Помоги проекту - поделись книгой:
– Справедливы небеса! Сколько неиспытанны пределы судеб твоих! Возможно ли, чтоб тот Светомил, который возлагал на меня оковы, пылая неукротимым свирепством, ныне разорвал их, и вместо всех наград выбрал свою свободу от щедрот своего государя? Грозный герой, бывшим моим врагом, обращается в любезного мне сына.
Но долго пересказывать все слова, им и мною при этом сказанные.
Царь скифский согласился отдать за меня дочь свою. На другой день положено было быть нашему сочетанию, а между тем был обнародован указ о свободе Сарматии и их царя. Все дивились добродетельному поступку варяжского князя, а особенно превозносили похвалами меня. Каждый из бывших тут сарматов, и варягов соединял радость свою с моею: поскольку последние меня любили, а первые почитали своим избавителем.
Представьте мой случай в пример превратного счастья. Чего, думал я, не достает к дополнению моего блаженства. Я любим своим князем, почтен, богат, жених дочери сильного царя. Какие лестные мысли не наполняли мою голову! Радостные мечты, прерываясь друг перед другом, приводили меня вне себя. Остаток дня, и большую часть вечера провел я у моей дражайшей Всемилы. Все, что страсть истинной любви влагала в наши мысли нежнейшего, говорили мы друг другу. Мы расстались, воспламеняясь ещё сильнее, упоённые сладкою надеждою соединиться на веки в следующее утро. Я пошел готовить пристойное всему торжеству, долженствующему происходить в присутствии самого государя в княжеском дворце.
Ночь прошла, прежде, нежели сон мог свести глаза мои. Настала желанная минута. Все были во дворце, скифский царь, любезная моя Всемила, и весь его род. К началу сочетания нашего ожидали только прибытия князя. Он пришел, и с первым взглядом на Всемилу переменился в лице. Беспорядочные ответы его на наказуемое от всех почтение, изъявили его замешательство. Все удивились такому смущению, и не знали, к чему отнести его причину. Я сам не понял, что заключать из этого, но сердце предчувствовало грозящую мне напасть. Оно трепетало, и наполняло ужасом мои чувства. Всякая непритворная любовь недалека от ревности, итак, я полагал княжеское смущение действием красоты моей невесты. Семидесятилетняя его старость не могла убавить моего подозрения, поскольку я видел влюбчивый нрав его. Я цепенел и примечал все движения моего Князя, и если бы кто взглянул на меня пристальнее, легко увидел бы, что я смущен не меньше, чем и он. Надежда на милости его ко мне бросалась тогда всеми силами с ревностью, и едва не лишала меня чувств. Насколько правдивы сердечные предчувствия! Следствие показало справедливость моих догадок. Князь и в самом деле пленился прелестями моей невесты, и не в силах скрыть смущения, заявил, что он весьма занемог. И отлагает совершение моего брака до облегчения своей болезни. Он пошел во внутренние покои, и все разошлись. Один я в неудовольствии и страхе остался во дворце, где предался печальным размышлениям. Я желал видеть князя, но меня не постили к нему. Он отговорился, что болезнь его требует успокоения. Этот поступок вновь подтвердил моё недоверие. Князь никогда до той поры не запрещал мне входить к себе. Я пошел домой, чтобы наедине свободнее размышлять о наступающем на меня несчастье.
«Какую жестокую напасть готовит мне рок мой!» – думал я в себе. Всякое счастье человеческое, есть одна пустая тень. Подпоры огромного его здания не более, чем гибкие хлыстики. Чего бедственного я могу ждать со стороны моего князя? Мог ли я вообразить вчера, что так скоро скроется свет истинного благополучия? Я лишаюсь надежды; погибель моя очевидна. Чего не в состоянии предпринять сильная страсть любви? О чем раздумывает варяжский князь, как сбыть меня с рук своих? Заслуги мои не удержат его избавить себя от соперника, которого его склонность к Всемиле сносить не может. Предпочтет ли меня ему царь скифский? Одно сказанное слово, применит его намерения. Только нежная любовь ко мне Всемилы удерживает еще мое отчаяние. Неужели её прельстит блеск княжеского величества, и променяет она горячность мою, на варяжский скипетр? Ах! нет! Я страшусь подумать, возвести на неё такую измену. Добродетельная её душа никогда на такое не согласиться, и порок не будет торжествовать над её склонностями. Пойду узнать судьбу мою из уст её. Слова её будут законом, определяющим жизнь или смерть мою. Но если она забудет горячность мою… – Увы! этого не могу я представить. Одно воображение это терзает на части мое сердце. Но что делать? Что ни будет, должно идти. Крепись, несчастный. Приготовь себя, может, к принятию мучительной казни.
В таковых, и тому подобных томительных размышлениях, шел я в ту часть двора, где жил скифский царь, чтобы увидеть мою Всемилу. Но представьте ужас мой, когда меня не допустили, и великий спальник, нашего Князя, сказал мне именем скифского царя, чтоб я не ходил в те места, где он будет, находиться со своим домом. Я оцепенел; слова эти едва не закрыли навеки глаз моих. С трудом придя в себя, спрашивал я друга своего Прелимира, ибо он был тот спальник; не ошибся ли он, и мне ли говорит такое? «Можно ли ошибиться в том, что мне сказано с неоднократным подтверждением» – отвечал тот. – Удались отсюда, несчастный Светомил. – продолжал он, – я не имею времени пересказать тебе, что стало того причиною. Мне препятствует опасность долго стоять с тобою наедине. Возьми это письмецо; в нем всё изображено. Усердие мое к тебе принудило меня дать тебе эту записку; но опасайся держать её у себя, и сожги письмецо, или подвергнешь опасности жизнь мою, которую желаю я сохранить на одни тебе услуги». Сказав это, он меня оставил; а я поспешил домой, и прочел в письме том следующее:
«Государь наш влюблен в твою невесту, дочь скифского царя. Он решил на ней жениться. Не ведаю, согласна ли на то Всемила, но отец её принял предложение это с радостью. Брак этот основан на тех же для него преимуществах, как и с тобою. Из всего этого кажется не трудно догадаться, что ты не очень надобен при этом происшествии. Все, что есть опасного, ты можешь себе ожидать. Имей великую осторожность, и знай, что во всем нашем великом Княжестве остался тебе один верный слуга и друг Прелимир».
Громовый удар и весть эта были для меня одним и тем же. Я лишился чувств, и упал замертво в руки слуг моих. Долго ли находился я в оном, безпамятстве, неизвестно; но по пришествии в себя, увидел я присланного от Князя слугу с указом, чтоб я ехал послом к Киевскому князю. И вручил мне приложенную грамоту. Посланный объявил мне, что Князь за болезнью своей не может меня видеть, но чтобы я ехал как можно скорее, ввиду важности порученного мне дела, и что все наставления представлены в указе. Не о чем было думать. Как мне было не повиноваться соизволению моего государя? Я сказал посыльному, чтобы он сообщил князю, что Светомил как прежде не жалел лить крови своей на исполнение повелений его, так и ныне скорее умрет, нежели пропустит что-либо, лежащее до вверенного ему дела, и что настоящее его несчастье, надвижения которого он уже ощущает, но только не уменьшит, но еще преумножит его усердие.
Посланный отошел, и я предался жестокости мучительных мыслей, вливаемых в меня ревностью и несчастною любовью. Но насколько усугубился мой ужас, когда вспомнив о письме Прелимира, я его не нашел! Оно попалось в руки присланному от Князя слуге, который вошел в самое то время, когда, я впав в беспамятство, выронил письмо из рук. Посланный поднял записку и по содержанию счел за необходимое представить её князю!
– Ах! Дорогой Прелимир! – вскричал я, – ты пропал, а я – виновник твоей погибели! Однако прежде чем что дойдет до меня, я умру сам, или исправлю мой проступок, избавив тебя от его последствий.
Каждая минута усугубляла пронзающая меня мучительные воображения. Я видел жизнь мою в крайней опасности, лишенным княжеских милостей и, что всего несноснее, забвенным Всемилой.
«К чему ты приведен, несчастный! – произносил я в моем отчаянии. – Что сейчас препятствует тебе покинуть превратный свет сей? Чего тебе ждать в нем, кроме усугубления твоих несчастий и мук? Князь Варяжский, который был тебе как отец, и коему ты служил с усердием, примерным долгу рабов, обратился для тебя в тирана, не помнит верности твоей, и ищет погибели… О Всемила! жестокая Всемила, я забыт тобою! Таково ли исполнение клятв твоих о вечной ко мне верности? Не следовало ли тебе помнить мою к тебе горячность? Ты стала мне злодейкою; а я люблю тебя. Я страдаю от твоей неверности; а ты веселишься совершая мое бедствие, и не стыдишься, губя меня, прельщаясь блеском варяжского скипетра! К дополнению удовольствия твоего не достает только одной моей смерти. Я доставлю тебе иное, и докажу в последствии, сколь велика была моя любовь к тебе… Чего ждать? Умри злосчастный, и прекрати беды твои».
С этими словами извлек я меч мой, и конечно бы пронзил себя, если бы в самое то время в мыслях моих вдруг не предстал Прелимир.
«Дражайший друг мой! – воскликнул я, – ты один удерживаешь меня от достижения покоя! Несчастье твое меня терзает тем больше, что я ему причиной. Свободу твою считаю я дороже моей жизни. Я перенесу все томления, покуда не избавлю тебя от опасности».
Потом вложив меч мой, стал думал я, с чего начать. Нельзя мне было продолжить пребывание мое в столице. Я положил выехать, и после, тайно возвратясь, постараться избавить Прелимира, который в самое то время, как князь получил им написанное, был закован в цепи, и ввержен в мрачную тюрьму. Слух о его заточении разнесшийся по всему городу, достиг ушей моих. Я выехал, и оставив обоз мой в глухом месте одного непроходимого леса, велел слугам дожидаться себя, а сам, переодевшись в простое платье, и взяв с собою немалое число денег, поехал обратно в варяжскую столицу, постараться о Прелимире. Я не находил к тому иного средства, как подкупить темничного надзирателя. Я заключил остаться в тюрьме на месте Прелимира, его самого выпустить, и принять назначенную ему казнь; поскольку не имел причин стараться о продолжении моей жизни. Блеск золота склонил на мою сторону сторожа, который по малом сопротивлении принял от меня довольно золота, отдал ключи от тюрьмы, и свое платье; а сам в тот же час удалился из Варягии.
Ночь была уже тогда, как получил я способ к достижению в темницу моего друга. Мрачность способствовала моему намерению. Я оделся в платье надзирателя, и под видом, будто бы несу пищу узнику, вошел. Я не могу изобразить жалости моей и его удивления при нашем свидании. Мы бросились друг другу в объятия и долго были безгласны и недвижимы. Но придя в себя, я не мог убедить его покинуть это место, чтоб я остался умереть за него; он никак на это не соглашался. Однако употребленные мною угрозы, что я убью себя в противном случае, если он погибнет, и уверения, что князь варяжский может быть убежден моими заслугами, и возможно простит предпринятую им дерзость, принудили его согласиться.
– Ладно, – сказал, наконец, Прелимир; – я согласен дать тебе испытать единственное средство, оставшееся к моему спасению; но смерть твоя будет с моею неразлучна.
Я дал ему мою одежду, и упросил, чтоб он ехал вместо меня в Киев с грамотою, которую я тогда же ему вручил, и дал письменное повеление к моим людям, чтоб они ему повиновались, как мне самому. При том просил, чтоб он, если можно будет, доставил прежде выезда своего, заготовленное мною письмо к Всемиле, и отдал ему остальные мои деньги. Он залился слезами, и поручив меня Провидению, вышел; а я остался с нетерпением ждать последнего часа моей жизни. Я думаю, вы полюбопытствуете узнать, что писал я к Всемиле. Я помню, что содержание письма было следующее:
«Нынче я испытал всю строгость несчастной моей судьбы. Кажется, что рок мой, за тем только дал мне вкусить малое счастье, чтоб после излить на меня всю свою жестокость, и представить вдруг глазам моим величину моего злосчастия. Я не хочу описывать начала моей к вам страсти; это вам известно. Довольно того, что я достиг вершины, способной составить блаженство моей жизни. Я был любим вами, и мог видеть, что разность состояний наших не полагала препоны в вашей ко мне нежности. Словом я был благополучнейшим из смертных до прибытия нашего в Варяжскую столицу. С того времени судьба отверзла те двери, за которыми заперто было мое бедствие; и оно тем больше меня поразило, чем менее я его ожидал. Наставала минута, которая должна была соединить нас навеки; но эта минута обратилась для меня в смертельное мучение. Она была последняя из моих счастливых дней, и любви твоей ко мне. В эту минуту Князь Варяжский с первого взора был мне предпочтен. Он истребил меня из своего сердца. О жестокая! Что скажешь ты в оправдание твоего непостоянства? Чего еще желаешь, составив для меня цепь терзаний и превратив мои счастливые часы в жизнь, преисполненную горестей? Веселись, неблагодарная, моей погибелью; насыщай свое честолюбие, и ненавидь меня за то, что я любил тебя, и еще люблю больше моей жизни, которая мне несносна стала от твоей неверности. Для чего не могу я преодолеть себя, чтоб тебя возненавидеть? Но, ах! быть тому не можно. Внутри сердца моего воздвигнут храм, навечно красоте твоей посвященный, и который не разорит ни самая смерть. Ведай, немилосердная, что не взирая на твою холодность, несу я имя твое в гроб в своем сердце, и что великая моя к тебе страсть, не позволяющая мне видеть тебя во объятиях другого, кончает дни мои. Живи, Всемила: таковы последние слова, которыми я тебе досаждаю.
Будь настолько же благополучна, насколько несчастен умирающий
Если я в темнице стенал о неверности моей любезной, то не радовался, избавив моего друга, и надеясь вскоре лишиться жизни, приняв назначенную казнь. Дорогой мой Прелимир искал между тем случая, доставить мое письмо в руки царевны. Данные мною деньги доставили ему случай, вручить ей письмо через некоторого евнуха. Он удалился уже тогда из Варягии, когда царевна получила письмо. Вообразите её отчаяние при прочтении его. Несклонность её к варяжскому князю, напротив того не умалившаяся ко мне любовь, и напрасное мое на нее подозрение, столь сильно взволновали её душу, что едва не пресекла она жизни в первых стремлениях своей тоски. Она рвалась, стенала и наполняла плачевными жалобами все окрестности дворца, почитая меня уже мертвым. Она спрашивала евнуха, кто вручил ему письмо, и умоляла, чтоб привел посланника к ней. Евнух повиновался ей, искал его, не объявляя о имени его; но тщетно: Прелимир уже отъехал. Неизвестность эта усугубила её печаль, которая повергла её в жестокую болезнь. Отец её при своих посещениях и увещаниях, увидал, что вся скорбь её происходит от любви ко мне, и что она почитает меня мертвым. Он нашел при случае сказать ей, что я умер в дороге, будучи послан в Киев, желая тем самым удобнее склонить её на вступление в брак с варяжским князем. Но это известие усугубило болезнь и тоску ее, так что все сомневались в её выздоровлении.
Когда варяжский князь узнал, что одна любовь ко мне была причиной болезни Всемилы, как ревность его взошла на высочайшую степень, рассудок его оставил. Он забыв все мои к нему услуги, и презрев невинность мою, определил лишить меня жизни, через руки злых убийц в пути моем. Те были отправлены вдогонку посольству, и мой дорогой Прелимир едва не принял удар предназначенный мне. Защитники невинных – Небеса – спасли его. Убийцы не смогли догнать его до Киева и остановились ждать его на обратном пути. Прелимир справил порученное мне дело, под моим именем, с добрым успехом, и остался на некоторое время в Киеве, а обоз мой отпустил обратно. Щитоносец мой Витезелий ехал при нём в моей колеснице. Сходство лица его с моим обмануло убийц, и несчастный мой слуга принял определенную мне смерть от рук их, будучи прострелен двенадцатью стрелами, и прежде нежели прочие могли подать ему помощь, был лишен головы, которая и была привезена к Варяжскому Князю.
Добродетельные души хотя и бывают подвержены порокам; но сердца их всегда борются с страстями, и совесть мучит их внутренно. Так Варяжский Князь не мог без ужаса и крайней жалости взглянуть на мнимую мою, или лучше сказать, невинного Витезелия голову. Раскаяние вселилось в его душу. Он пребыл несколько дней в унынии, и велел эту голову зарыть в гробницах Княжеских. Если бы любовь к Всемиле не торжествовала над всеми его чувствами он бы не так скоро забыл смерть мою, как тогда ибо чрез неделю начал он с ещё большим усердием делать предложения о браке Всемиле.
Молодые годы скифской царевны помогли ей одолеть болезнь. Время, уменьшающее великие печали, и то, что она считала меня мертвым, и старания отца её, склонили её напоследок согласиться на требование варяжского князя. День их бракосочетания был назначен, всё к тому было приготовлено: игры, зрелища, битва со зверями; не доставало одних бойцов против других; ибо к тому употреблялись одни только осужденные на смерть. Вспомнили о Прелимире, и я вместо него был назначен сражаться с лютейшим гигантским бобром, приведенным от гор Уральских. Настал час веселия и моей казни. Игры начались; я, обнаженный до пояса с одним только щитом и саблею, был выведен внутрь ограды, где отправлялись такие кровопролитные забавы. Печаль отнявшая живость лица моего, не допускала никому узнать меня. Зверя выпустили, и ярость начинала уже блистать из раскаляющихся глаз его. Царь скифский и князь варяжский смотрели на меня с примечанием, и последний, казалось, желал победы не мне. Всемила не взирала на меня. Ужас принудил её отвернуться, от этого бесчеловечного зрелища. Если бы она ведала, кто предан на это растерзание. Все ожидают; зверь напрягается, чтоб прыгнув, пожрать меня. В это мгновение Прелимир прибыл из Киева. Он услышал молву в народе: – «Прелимир сражается с лютым бобром!» – Узнав, что под именем его выступает не кто иной, как я, он прибегает к царскому месту, пробивается сквозь народ, и вопиет к варяжскому князю:
– Постой, Государь! спаси невинного; я – Прелимир, а несчастный Светомил умирает за меня.
– Боги! что я вижу? – вскричал Князь, и со словом этим удивление и ужас пресекли речь его. Всемила при упоминании моего имени, обращает на меня взор, узнаёт меня, и падает без чувств в руки отца своего. Князь варяжский, добродетель которого пробудилась в тот час, увидев, что я жив, не зная, что начать, и кому подать помощь, мне или Всемиле, совсем смешался. Он забылся, бегал по стене ограды, и поскользнувшись на краю её, упал сам ко мне внутрь ограды, прежде нежели успели сберечь его. Бобр оставив меня, бросился на него с яростью. Отчаянный вопль взлетел от всех присутствовавших. Тысячи рук бросались на помощь, но ничто бы не успело; если б счастие не поспешило дать мне новые силы, видя его погибающего. Я подбежал, и единый мною произведенный удар разделил надвое страшную боброву голову. Вдруг смятение обращается в торжество, и народ посреди радости и удивления ожидает конца этому происшествию. Князь не получив вреда при своем падении, пришел в себя, встал на ноги, и видя во мне своего избавителя, не знал, что вообразить. Страх его сменился на изумление. Он возводил глаза свои, то на небо, то на меня. При этом я повергся к ногам его, и сказал: «Небо удерживает мою жизнь, тогда как я стараюсь её лишиться. Невинный Светомил, став несчастен и презрен от всех, не ищет возможности спасти себя. Когда я заслужил гнев твой, великий Государь, карай меня; и если я жизни моей оказал тебе какую-нибудь услугу, воздай мне за неё лишением мучительной жизни моей. Она мне несносна; но спаси Прелимира. Я один виновен, я принудил его уступить себе это место; а он усердствует тебе, исправляет порученное мне дело в Киеве… Я вижу его!… Он приехал, и конечно, исправил положенное, как верный раб. Все преступление его в том, что он друг мне.»
В это самое время Всемила пришла в себя, и трепеща при словах моих, обращала слезящиеся глаза на князя. Прелимир тут же поверг себя к ногам его. Князь варяжский долго был безмолвен и недвижим; но напоследок перешел в добродетельную кротость и умиление. Он поднял меня с земли, и обняв, сказал: «Великодушный Светомил! я прощаю Прелимира, и был бы очень счастлив, если бы и ты простил меня, и забыл мою неблагодарность, и несправедливые против тебя поступки. Возврати мне моего друга, как я возвращаю ему любезную его Всемилу. Это самое малое, чем могу я поправить моё несправедливое против тебя обращение. Ты столь же добродетелен, сколько я злобен. Я старался отнять жизнь твою; а ты не желал принести её в жертву моего спасения. Живи, великодушный Светомил, со своею добродетельною невестою, чтоб я из примера вашего познал мои несовершенства, и каялся о моих пороках… А ты, о владетель сарматов! – продолжал князь к царю скифскому, – будь свидетелем моего исправления. Я уступаю Светомилу дочь твою и мою корону. Пусть владеет он варягами, и исправит мои погрешности своею кротостью, а я скроюсь от света, на который стыжусь взирать, подвергнув себя столь великому сраму».
После этого он поспешно пошел во дворец. Принесли мои одежды, и я покрыв наготу мою, проследовал с прочими в княжеские чертоги. Торжество остановилось.
Слова варяжского князя, которые слышал весь народ, держали всех между чувствами ужаса и изумления. Все ожидали конца столь чудному происшествию. Князь удалился во внутренние покои, и через час вынес оттуда написанное завещание об утверждении меня на Варяжском престоле. Сколько я не отговаривался в принятии этого, и сколько ни увещевал оставить отчаянное его намерение; он пребывал непреклонен, и хотел идти в удаленную пустыню. Я лобызал его ноги, и со слезами удерживал его; но он решился уже единожды. Но как уже хотел шествовать вон из Варягии: в то время в смятении волнующаяся его кровь учинила ему жестокую горячку. Во время болезни его не отходил я от него ни на минуту, и утешал его всеми силами. «Оставь меня, дражайший Светомил, – говорил мне неоднократно князь варяжский; – я недостоин такого обо мне попечения. Беззлобие и усердие твое меня мучат. Дай, Небо, чтобы смерть моя скорее закрыла стыд мой, и раскаяние загладило грехи мои.» – Через девять дней он скончался к крайнему моему сожалению, на руках моих. Всякий отдавал ему справедливость, что он был монарх совершенный; ибо многие государи погрешают, но ни один из них не выказывает столь истинного раскаяния.
Я принял престол, будучи признанным всеми варягами за законного их государя. Друг мой Прелимир получил от меня мое прежнее место и имение. Он стал вторым лицом в стране, и остался, (что редко) другом своему государю.
Первым моим делом было отдать последний долг покойному князю. Он был погребен с пристойными обрядами, и с горчайшими моими слезами. Потом торжественный брак увенчал мои и Всемилины желания, связав нас навеки неразрывными цепями. По отправлении свадебных веселостей, проводил я тестя моего с честью в Сарматию, и жил в совершенном удовольствии, вкушая спокойную жизнь во объятиях дорогой моей супруги. Я облегчил государственные подати, прибавил жалованья войску, и властвуя правосудно и кротко, был любим от первого до последнего из моих подданных.
Год прошел моей жизни, и после определил я отмстить неправедному хищнику престола деда моего, и присовокупить к Варягии чешские земли. Я не хотел доверить моего войска никому иному, и выступил сам, поручив правление княжеством любезной моей Всемиле. О! Если бы не предпринял я этого злосчастного похода: дни мои текли бы в радости, и не нес бы я теперь столь жестоких мук! Но можно ли быть чему иному, кроме назначенного жестокой моей судьбой!
Дабы не войти в скучные мелочи, не стану я описывать успехов моего оружия; а скажу коротко: я вступил в Чехию и обнародовал указ с доказательством, что я законный их наследник. Это привлекло большую половину чехов на мою сторону. Осталась малая часть войска, которое я вступив с ним в сражение, разбил, и сам похититель престола остался в числе убитых. Я был признан всеми за законного государя, и коронован. Я основал порядок, и отвратив все опутавшие народ налоги наложенные в период правления тирана, оставил я друга моего Прелимира там правителем, и выступил обратно в Варягию. Уже был я под стенами моей столицы, и ни о чем больше не помышлял, как броситься во объятия моей супруги, и вручая ей скипетр Чешский, сообщить ей туже радость, каковую сам ощущал в свидании. Но, о ужасный час! о неожидаемое злоключение! Для чего не окончил я тогда жизнь мою? Сердце мое не сносило бы таких томлений.
Вообразите мой ужас, когда я войдя в мои покои, увидел человека во всем на меня похожего, и сидящего под моим именем с моею женою! Гнев овладел мною столько же, как и удивление.
– Кто бы ты ни был, злой волшебник, – вскричал я, – погибнешь от руки моей! Злодеяние твое не останется без мести. Всей крови мало смыть стыд мне нанесенный. Умри, мерзкий!..
С этими словами я выхватил мою саблю, и с яростью бросился на него. Сколь же усугубился мой ужас, когда волшебник исчез! Происшествие это так меня смутило, что я стал недвижим. Всемила не меньше моего была поражена таким сверхъестественным случаем.
– О боги, – возопила она, – защитите мою невинность! – С этими словами она упала в обморок. Несколько успокоясь, и придя от ярости в страх, толковал я различно мое приключение; но ни одно рассуждение не сказало мне, чтобы я не был несчастлив. Я спрашивал у моих придворных, кто тот похожий на меня человек, и каким образом заступил он мое место. Они ответствовали мне в трепете, что ни о чем таком не знают, и никого похожего на меня не видывали. Жена моя придя в себя, подтвердила, что глаза мои не ошиблись. Она рассказывала следующее:
– Получив известие о приближении твоем к нашей столице, ждала я тебя каждую минуту, и вчера увидела вошедшего в мою спальню. Я обрадовалась и спрашивала: «Как ты столь тайно приехал, что никто не знал о твоем прибытии?» Ты отвечал мне, что любовь твоя ко мне вложила в мысль нечаянным приходом доставить мне больше удовольствия в нашем свидании. Ты уведомил меня о завоевании Чешского государства, и обо всем случившимся с тобою во время разлуки. Ты провел со мною всю ночь, и я дивилась, что за все это время ты не оказал мне ни малейшей ласки, как ты ласкал меня обыкновенно. Нынешним днем ты просил меня, чтобы я никогда более не носила талисмана, наложенного мне на шею при самом моем рождении; и как я в угоду тебе хотела его снять, и подать тебе: в это самое время вошел другой человек, столь с тобою схожий, как две капли воды между собою. Сколь я ужаснулась этому происшествию, свидетельствует тебе мой обморок, по прошествии которого увидела я тебя одного. Вспоминая же другого исчезнувшего, я понимаю, что какой-нибудь злобный волшебник хотел погубить меня, приведя добродетель мою во искушение; но благодарю Небо, защитившее мою невинность. Знаю теперь, для чего он просил меня снять талисман мой. Тот ему препятствовал ко мне приближаться. Но что мне теперь делать, если он опять появится? Как могу я различить вас? О сколь я несчастлива! И когда почитаю чистоту и верность мою к тебе, дороже моей жизни, то смерть избавит меня от стыда, если удастся ему обмануть меня. Если ты меня любишь, так спаси меня тем, что не прикасайся мне, пока судьба не назначит прекратить наши несчастья. Это единый способ отвратить злоумышление волшебника.
Потом она залилась слезами, и я присоединил к ним мои, оплакивая жестокую нашу участь. В то самое время увидели мы этого волшебника, идущего к нам в моем образе, который он, оставив, принял свой обыкновенный. Смерть изображается не столь бледною и сухою, каков был он. Словом, всё, что может быть ужасного, соединилось в лице его, и во всех частях тела. При взгляде на него мы затряслись, и сабля выпала из рук моих.
– Не думай, жестокая, – говорил он Всемиле, – чтобы я не удовлетворил мои желания! Когда ты отвратила мою выдумку, не сняв талисмана; я получу от тебя моей властью то, на что ты не соглашаешься по своей воле… А ты, Светомил! довольно дерзок был обнажить на меня саблю. Я накажу тебя за это тем, что ты вечно не увидишь своей супруги. Я унесу её туда, куда ты дойти не можешь, и где никто любви моей не воспрепятствует… Но я еще столь великодушен, что о тебе жалею. Если ты склонишься на то, чтоб Всемила ответствовала моей страсти, то она останется с тобою, и ты всё получишь от моей власти. Я возведу тебя на верх счастья, каковое смертный едва ли сможет иметь.
Слова эти привели меня в отчаянную свирепость. Я схватил мою саблю, и бросился на него, чтобы его изрубить, произнося ему проклятия. Он тому лишь смеялся, и дунув на меня, учинил меня неподвижным.
– Оставайся же один, – сказал он; – когда не хотел ты удержать при себе Всемилу. – С этими словами он, схватив её в свои руки, стал невидим. Я же был настолько поражен, что без чувств упал на пол. И хотя по прошествии нескольких часов, я пришел в память; но только затем, чтобы сносить лютейшие мучения, каковые есть жесточайшие в мире казни.
Придя несколько в себя от великой тоски, положил я идти искать мою супругу, и освободить ее, или самому погибнуть. На этот случай я препоручил правление великим государственным советникам, вышел один из дворца моего столь тайно, что никто о том не знал, и обратил путь мой, куда вела меня несчастная моя судьбина.
– О небеса! – воскликнул я, – какое мое пред вами преступление, что изобрели вы столь жестокий способ в мое наказание? Когда я виновен – карайте меня одного; но за что страдает невинная моя супруга? Ах! как я воображу все те мучения, кои сносит она в руках варвара! Присутствие злобного волшебника ежечасно усугубляет её страдания. Возвратите её, или прекратите через смерть моё томление. Сократите время моей казни, переносить которого я не в силах.
Утомясь от продолжения путешествия чрез целые сутки без отдыха, сел я отдохнуть под тенью лесной чащи; где, углубившись в собственное горе, я пребывал в забытьи, как вдруг услышал голос, назвавший меня по имени. Я взглянул, но с чем сравнить ту радость, когда узрел я пред собою стоящего старика, почтенного по виду, держащего за руку мою супругу.
– Светомил! – сказал он мне, – я возвращаю тебе Всемилу. Благодари небо, и надейся, что доколе живет каббалист Падманаб, злой чародей Рукман её у тебя не похитит.
Я бросился к ногам его; но тот стал невидим, и не дал мне изъяснить мою к нему благодарность. После этого предались мы с женой радостному восторгу. Мы заключили друг друга в объятия, и проливая умильные слезы, долго не могли промолвить ни слова. Потом спросил я о случившемся с нею со времени её похищения; на что она мне рассказала:
Когда была она схвачена Рукманом, то упала в обморок и очнулась не раньше, как увидев себя на пустом острове. Что чародей тот делал ей усиленные предложения о согласии на его постыдные желания. Что она тому всеми силами противилась, и старалась подвигнуть его к жалости. Что он тому смеялся, и хотел употребить насилие; но великий каббалист Падманаб, представьте себе, пролетавший тут, дунул на него, и поверг его тем безчувственным на землю; а её схватив в охапку, в одну минуту принес по воздуху ко мне.
Не возможно описать благодарность, каковую воссылал я этому моему благодетелю, равно как и удовольствие моё видеть Всемилу в безопасности. Мы обратили путь наш к столице, и, поскольку шли пешими близ морского берега, то на нас напали разбойники, приставшие к берегу в том самом месте. Мы не могли усмотреть их прежде, как уже увидя себя в руках их. Они потащили нас в своё судно. Тщетно объявлял я им о моем достоинстве. Ничто не помогало; злодеи не внимая словам моим, отвалили от берега. Красота Всемилы возымела своё действие над сердцем разбойничьего начальника. Это было причиной того, что была она отведена в его покои; а я был заперт к прочим невольникам, коих обоего пола на судне том было не мало. Злодеи не внимали слезам моей супруги, с которыми она просила, чтоб её со мною, так как с мужем, не разлучили; но этим учинила только то, что меня заковали и заключили в самое мрачное место на дне корабля.
Между тем, как я страдал о моем злополучии, а больше о насилии над моей супругой, небо готовило казнь злодеям, а мне – новые мучения. Пленники составили заговор, чтоб ночью разломать дверь своего заточения, и напав на сонных бандитов, освободиться. Это удалось им тем благополучнее, что разбойники с вечера перепились все допьяна. Пленные разломали двери, и покрав у сонных оружие, большую часть злодеев изрубили, прежде чем прочие успели стать к обороне. Тогда началось великое кроволитие; но злодеи не долго могли устоять, против превосходящего числа на них вооружившихся. Они все заплатили жизнью свои беззакония, исключая одного атамана, который видя свою погибель, и пользуясь смятением, с четырьмя гребцами, моею супругою, и двумя другими невольницами, сев в лодку, уехал. Эту жестокую весть узнал я по моем освобождении. Печаль моя усугубилась, и рассудок едва достаточен был, чтобы удержать меня от самоубийства. Отчаяние мое довело бы меня до всего; если бы я не помнил насколько важна помощь моя супруге моей. Я открыл пред всеми моё злополучие и состояние мое. По счастию большая часть из плененных были варягами, и таких, которые меня ранее видали. Они бросились к ногам моим, признав во мне своего государя, радуясь, что меня избавили, и препоручили корабль моему руководству. Первым делом я приказал обратить паруса в погоню за похитителем моей супруги. Мне не было нужды понуждать моих варягов. Усердие послужило вождем этой погони. В десять часов догнали мы того злодея, и были уже настолько близко, что могли слышать речь его.
– Оставьте меня, – кричал он, – или навеки лишитесь той особы, ради коей за мной гонитесь!
– Нет злодей, – отвечал я, – мучительная казнь заплатит тебе за твоё преступление!
Я приказал прибавить парусов, и злодей был уже почти в руках моих. Но, о ужасное происшествие! Варварская душа эта, исполнясь ярости и отчаяния пред своею погибелью, свершила узел своих беззаконий. Он извел мою супругу, и на глазах моих отсек ей голову. Я не могу напомнить, насколько был я тем поражен! Я лишился чувств, и стоя на краю корабля, упал в море. Отчаянный крик раздался среди моих поданных. Всякий бросался оказать мне помощь, но без пользы, у них не было лодки. И сам корабль то в самое мгновение наскочил на скрытый в море камень, и разбился в щепы. Этот несчастный случай доставил злодею способ удалиться и заставил каждого позаботиться о спасении собственной жизни. Я не знаю, как я в беспамятстве ухватился за обломок мачты, и помню только, что опамятовавшись, лежал с ним, выкинутый на песок морского берега бившими в него волнами. «О небо! – вопил я, снедаемый тоскою, – на что удерживаешь ты несносный век мой? Не могло ли ты удовольствовать мщение свое, сокрыв меня в водах сих? Увы! Я не видел бы моего несчастия. Зачем глаза мои не закрыты смертным мраком? На то ли я зрю свет, чтоб отображались в нём мои злополучия, и обращали бы каждую минуту злополучной моей жизни в лютейшее страдание? Чего мне ждать осталось. Я жил для Всемилы! Её нет, и я умру, и соединюсь с нею! – Сказав это, я хотел было броситься опять в море; но рок не определил еще конца моей несносной жизни. Я остановился на последней ступени, увидев приближающуюся лодку. Смутные мои взоры означили на ней злобного убийцу моей любимой супруги. Я весь затрепетал, и забыв мое намерение, исполнился гнева. Сабля, с которою я за ним гнался, была еще при мне. Я обнажил её, и побежал к месту, где он вылез на землю с четырьмя своими товарищами. «Благодарю, о небо!» – кричал я, приближаясь к нему, – что жизнь моя удержана для принесения твоей в жертву тени моей супруги. О тень дорогая! Насыти свое мщение мерзкою сей кровию!» – Со словом этим я изрубил убийцу, прежде чем ему можно было укрыться моих ударов. Двое из прочих разбойников, также пали к ногам моим, пока остальных двое извлекли оружие для обороны. Они напали на меня как разъяренные звери, и слабость моя была причиною того, что я получил от них больше двадцати ран, и пал без чувств на землю. Злодеи не оставили б изрубить меня в куски, если бы несколько рыбаков не подоспели ко мне на помощь и не принудили их, оставив меня, удалиться в море. Добросердечные эти люди из сожаления взяли меня, и отнесли в свою деревушку; где постарались о моем исцелении настолько, что в один месяц я был совсем здоров. Печаль, мною владеющая, отображалась на лице моем, и принуждала благодетелей моих выспрашивать, как о причине её, так и о моем состоянии. Но я скрывал от них мое имя, и сказал им, что я новгородский купец, ограбленный разбойниками, и лишившийся жены при нападении этих злодеев. Они довольны были моим известием, и старались всячески утешать меня, сказывая, что отсюда я по морскому берегу смогу могу пройти в свое отечество; ибо оно не очень далеко от земли их, которая называется Поруссия.
Ничто не могло истребить тоски из моего сердца. Она пребывала в груди моей, и текущее время, вместо, чтобы уменьшать её, несло мне новые муки. Полгода прожил я у рыбаков, и помогал трудам их моими руками. Наконец мне наскучила столь простая жизнь, и я пожелал уединиться. Я оставил рыбаков и пошел искать себе места в пустыне. Шествуя к странам Польским, остановился я при подошве горы у источника, и сев под тенью растущих в округе деревьев, подкреплял ослабшие силы пищей. Жалующийся голос женщины пронзил слух мой. Я обратил внимание и попытался разобрать произносимые ею слова… Но помыслите об удивлении моем, когда я услышал неоднократно повторяемое имя Светомил! Робость овладела мною в час тот. Сердце затрепетало, и я не мог понять, что бы это значило. Мне воображались разные льстящие надежды; но те сами собою опровергались, и приводили меня лишь в смущение. «Кому знать меня здесь?» – думал я; но может быть и кто-нибудь иной равного имени упоминается ею. Однако я встал, и шел посмотреть на человека, который говорил. Я приблизился; но едва не умер, увидев в женщине, лежащей в разодранном платье мою супругу. Мне представилось, что я вижу тень её; ибо считал её мертвою. Она возвела взор.
– Боги!.. Мой дорогой супруг! – вскричала она, и чувства её оставили. Я окаменел на месте, и когда охладевшая кровь вновь пришла в свое движение, в то же мгновение она была уже заключена в моих трепещущих объятиях. Тогда руки мои ощущали, что не тень объемлют; но и глаза уверились, чтоб то была супруга моя. Новое смущение, робость, удивление и надежда. Я разбирал черты лица её, и познавал мою Всемилу. Между тем она пришла в себя, и открыла глаза, чтоб уверить меня в моем благополучии.
– Ах! – Светомил, сказала она, – каким чудным образом нахожу я тебя. Теперь беды мои окончились. – Несчастный человек на всякий предмет полагает надежду; но я еще сомневался, и не верил глазам своим. Однако ж я схватил её и сжал в моих объятиях еще крепче, и соединяя свои радостные слезы с текущими из глаз её, произносил:
– Ах, Всемила! Уверь меня, тебя ли я вижу? Жива ли ты, или только дух твой мечтается предо мною? Не чудо ли делают небеса, в мое утешение, воскресив тебя? Не твою ли голову видел я отсеченную рукою варварского мучителя?
– Ах! Любезной Светомил, – отвечала она, – я жива, глаза твои в смерти моей обманулись; но не ты ли утонул, на глазах моих упав в море? Объясни мне, как ты остался жив? – Такие вопросы радостного восторга, и нежнейшие ласки, продержали нас несколько часов. Потом я рассказал ей всё, со мною случившееся; а она объяснила мне, что произошло с нею, со времени нашего разлучения, в следующих словах. «Когда тебя заключили в оковы, и я осталась в руках мерзкого видом и делами разбойника: отчаяние умножало тоску мою тем больше, что варвар склонял меня к удовлетворению постыдного своего желания. Я противилась ему, и заключила в ту же минуту, что если он вздумает употребить насилие, умертвить себя, желая лучше окончить жизнь мою, нежели потерять честь свою, и тебе против воли учиниться неверною. Опасность моя умножилась, когда разбойники перепились пьяны; но в то время увидела я освободившихся невольников, побивающих своих злодеев. Я видела и тебя в том же числе; а это усугубляло горе моё посреди надежды и избавления. Опасность твоей жизни рвала на части моё сердце. В таком замешательстве увидела я вошедшего главаря пиратов с двумя из его подчиненных, которые схватив меня, отнесли в лодку, и пользуясь замешательством удалились от корабля. Я почти пришла в беспамятство, и очнувшись увидела гонящийся за нами корабль. Злодей тот час же скинул с меня мое платье, и одел во него одну из похищенных невольниц, а в её платье одел меня. Надежда об избавлении увеличилась во мне, когда я увидела тебя стоящего на краю корабля. Разбойник, видя погибель свою, бледнел и кричал, что он умертвит меня, если вы продолжите за ним гнаться. Но услышав противный ответ выхватил саблю и отрубил голову одетой в моё платье невольнице. Может быть, и я получила бы ту же судьбу; но увидев, что ты бросился в море, лишилась чувств. Обморок мой был столь силен, что они сочли меня за мертвую. Крушение захваченного вами корабля, доставило пирату безопасность. Он удалился, и не оказал помощи никому из утопающих. Между тем восставшая буря бросала волнами лодку нашу с такими ударами, что те возвратили мне чувство. Но придя в себя, ощущала я и величину мук моих. Почитая тебя погибшим, дошла я до такой степени отчаяния, что пользуясь попечением, которое имели разбойники о сохранении собственной жизни, бросилась в море. Небо сохраняющее меня для тебя, спасло и от утопления. Я опамятовалась, уже лёжа на морском берегу. Не стану тебя изъяснять мою горесть. Оная была столь же велика, сколь я люблю тебя. Считая, что я тебя лишена, роптала я на судьбу, за чем оставила она мне жизнь, и в отчаянии, конечно бы, лишила себя её, если бы надежда не влагала в мысли мои рассуждения, что может быть ты также спасся, как и я. Такие размышления хотя не истребили моей печали; но удерживали меня от самоубийства. Я прошла несколько сот верст по берегу моря, наведываясь, не выкинуло ли на землю тела твоего, или не спасся ли ты от утопления; но не могла получить ни малейшего о том известия. Напоследок обратила я путь мой к Варягии, думая, не сыщу ли тебя там. Я дошла благополучно до этого места, питаясь подаянием добросердечных людей. Небо сжалившееся над моими мучениями, возвратило мне тебя, дорогой супруг. С тобой я забываю все претерпенныя мною томления и горести»
Этим окончила она рассказ о своих приключениях, и мы предались всей той радости, каковую могло принести нам невоображаемое наше соединение. Мы отправились в Варягию, и, претерпев беспокойный путь, дошли благополучно в нашу столицу, к неописуемой радости наших подданных. Я опять вступил в правление, и через два года, проводя спокойную жизнь, забывал уже прошедшие бедствия. Но приближалось время бесконечной моей пагубы. В один день, когда я сидел со Всемилой, предстал перед нами злобный чародей Рукман. Явление это не предвещало нам ничего доброго. Кровь оледенела в наших жилах, и мы затрепетали слыша от него следующее: «Вы, недостойные люди, были причиною моего несчастья. За вас я много пострадал от Падманаба. Но он уже в моих руках и власть его миновала. Вы получите достойное наказание по мере того, что я сносил за вас»
Мы пали к ногам его, и старались слезами испросить помилование; но ничто не действовало. Жалость была неизвестна варварскому его сердцу. Он схватил нас и в одну минуту перенес в этот проклятый замок. Тут, опустившись, говорил он нам: «Еще остается вам средство избавиться от висящего над головами вашими наказания; если Всемила согласиться любить меня». Но поскольку она отвечала, что лучше умереть, чем это исполнить; он рассвирепел как зверь. Глаза его засверкали огнем, а из рта забрызгала пена. Мы, полумертвые, слышали читемые им чародейские заклинания, и по окончании их, смертная бледность покрыла Всемилу. Она пришла в полное беспамятство, в коем вы до сих пор её видите. Я узрел себя нового, превращенного в полжелезного человека. «Вы пребудете вечно в таком состоянии, – говорил Рукман. – Всемила, презревшая мою любовь к себе, не увидит приятного для неё лица твоего; а ты будешь вечно видеть её в мертвом образе, и не сходя с места, терзаться томлением, взирая на её бесчувствие, и голодом, но не сможешь умереть. Не думаю, чтобы кто-либо избавил вас от моего заклятия. Дойти сюда не сможет никто, кроме Падманаба, которому замок этот некогда принадлежал, но и тот несчастен не меньше вашего». – Сказав это, он исчез; и я уже целый год страдаю всеми мучениями, которые он мне назначил. Всемила пребывает в одном и том же состоянии, и я не думал чтоб кто мог дойти сюда. Но если вы смогли пресечь препоны к достижению этого зачарованного места: то надежда моя увеличивается. Ах! Если бы вы возвратили нам прежнюю нашу спокойную жизнь; какую могли бы мы принести вам благодарность, великодушный Гассан! Но если вы не в силах стать против Рукмана: то спасайте себя, и не терпите бедствий ради нас». —
Продолжение приключений Гассана
Так окончил Светомил свою повесть, и ожидал в трепете, что произойдет с ним по обнадеживанию каббалиста Гассана, который выслушав его, сказал ему:
– Успокойся несчастный князь! Рок насытил уже свою против тебя злобу, и бедам твоим с сего часа придёт конец. Благодарю небо, доставившее мне способ пресечь твои мучения! О, если бы оно подало мне помощь, избавить так же великодушного Падманаба, и воздать достойную месть варвару Рукману; тогда бы я мог считать себя благополучным. – После этого он вынул частицу философическаго камня, и вложив её в уста Всемилы, сказал:
– Сила власти великого Вирстона и моего знания, да возымеет сей же час действие свое. Да исчезнет чародейство Рукмана, и образ смерти да снидет от Всемилы во ад, где пребудет до конца дней её, по предначертанию в Книге Судеб[55].
В то самое мгновение Всемила открыла глаза, и как бы пробуждаясь от великого сна, встала с постели. Она бросилась к Светомилу и обнимая его кричала:
– Ты жив еще, любезный мой супруг! Скажи, каким образом избавился ты от злобы Рукмана? Что происходило со мной во время моего сна?
Светомил плакал от радости, и не веря почти глазам своим, едва собрал силы сказать ей:
– Благодари небо! Беды наши кончаются с помощью нашего благодетеля великого каббалиста Гассана. Ты должна была вечно спать; но он возвратил тебе первоначальное состояние, отогнав чародейство. Пади к его ногам, воздай ему благодарность и проси, чтоб он возвратил тебе твоего супруга, отняв металлизированую часть его тела.
Всемила затряслась, взглянув на железные ноги своего мужа, и хотела было пасть к ногам Гассана, произнеся убедительнейшую просьбу о избавлении от чар своего мужа, но Гассан не допустив её пасть ниц, говорил что он и без просьбы её имеет долг, помогать всем невинно страждущим. Потом велел ей отойти к стороне, вынул лук и стрелы Вирста, и натянув золотую стрелу, сказал: «не ужасайтесь», и прострелил ею обе ноги Светомила насквозь. Едва стрела, пролетев, упала на пол: Светомил получил обычный свой вид, не ощущая ни малейшей раны, кроме перенесенного голода. Оба супруга пали к ногам Гассана, и воссылали ему чувствительные благодарности, но тот, поднимая их, говорил: «Я не сделал ничего особенного, кроме моего долга. Но вы должны остаться здесь, и дожидаться пока я не достану меч великого Вирстона; тогда я к вам заеду, и в одно мгновение отнесу вас, куда вам будет угодно. А чтоб вы не претерпевали голода, этот дух будет вам служить, и приносить все требуемое». – Он топнул ногою о пол; от чего выскочил дух страшного вида. Светомил и Всемила при всей своей радости и надежде на Гассана, не могли скрыть изобразившегося на их лицах от этого страха. Гассан, заметив это, повелел духу принять человеческий облик и только в нём являться к услугам варяжских князей, и исполнять все их приказы. Он велел ему постараться об обеде. Дух исчез, а Гассан продолжал к Светомилу: – Я мог бы вас и теперь перенести в Варягию; но вы там не будете в безопасности от врага вашего, чародея Рукмана. Если же вы останетесь здесь до моего возвращения: то тем скроете исцеление ваше от его познания.
Оба, повторяя благодарность свою, обещались терпеливо сносить свое уединение, и повиноваться его совету.
– Поскольку вы, великодушный Гассан, – говорили они, – возвратили нам первое наше состояние; то мы не можем чувствовать никакого огорчения, если только мы останемся неразлучны.
В то время появился дух, несущий на серебряном лотке в золотых сосудах вкуснейшие яства и напитки. Он накрыл стол, поставил на нем принесённое, и Гассан с варяжскими князьями сел подкрепиться. По окончании стола, каббалист вынул пузырек с каплями, данными ему от Мулом-бабы, и подмешав несколько капель в напиток дал выпить Светомилу и Всемиле. «Этот состав, говорил он, возвратит вам обоим прежнюю живость, истребит страх и приведет в забвение прошедшие ваши несчастья». Слова его исполнились после того, как оба пригубили бокалы. Лица их озарило новое сияние прелестей, веселья и бодрости. Потом Гассан, простившись, оставил их и провожаемый их благодарностью вышел из замка.
Первое его дело было призвать на помощь свою книгу, и вопросить каким образом довершить оставшийся путь к острову, хранящему меч Вирстона. Разогнув книгу, он прочитал:
Прочитав это, взглянул он под ноги, и увидел, что стоит на некотором роде морского растения. «Без сомнения эта трава, – сказал он, – назначена доставить мне нужное к продолжению пути»», – и вынув золотую стрелу, коснулся водоросли. Место это слегка поколебалось, трава пропала, и он увидел себя, стоящего в раковинной колеснице, запряженной двумя морскими конями. Он тронул вожжи, и кони понесли его сквозь расступающуюся в стороны воду с таким стремлением, что меньше часа спустя он был уже близ стальной стены.
Гассан приблизился, и рассматривая стену, увидел что она превосходила вышиною египетские пирамиды, и была столь же гладка и светла, как зеркало. Немного пройдя, приметил он на стене талисман, составленный из незнакомых ему букв. Гассан заключил, что это и есть то самое место, в которое ему следует стрелять. Вынимает он лук, напрягает со стальной стрелою и пускает. Едва она коснулась талисмана, вся окрестность сотряслась под ногами его. Стена со страшным треском обратилась в густой дым и поднимаясь в вышину, исчезла в глазах Гассана, который и сам почувствовал что он несколько приподнялся кверху. Тут взорам его предстала другая стена, светящаяся от чистого серебра. Равный талисман укреплял и её. Вторая серебряная стрела из рук Гассана разрушила его силу. Он исчез вместе со стеною, превратившейся при ужасном громе в голубой пар. Земля под ногами его поднялась еще выше, и показала последнюю золотую стену. Тысячи огней казались выскакивающими от её блистания. С большею надеждою метнул он золотую стрелу, разбил третий талисман, и с ним разрушив стену, пресек все препоны к получению в свою власть меча Вирстона. При совершении последнего выстрела жестокий треск, шум и гром оглушили слух его, земля поколебалась и стена вспыхнула огнем и исчезла. Воды взволновались, и откатясь седеющими от пены валами на все стороны, взнесли на поверхность моря остров, хранящий меч Вирстона.
Все что способно придать природе красоту и великолепие, ослепляло тут его взоры. Чистый и ароматный воздух, зеленеющая земля, распускающиеся ароматные цветы, деревья, склоняющие свои ветви под тяжестью зрелых плодов, прозрачные источники, текущие с усыпляющим чувства легким шумом, показали ему место, созданное для успокоения блаженных теней. Редкие эти предметы столько же удивляли Гассана, сколько воздух оживлял его чувства. Но стоящий по середине острова храм, привлек к себе всё его внимание. Он ускорил шаги и достиг хранилища меча великого Вирстона.
Гассан рассматривал это здание, которое, казалось, истощило на себя все сокровища земные, и вобрало в себя всё искусство, превосходящее понятия смертных. Оно блистало от золота и дорогих камней. Снаружи стены были расписаны разными сражениями столь живою резьбою, что пешие воины и всадники казались движущимися, а кровь из пораженных – льющейся. Он долго не перестал бы насыщать зрение этими редкостями, если бы надпись на дверях, сделанных из белейшей слоновой кости, не принудила его, оставив первое, прочесть следующее её содержание:
Надпись эта укоренилась в мыслях Гассана и доставила ему сведения, что внутри этого здания хранится тот самый всесильный меч, который вручает ему власть над всеми чародеями и злыми людьми. Он беспрепятственно отпер двери, и увидел лежащую на серебряном столе златотканую подушку, и на ней лежащий в ножнах меч. Пояс его был сделан из черной простой кожи, с надписью золотыми буквами: «Носящий меч сей не может быть вредим». Преклонив колена, Гассан взял с подушки меч, и перепоясался им. С самого момента этого действия несчетное множество белых духов окружило его, и отворяя двери показывало знаками, чтоб он вышел. Гассан повиновался, и едва сошел с последней ступени, как духи подхватив храм, скрылись с ним в воздухе от глаз Гассана. Приятный вид и очаровательная растительность оставили этот остров уступив место пустыне, ужасной по утесам высившихся повсюду диких гор. Тьма покрыла глаза Гассана, и он не успел оглянуться, как нашел себя стоящим близ подводного замка, на том же самом месте, где росла трава обратившаяся в коней и раковинную колесницу. Тут вспомнил он о луке и стрелах Вирстона, о которых забыл при разрушении стен, охранявших остров. Бросился он искать колчан свой и тул, и к безмерной радости нашел их лежащих в своем месте. В несказанной радости пошел он поделиться своей радостью со Светомилом и Всемилою, которых нашел благополучных с нетерпением дожидавшихся его возвращения. «Не опасайтесь теперь, – кричал он, обнимая их, – не опасайтесь никакого злополучия! Злобный Рукман не может уже навредить вам. Власть его уступает силе меча великого Вирстона, и казнь злодеяниям его уже наступила. Отправимся же немедля окончить муки добродетельного Падманаба. Будьте свидетелями моей радости о его избавлении, и погибели недостойного Рукмана.
Он всплеснул руками, и призвал подчиненного своего духа Пиллардока, который в миг явился к его повелениям. Гассан, держащий в правой руке Всемилу, а в левой Светомила, сказал духу, чтоб он отнес их в жилище Рукмана. Дух превратился в белую птицу изрядной величины, подхватил их на хребет свой, и с неимоверное скоростью поднялся из воды на воздух. Князья варяжские тряслись от ужаса в необычайном этом путешествии, и держались обеими руками за Гассана, который укреплял их малодушие и обнадеживал безопасностью. Увещивания его стали ещё нужнее для Светомила и Всемилы, по мере приближения их острову Рукмана. Страшные пучины вздымали тут волны горами к небесам, и ужасные морские чудовища выскакивали на поверхность, развевая губительные свои пасти.
Лютые звери и ядовитые змеи дополняли стражу страшного этого острова, наполняя мерзким ревом и ядовитым дыханием берега его. Гассан пустил одну из стрел своих, и та отняла жизни у всех чудовищ, охраняющих вход. Страшный рев их умолк, и волны перестали биться, не смея нарушить наступившую вдруг повсюду тишину.
Дух опустился близ двора Рукмана. Гассан сошел сохребта его, и свел вниз князей варяжских. Все, что природа может иметь ужасного, и приводящего в трепет, собрано было в этом месте, чтоб изображать на нём самый ад. Смертоносный дым исходил из окружающего двор рва, в котором кипел яд. Это наводило тут мрачную мглу, и горящия осмоленныя тела несчастных, попавших в руки извергу, служили вместо света, отогнанного ядовитым паром. Обагренные кровью черные стены изъявляли бесчеловечие и злобу обитающего во них существа. Затворы в воротах вместо обыкновенных железных прутьев сплетены были из страшных ползучих змей. Шипение и вид их были достаточны, чтобы охладить воинственный пыл в самом бесстрашном человеке. Так что, желая изгнать трепет от своих спутников, Гассан принужден был прочесть заклинания отваги, и уничтожить происходящее от чар страшное сборище. Слова его разрушили все наваждение. Мгла и яд исчезли, стены развалились, и обыкновенный свет простер лучи свои на дом варвара Рукмана.
Когда Гассан приблизился ко входу внутрь дома, и ступил на первую ступень: страшный гром поколебал стуком своим окрестности. Великое пламя выскочив из разошедшейся в разных местах земли, обратило свою свирепость туда, где стоял Гассан, и трясущиеся от ужаса Светомил и Всемила. Но одного обнажения меча Вирстонова довольно было, чтобы уничтожить это волшебство. Сам дом чародея, созданный сверхъестественными средствами, исчез и оставил злого Рукмана стоящего перед Гассаном. Он трепетал, взирая на меч и отвращал лицо от Гассана, чтобы не показать, как опасается он его власти. Гассан же очертил вокруг него мечом черту, прочитав заклинания, которые лишили его памяти, и истребили из ума все его былые знания чародейских наук. Покинув его ожидать достойного наказания по делам своим, пошел Гассан, сопровождаемый Светомилом и Всемилою искать место, где был заключен Падманаб…
Но Сочинитель уверяет читателя, что он не найдёт Падманаба, если только не заглянет в последнюю часть. Поскольку в этой третьей
ТОЛЬКО ВСЕГО И БЫЛО,
Часть четвертая
Заключение повести о Гассане Астарханском
Не долго трудился Гассан, отыскивая заточение Падманаба. Оно нашлось, когда исчез дом. Всё, что ни есть мерзкого для взоров, было собрано вокруг и в середине клетки, в которой он страдал. Гассан не стал медлить – он подошел и перерубил печать, преграждающую возможность к освобождению Падманаба. При ударе вся клетка рассыпалась и оставила заключенного в ней свободным к принесению благодарностей своему избавителю. Но до чего же он удивился, узнав в нем Гассана.
– О небеса! – возопил он. – Кого я вижу! Не обманывают ли меня глаза мои?… Нет, это он, Гассан мой избавитель! Ах! не тот ли это Гассан, который, не помня моего сурового с ним поступка, подверг свою жизнь стольким опасностям, чтоб спасти меня. Но мог ли бы я ожидать всего этого? Как несправедливо поступил я с тобою, великодушный Гассан! Я был столько ж немилосерден к тебе, сколько ты великодушен. Но я за то наказан, и тобою, дражайший мой Гассан, смягчена жестокость мучительной моей жизни. Какое благодарность могу я принести тебе! Сами небеса, воздающие за добрые дела, наградят тебя, и ниспошлют бесчисленные щедроты на все дни твои.
Гассан стыдящийся взирать на Падманаба, воспоминая своё пред ним преступление, стал перед ним на колени и сказал: «Кто мог быть столь злобен и столь неблагодарен, как я против тебя, великий Падманаб! За все твои благодеяния ко мне, хотел я допустить смерть твою. Но благодарю небо, наказавшее меня твоею рукою. Оно истребило из сердца моего злобу, и очистив его через несчастие, представило глазам моим всю бездну моего беззакония. Я раскаялся в моем проступке, каюсь еще, и во весь век мой буду каяться. И если боги дозволили мне подать тебе свободу: то не сочти этого в заслугу; но прими её в знак исправления моего, и вместо благодарности прости вину мою.
Падманаб, любивший Гассана и в преступлении как сына, не мог всего этого слышать иначе, как с пролитием слез. Он заключил его в свои объятия, говоря, что не только забывает прошедшее, но просит, чтоб и он не помнил прошлого; и что он будет счастлив, если Гассан вознаградит свою потерю, приняв его вместо отца погибшего за свою несправедливость. Гассан был этим настолько обрадован, что едва мог выразить свою благодарность. Он отдал ему во власть меч и стрелы Вирстона. Но тот не принял их, сказав: «Когда я тебя, дорогой Гассан, почитаю моим сыном: то не только, чтоб желать приобретенного тобою через неисчислимые труды, но и всё, что я знаю и у себя имею, есть твоё».
После всего он попросил рассказать, что случилось с ним со времени превращения его в чудовище. Гассан исполнил его желание, не скрывая и любви своей к племяннице его Гироуле; чем усугубил радость его.
– Так, любезный Гассан, – сказал он, выслушав его приключения, – Гироуль должна быть твоею, и без того счастье её и моё благополучие не будет совершенно.
Гассан забыл себя от радости, и целовал руки Падманаба.
Успокоившись от смятения, вызванного радостью от благополучного окончании этого происшествия, спросил Гассан у Падманаба, какое наказание определит он злобному Рукману?
– Каковое ты вздумаешь, – отвечал Паманаб.
– Он должен быть терзаем во весь свой век двумя птицами, – сказал Гассан, – и умереть не прежде, как в день предписанный его смерти.
Поделиться книгой: