяких мыслей итак затрусил он во всю молодецкую мощь; ибо и науки никому бояться не препятствуют. Между тем наехал обоз его, и привел его тем несколько в себя. Он оделся, и потужив о малом убытке, не хотел потерять всё, поелику опасность того места испытал он сам собою. Он вооружась сам, велел всем следовать своему примеру; однако иные из слуг его подражали ему только в вооружении, а не в робости, державшей целыя три дня сердце его в исподнем платье. Деревень с десять они проехали, не избрав ни одной себе ночлегом. Лесное их местоположение казалось Несмыслу обиталищем людей, коим близ полиции жить не с руки. Но рок посмеявшись, что он мужчина, довел его благополучно в Москву.

Несмысл исправился, и повёл себя великолепнее прежнего. Господин Перемотов в миг явился к его услугам, и описав ему все огорчения, коих не чувствовал о его отсутствии, опять нашел путь в его сердце и карман. Господа Соблазнителев и Пустомошнин были описаны им людьми, без которых ему в веселостях обойтись невозможно. Они без дальнего рассуждения определены в наперсники Несмысловы. Новые друзья, новые расходы. Каждый со своей стороны постарался выдумать увеселения на чужой счет. Открытый стол, а особливо в дом его великий приезд. Всякий день содержал он множество людей на своем иждивении, и платил им с игры нарочитую подать. Во всех зрелищах присутствовал он своею особою, и не упускал ничего, способного доставлять ему утехи, а кошельку – чахотку.

Дабы отмстить неверность госпоже Вертоглазовой, вздумал он подарить свое сердце иной. Госпожа Пересмехова получила это счастие. Свойство её было следующее: высмеивать тех, кто её лучше; поносить всех без разбору; говорить и хохотать без умолку целый день; переносить из дому в дом вести; ссорить родственников с родственниками, мужей с женами, начальников с подчиненными. При всех этих похвальных качествах, была она однако не дурна лицом; а тем самым и довлела к пленению Несмысла. Для того, полагаю, и пословица есть: «По бабе брага и по Сеньке колпак».

Итак госпожа эта без дальних околичностей, за некоторую цену продала Несмыслу движимое свое имение. Несмысл был тароват, и научился, чем угождать модным любовницам, и чем умножать их к себе горячность. Он с великим старанием простирал свой кошелек, и золотым дождем сходил на лоно сей Данаи. Но так как мысли и желания человеческие столь же часто переменяются, как мрачная погода с ясною: то и Несмыслу скоро наскучило владеть своею щедрою богинею, и отняв у неё своё сердце, он поручил оное иной; а вскоре потом другим десяти порознь и вдруг; ибо чем более входил он в модное поведение: тем лучше познавал, чего требовала мода. Преступления эти вменял он в вящий грех, нежели нарушение второй заповеди. Он и весь закон считал меньше имоверным[63], нежели повесть о Бове Королевиче; ибо в нынешнем веке у людей не знающих и не читавших ничего, то есть у людей модных первое достоинство не ведать Бога, и ругать закон. Известно впрочем, что чем более достатку, тем более прихотей. Сказывают, богатство ум рождает; но ум занятый служить так, как наемные слуги, то есть покудова есть доходы им на жалованье. Несмысл по моде всё делал изрядно; ибо выросши в конопляннике, иметь понятие о хорошем было не от чего. Учитель его был деревенский дьячок, которой упражнялся больше в краже лошадей, нежели в познании самого себя. И хотя Несмысл и имел случай обучиться необходимому для человека определенного на услуги отечеству; но он не имел охоты входить по трудному пути в Минервино жилище, и всем усердием прилепился учиться Венериной Астрологии, и Купидонову сферу помнил уже наизусть.

Я пройду скорее, так как Несмыслу наскучило иметь любовниц, и он продолжил свои наблюдения над нимфами последнего класса Венерина импата. Это принесло ему некоторый ущерб, от которого избавился он с небольшою потерей хряща в носу, и утратил совсем желание, быть приятелем этим нимфам.

Между тем карточная игра и прочие расходы обратили почти все деньги его в дым, и он с великим прилежанием не мог сыскать ничего ни в карманах своих, ни в сундуках. Тотчас послал он к своему управителю в деревни, приказав собрать с крестьян за три года оброк вперед, и прислать оный с остальными после отца галантереями; но тот прислал только из собраннаго в точности по его приказам одну треть и часть вещей, с прочимиж третями и еще иным нужным для себя изволил отправиться погулять в Царицынские степи.

Таковой случай скупого переселил бы в царство мертвых; а Несмысл снес то не только великодушно, но еще и пожелал подражать своему управителю. Он вознамерился ехать во Францию. Друзья его одобрили такое намерение, и обещались ему сопутствовать. Дело было сделано. Начали собираться в дорогу, переписали всю его домовую утварь. Друзья его дивились, рассматривая богатые часы, алмазные вещи, и прочее вымученное покойным Скрягиным у земщиков за четверть цены. Они о лучших вносили записи в записные книжки, а некоторыя внесли и в карманы, потому что в суетах позабыли откуда их взяли, или думали, все равно, где бы те ни лежали. Лишнее всё было распродано, да и деревни Несмысл определил променять на монету; ибо в его отсутствие некому их было вверить. И так в последние подписав в роде своем непоследней, хотя то и солгал, но получил на проезд изрядную сумму, и в сопровождении друзей своих выехал.

Мне никто не поверит, если бы я сказал, что он доехал благополучно во Францию с таковыми удалыми спутниками. Да я и лгать не охотник; а скажу правду, что на третьем ночлеге, когда он лег благополучно спать, имея голову наполненную мыслями о веселостях, кои будет иметь а Париже, и поутру проснувшись, не нашел ни денег, ни друзей, ни лошадей, и ни одного человека из слуг своих. Это, сказывают, было ему не очень приятно, и он бы желал такого никогда не иметь. Но что делать? С роком ведь не подерешься! Он потужил, поплакал, да и взял, воротился в Москву, поискал, не нашел, и хотя огорчился, но с ума не сошел; ибо в нем и так его было немного. Наконец начал он выдумывать средства, чем бы найти пропитание, по тому, что не евши пробыть не мог; а так, как живут птицы небесные, он расположить себя не умел. Пришел напоследок к дяде своему, принес повинную в своих согрешениях, и просил о милости. Дядюшка на него прогневался, хотел прогнать с двора, потом раздумал, и после определил его в приказную службу.

А так как мимо яблоньки яблочко не падет: то и Несмысл крючкотворство понял скорее, нежели сперва азы модного поведения. В нем текла подьяческая кровь: следовательно не надобен был ему наставник. Природа сделала его достойным своих предков. Я умолчу о том, что он не мог никогда привести на память свою совесть. Оная не свойственна подьяческой породе. Как он обращался, будучи у должности, я тоже умолчу: ибо боюсь тем прогневать тех дворян, кои забыв свое происхождение, и приняв на себя чин правосудия, весов его никогда не чистят; от чего оныя заржавев, иногда к истине не гнутся; а скажу только, что он достиг секретарского достоинства, накопил много денег, женился на дворянке, и на счет всего мира изжил век свой в довольстве. Припадка ему никакого не было кроме рогов, кои выросли у него от того, что он был неублюдок, и женитьбою не в своей статье нарушил течение природы. Он умер, как бы и честной человек; но по смерти все его имение, по челобитью разоренных от него, было описано, и отдано в удовлетворение обиженным. Жена его лишилась почти пропитания за то, что польстилась богатством награбленным, и вышла за одни только деньги. Сказка сия кончилась, подтвердя справедливость пословицы: «Неправое собрание прах!»

Два брата-соперники

У некоторого дворянина родились в один день два сына, столь друг на друга схожие, как две капли воды. Хотя имена им были даны разные; но это не мешало ошибаться в различении их, так что за преступление одного нередко был наказываем другой. Они выросли велики, и удержали в себе то же сходство. Старший из них назывался Угрюм, а младший Невзор. Название это было согласно их нраву: ибо Угрюм любил молчать, а Невзор глядеть в землю.

Угрюм не охотник был драться, и для того не пошел в военную службу. Он сидел тогда в Приказе, когда меньшой препоясал по бедре своей меч. Оставим описание того, как потели они, Угрюм с пером, а Невзор под солдатскою сумою. Довольно сказать что первый получил достоинство секретаря, а последний капитанский чин. С этого часа наступает время, вывести их пред глаза господ читателей, и дать каждому из них играть свою роль.

Экстракты и выписки не мешают приказным служителям уделять время на посвящение его Бахусу и Венере, и перья не в силах оборонить их от стрел Купидона. Угрюм, идя некогда по улице, невзначай возвел умильный взор на окошко некоего дома, в которое смотрела пригожая девица. Глаза их повстречались, и при первом свидании безмолвным образом сказывали, что им глядеть друг на друга не скучно. Не знаю я того, мигали ли они бровями, или подергивали усами, или иначе изъясняли взаимную склонность. Я того не ведаю, потому что не был при том, а слышал, что Угрюм разинул рот с радости, и поглотил в него фунтов с двадцать любовной отравы. На другой день не преминул он несколько раз пройти мимо того места. Постоял, поглядел, промолвил нечто, слышал ответы, и коротко сказать: сделался влюблен и взаимно любим. Свидания их были уже не сквозь окошко, а впотьмах в одном чулане, на углу двора стоящем. Оставим Угрюма при солнечном сиянии марать бумагу, а при месячном свете драть платье, лазя чрез забор в чулан к своей богине; а обратимся к Невзору. Его военная служба, обхождение с людьми, и новый чин совсем переродили, и он вместо земли, стал смотреть уже на небо; и если б не носил воинского мундира, сочли бы его Астрономом, наблюдающим течение звезд. Он приехал в тот город, где брат его заседал в приказе, для некоторого полкового исправления.

Однажды Невзор вышел прогуляться, и шел мимо того самого дома, где брат его (не знавший про его прибытие, потому что и Невзор не ведал что Угрюм тут Секретарем) выронил сердце. Другая девица, сестра первой, смотрела тогда в окно. Каковое действие имела первая на Угрюма, то же самое произошло и между последнею и Невзором, только не приказным слогом, а по-солдатски: то есть без приложения слова понеже[64], и несколько живее. Удобнее к свиданию места не было, как тот же чулан, где первая пара делила бодрственно часы надлежащие сну. Невзору назначено было туда же прийти. Приказ этот не преминул он исполнить, и был уже тогда в чулане, когда тишина владычествовала во всем городке, природа покоилась во объятиях дремоты, и никого по улицам не было видно, кроме Угрюма, который также шел посетить свою любовницу. Светлая ночь показала без ошибки всё то, на что вздумалось бы кому возвести свои взоры. Невзорова дорогая, неизвестно для чего, не могла устоять на слове, чтоб выйти в тот чулан, где он её дожидался. Она, не зная про его прибытие, села под окно, и посматривала в то место, откуда должно было ему идти. По случаю Угрюм следовал тем же путем, и не глядя на окно, пробирался прямо в чулан. Сходное лицо, ровный стан и одинаковая походка, обманули Невзорову любовницу. Он был ею остановлен, и выслышал извинение.

– Не осердись, душа моя! – говорила она, – что я при первом случае принуждена тебе солгать. Если бы возможность дозволила мне: я полетела бы обнять тебя.

Дом тот был о двух жильях, и Угрюм был вынужден приподнять голову, чтоб посмотреть, кто его кличет.

– А! вы тут, отвечал он, не приметив, что это не Лукерия (имя его любовницы); но Василиса (так звали Невзорову дорогую). Я думал, – продолжал он, почесав голову, – что вы уже там. Однако нет ничего, мы и завтра увидимся. – И он пошел мимо, будучи недоволен худым успехом своего желания. Он не слышал в сердцах, что Василиса еще говорила ему, и продолжал шаги, между тем как она удивлялась холодности своего любовника.

Во время этого происшествия Невзор, сидящий в чулане, увидел женщину, идущую к нему прямо, и несущую под полою фонарь. То была Лукерия, спешащая облобызать своего Угрюма, не ведающая, что место его заступил Невзор, и что любезному её отказано ошибочно сестрой её. Невзорово сердце подпрыгнуло от радости. Он счел её за Василису, и приготовил в мыслях нежные слова, с коими хотел её встретить. Глаза его были устремлены в отверстие растворенной немножко двери, и пожирали с жадностью красу мнимого своего предмета. Но сколь он ужаснулся, когда вместо черноволосой, узрел приближавшуюся к себе белокурую девку! Сердце его уже не прыгало, а трепетало другим образом, и дрожащие коленки едва держали леденеющее от страха его тело.

– Ах, нелегкая несет ее! – Ворчал он прерывающимся голосом. За чем она идет сюды? – Любовная мысль совсем выскочила в тот час из головы его, а наполнила её десятскими[65], которые представлялись ему, шествующими с точеными дубинками на крик хозяев, числящих его за одного из тех, кои без докладу хозяев переводят пожитки из чужого дома в свой. В робости он думал уже, что его ведут в полицию. – Пропал я! – повторял он неоднократно, спрятавшись за дверь.

Лукерия вошла в чулан, и дополнила ужас его, сказав:

– Кто тут? – Невзор молчал, а она поглядев по углам сказала еще: – Тут ли ты? —

Фонарь, открывший своим светом убежище Невзорово, принудил его искать спасения бегом. Он бросился; но по несчастью зацепясь за неровный пол, наткнулся на Лукерию, и сшиб её с ног. Эта неудача привела его в беспамятство, так что он забыл и о уходе. Лукерия не меньше его испугалась, сочтя его домовым, и так смутилась, что второпях ухватила его руками за обе полы кафтана, Невзор несколько опамятовавшись, начал было порываться; но Лукерия держала его крепко, так что не сделав великого шума ему невозможно было высвободиться. Он дрожа, что есть сил, препоручил судьбу свою счастью, ожидая следствия. Между тем Лукерия пришла в себя, и при свете фанаря, не погасшаго в падении, увидела лицо Невзорово, и в тот же миг ошиблась, сочтя его за своего любовника.

– Возможно ли? – Сказала она смеясь; – Это ты!… Какую ты сыграл со мною шутку? Ведь я испугалась до смерти!

Что было отвечать на это Невзору, как к страху своему прибавить удивления? Он не видывал её от роду; а слышал то, как был бы ей коротко знаком. Молчать же было не к стати, и так заявил ей:

– Пожалуйста, пусти меня, милостивая государыня. Я не тот, кто вам знаком.

– Перестань шутить; ты мне не знаком? Что ты говоришь?

– Я не могу иначе изъяснить? Я вас к несчастию моему вижу в первый раз.

– Изрядно! поэтому и я себя не знаю. А вчерась ты… Полно шутить, не к стати притворничаешь!

– Как! Я вчерась… я. я!… это чудная для меня задача… Пожалуйте оставьте меня.

– Ах! какой ты шутник! хочешь меня из ума вывести, будто бы я такая дура, что не могу различить любезнаго моего от человека незнакомаго.

Невзор не знал, что ей отвечать и замолчал бледнея от страха, чтоб она не закричала: «воры!»

Когда Невзор молчал и бледнел, а Лукерия прибиралась к нему так, как бы она жила с ним сто лет в союзе. Угрюм в то время, подошел к самому тому чулану, и увидя во нем огонь, заглянул в скважину. Но сколь он оробел, увидя человека во всем на себя похожего во объятиях своей любезной, которая приголубливала его очень ласково. Он заключил, что это нечистый дух, принявший на себя его образ, чтоб сыграть шутку между им и его любовницей. Это принудило его затрястись и отступать назад, приседая. Особенно уверился он тем больше, что не мог понять, как так скоро дорогая его из верхнего жилья дому, перебежала через дверь, и очутилась в чулане. Если б он был суеверен: то скоро бы о сем прошла история по всему городу, прибавили бы еще кой что, и наконец уверили бы, что видел он и сто чертей с рогами. По счастью был он не из числа тех, кои слепо верят привидениям, и припомнив, что дух не может доходить до осязания, воспылал он ревностью, и возвратясь, примечал, что произойдет далее.

Лукерия же тем временем ожидала больше нежели молчания от мнимого своего любезного. Холодность его крайне её удивляла.

– Что тебе сделалось? моя радость? – говорила она. – О, не сердит ли ты на меня?… Я не знаю, чем бы я заслуживала гнев твой!

– Нет сударыня, я не сердит. Вы не подали никакой к тому причины; но я немножко беспокоюсь.

– О чем?

– Что я ошибся.

– Ах! В чем же это?

– Что я не в урочный час зашел сюда.

– Вот изрядно! разве вам скучно меня видеть?

– Нет, я вовсе не скучаю, но я не ожидал вас к себе.

– Ах! не явный ли это знак твоей холодности? Как можно тебе было подумать, чтоб я переменилась, и забыла придти к тебе?

– Вам не было причины меня помнить, из-за того, что сердце ваше надлежит другому.

– Нет, жестокий! – перервала она речь его, рассердившись, – разве я лишилась твоей любви? Ругай же меня за мою слабость, и мучь меня за то, что я люблю тебя больше жизни. Зачем ты, немилосердный, мне льстил, когда ты мне изменяешь? Презирай, презирай, я достойна того, поскольку не осторожно отдалась во власть неверного.

Невзор не мог заключить иного, как только, что он попался сумасшедшей особе. Ужас владычествовал им тем больше, чем горела от досады Лукерия, и чем страннее казалась ему речь её. Он не знал, что предпринять. Оставить ее? – боялся сделать тревогу; молчать? – опасался, чтоб она не удавила; ласкаться к ней не имел он склонности. Однако решил он, что лучше делать ей угодное, и улучивв случай, направить стопы свои в бегство; почему он и начал говорить:

– Вот как можно полагаться на любовь твою, когда и малая шутка, возбудила в тебе великий гнев! Хорошо, душа моя, впредь буду я осторожнее. – Он хотя и не охотно, но поцеловал её руку, и тем в одну минуту возвратил весь пламень в грудь её. Она извинялась, что тронула его ложным подозрением, и возобновила свои объятия и поцелуи.

Угрюм, у коего во все время их разговора пересохло во рте, был поражен крайнею ласкою своей любезной к его двойнику. Ревность заскребла его по сердцу, и он не вытерпев столь явной измены, пылая гневом, бросился через забор. Но как глаза его стремились к чулану, то и не усмотрел он наваленной внутри двора к стене поленицы дров, на которых ноги его скользнув, с крайним стуком, падением многих полен, и совокупно тела его, спустили господина Секретаря на землю. Тогда к гневу его добавился страх, чтоб кто не услышал, и смутил его столько, что он не приметил, как равно испуганный громом падения дров Невзор, поспешно отправился через тот же забор в свой дом. Лукерия столь же неохотно слышала стук. Она погасила свечу, и не сочла за благо выйти из чулана. По счастью в доме все спали крепко, и никто не вышел поднять с земли Угрюма, да в том и нужды не было. Он сам встал, и не видя никого, вошел в чулан, осыпая укоризнами Лукерию за её неверность.

– Опомнись, опомнись, – говорила она, – что с тобой сделалось? Не с ума ли ты сошел? Ты опять по давешнему начинаешь бредить. Скажи лучше, кто там стучит, и не видал ли кого?

– Разве ты сошла с ума, что хочешь сделать из меня дурака, и дурака такого, который бы верил словам твоим, а не глазам своим.

– Да что ты видел?

– Неверность твою, бесстыдство.

– Какое?

– Вот изрядное притворство! Она хочет меня водить за нос, но сего не удастся. Разве не я видел того мужчину, коего ты, бесстыдная, обнимала?

– Ах! Ах!… Сотвори молитву, в тебе горячка, ты ревнуешь сам к себе. Я никого кроме тебя не видала, и не думала, чтоб обыкновенные мои ласки могли помешать тебе… Но я и давеча примечала, что ты в беспамятстве.

– Я столько ж в памяти, сколько ты бесстыдна. Ты не можешь сделать меня безумным, хотя тебе того и хочется. Что ты ни говори, а я довольно уверен, что ты похабная, и такая волочайка, которая в состоянии всякому отдать сердце.

Лукерия совсем смутилась от этих слов. Она знала свою невинность: ибо об ошибке не ведала. Она сердилась, дивилась, ужасалась, не знала, что начать, и долго смущаясь, заключила, что Угрюм действительно или в горячке или с ума спятил. Почему опасаясь, чтобы он не убил ее, торопливо оставив его, побежала в свою комнату. Угрюм, считающий это явным признанием её вины, проводил её ругательством, и исполненный досады, пошел домой. Дорогой он удивлялся, куда бы скрылся тот его соперник, которого он явственно видел во объятиях Лукерии, невинно почитаемой им неверною. Точное того с ним сходство приводило его во изумление, и он мало-помалу, начал поддаваться суеверию, заключая, что никто иной как некий нечистый дух мог принять на себя вид его, обмануть Лукерию, и опять на глазах его исчезнув, произвести в нем подозрение, рассердить тем его любовницу, и заронить между ими подозрение.

– Так, конечно так, – ворчал он дорогою, – я ошибся, и дорогая моя невинна. Дело это злого духа, который осердясь за мои над ним насмешки, изобрел и для меня такую шутку. Пойду-ка я завтра опять, объяснюсь с Лукерией, и принесу ей повинную. – так заключив, дожидался он другого вечера.

Между тем брат его Невзор со своей стороны, немножко досадовал на Василису, обманувшую его в выход на свидание, дивился чудной встрече, по мнению его с сумасбродною дамой, и сбирался опять увидеться с своею любезною. На такой случай отписал к ней письмецо, попеняв немножко за то, что она не вышла в назначенное место, а чрез то довела его до удивительной встречи, и не большаго страха; о чем он может изъяснить ей тогда, если прикажет она ему где-нибудь увидеться с собою по наступлении ночи. Ответ её был короткий, и сходный с желанием Невзора; для того что в двенатцать часов, велено ему приходить опять в тот же чулан. Невзор и Василиса были состоянием своим довольны, и ждали несколько нетерпеливо часа, как поулягутся люди спать.

Но Лукерия весьма беспокоилась. Она не знала, что думать по обращению своего дорогого. Досада её была бы чрезмерная, если бы она не чаяла, что любезный её заболел телом или разумом; а поскольку Угрюм днем к ней не отписал, ни сам не появился: то она и пуще того смутилась. Послала бы она наведаться; но к несчастью поверенного слуги её не было в тот день дома. И так она целый день беспокоилась от досады, удивления и жалости. Оставим её до того времени, когда рок приведет её к новому зрелищу для её смущения, и обратимся к тем особам, которые по порядку играли роли свои в этом смешном происшествии. День нахмурился, и спрятался под мрачную ночную крышу. Звезды просыпались от сна, и моргали посреди бледного неба. Люди начали зевать, дремать, и мало-помалу все поулеглись; хотя не в целом городе, по крайней мере в доме том бодрствовали только Лукерия и Василиса. Последняя, прокралась молчком в назначенный чулан, и впотьмах с дрожащим сердцем дожидалась Невзора, который прибираясь на свидание, расточал ароматные воды и помады на голову свою и платье, а чрез то замешкался, и дал время, смущенному Угрюму прийти в чулан, для нового замешательства.

Месяц продрал уж глаза, и полным блеском ударял в то место, где Василиса увидела приближающегося к себе Угрюма, и сочла его за Невзора.

– Я уже здесь, – сказала она, когда вошел он в чулан.

– Я этому очень рад, – отвечал он, – что могу извинить себя в том, чем досадил вам вчера. Согласитесь ли вы со мною поверить, что нечистый дух сыграл с нами шутку, и произведя видение, обманул меня, сделал то, что я крайне пред вами неосторожностью моею столько виноват? Нользя ли в том и не ошибиться!

Василиса не разобрала слов Угрюмовых, и с своей стороны говорила ему:

– Так, душа моя, я виновата, что вас обманула, но против моей воли. Мне никак нельзя было оторваться: сестра моя не спала.

– Как! вы меня обманули! Каким образом.

– Я вам сказывала, что не хотела того.

– Как же? Не хотела и обманула!

– Сестра моя тому причиною.

– Сестра ваша велела вам, а вы и послушались? Из этого я вижу, что чорт напрасно претерпел от меня подозрение, и что ты неверна мне в самом деле.

– Я вам неверна?! почему?! Откуда взяли вы это подозрение?

– Разве не тебя я видел вчера в этот самом месте с молодым мужчиною, которого ты обнимала?

– Ах! Опомнись, батюшка, когда я здесь вчера была?

– Вот не худо! Притворяйся, сударыня; но знай, что я не дурак, и что в последний нога моя в этом месте!

– Вот изрядный опыт любви, и хорошее приветствие от любовника, видящего впервые свою любовницу! Так-то можно верить льстецам-мужчинам!

– Я не льстец, и вижу тебя не в первые; но до сих пор не знал, что ты непотребная. Я сам скажу: Так-то можно полагаться на уверение таких негодных, как ты!

Столь нежное приветствие от мнимаго любовника, совсем смутило Василису. Она не знала, с чего начать, и чем заключить. Угрюм её ругал: она молчала; но выйдя из терпения, сама начала его ругать. Во время их ссоры Лукерия шла наведаться, не пришел ли её любовник, от которого желала она узнать яснее, в разуме ли он или повредился. Фонарь, который она принесла под полою, осветил чулан при входе её внутрь. Все трое друг друга увидели, и все равно оторопели, сестры свидевшись против ожидания, а Угрюм – узнав свою ошибку. Лукерия не долго робела, а наполнилась гнева, почтя сестру свою за ту совперницу, которая отнимает у неё сердце её любовника. Угрюм первый начал извиняться пред Василисою, что по ошибке бранил её вместо Лукерии.

– Так, не притворяйся, – говорила Лукерия; – ты предпочел мне сестру мою? Для того-то ты вчера и корил меня неверностью, что я помешала тебе в свидании с нею?

Угрюм робел, смущался и молчал тогда, как Василиса, считающая его за Невзора, начала ему сугубые выговоры.

– Изрядно, господин льстец! – сказала она; – Я очень довольна, что слабость моя к тебе не дошла до крайности, и что счастье открыло мне подлую твою душу. Ты обманул сестру мою, и хотел то же сделать и со мною… А ты, сестрица, не сердись на меня. Я совсем не ведала, что он тебе знаком.

– Так! подхватила Лукерия, – ты еще молода надо мною смеяться, и не думай, чтобы я не могла догадаться, к чему клонятся твои притворства!

Василиса клялась ей, что говорит правду; а Угрюм с своей стороны собирал все секретарское красноречие, чтоб оправдаться пред Лукерьею.

– Я вас впервые вижу, – говорил он Василисе.

– Впервые? то-то не худо! Разве не ты тот, коего я видела часто ходящего мимо окон наших? Не ты ли старался со мною познакомиться? Не ты ли говорил мне о любви? Не тебе ли я отвечала, и не от тебя ли слышала клятву, что ты полюбил, и будешь любить в жизни твоей одну только меня? Не тебе ли я вчерась велела придти сюда, и так как мне выйти было невозможно; то ты писал ныне ко мне с упреками? Я на письмо твое отвечала, и дозволила прийти сюда. Ты и пришел; но пришел бранить меня, и обмануть нас обеих.

Слова эти Угрюму показались так же странны, как китайская грамота. Он смущался, и искал возможности оправдаться; но обе сестры ничего не слушали, и ругали его из всех сил. Угрюм клялся, сносил терпеливо, и наконец терпения своего лишился.

– Так, безстыдница, – сказал он Лукерии, – ты лучше сего не могла изобрести средства во оправдание твоей, вчера замеченной мною неверности, как согласить сюда эту женщину,… сестра ли она твоя, я того не ведаю…. Чтоб она клеветала на меня, будто бы я изъяснился ей в любви, и тем бы я стал пред тобою виноват; а ты бы оправдалась в твоей неверности.

После того брань сделалась общая. Всяк с своей стороны старался показать в том свое искусство. Угрюм ругал больше Лукерию, а разом и его и сестру, которая помогала ей бранить Угрюма, а к стати и самое потчивала титулом К***. Можно видеть по обстоятельствам, что тут скоро дело дошло бы до драки; но рок удержал их на несколько времени, желая сделать равный бой и приближая к ним четвертого – Невзора. Оставим брань и взглянем на него.

Невзор распудренный, напрысканный благовонными водами, со страстною мыслью, с нежным сердцем и пламенным желанием, тихими шагами, приближается к назначенному месту. Он не ожидает столь странной встречи, каковая ему готовится, и имея голову, наполненную прелестями любезной своей Василисы, не мыслит ни о чем другом даже и об осторожности, чтоб кто не приметил его. Выступает он, как солдат, на опасность не взирая, перелезает через забор, приходит к чулану, и в размышлении не слышит шуму, происходящего от ссоры. И потому он сделал сразу три дела, вошел в чулан, удивился, и испугался, не меньше от того, что нашел свою любовницу не одну, а с товарищами, как и видя человека во всем на себя похожего. Что было ему подумать кроме того, что он попался в руки хозяевам, и что его тотчас же примут, как вора. Все это произвело в нем такой страх, что подколенки его задрожали, мороз дернул по коже, и он остолбенев, стал выпучив глаза.

Оставим его в таковом положении, и взглянем на прочих.

Если испугался Невзор, взглянув на брата, Лукерию и Василису, то не меньше поражены были и они.

Василиса кричала:

– Ах! это он! вот мой любезный; мы ошиблись. Мундир различил его в глазах её с штатским кафтаном секретарским.

Угрюм вопил:

– Это он, мой злодей, мой соперник, любовник неверной Лукерии.

Одна только Лукерия замолчала и не знала, с чего начать, удивляясь сходству Невзора и Угрюма. Капитан так же несколько пребывал безмолвен, покуда прошел его ужас, и разобрал, что то не хозяева, и бояться их причины не имеет.

– Что ты за чорт? – Сказал он свирепо-грубым голосом Угрюму. – Зачем тебя нелегкая сюда занесла?

– Разве ты сатана, (отвечал Угрюм) принявший на себя мой образ, чтоб смутить меня с моей любезною?