Русские сказки, богатырские, народные

В.А. Левшин, М.Д. Чулков

Русские сказки, содержащие древнейшие сказания о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся через пересказывание в памяти приключения

© Моргун Л.И. Пересказ и литературная обработка текста, 2017

Предисловие. Предыстория русских волшебных сказок

Друзья!

Вы находитесь в преддверии необычайно увлекательного чтения. Я его называю ИСТОРИЧЕСКИМ ЧТЕНИЕМ. Это означает, что предварительно в фантазии своей вы погрузитесь в далёкий-далёкий XVIII в. и уже видением человека того времени станете узнавать персонажи и события, порождённые фантазиями наших предков – тех, кого давно нет на земле, но чьи гены живут и здравствуют в наших телах и будут жить в телах наших потомков. Для истинного погружения в названные времена, необходимо дать вам некоторые представления, о которых вряд ли догадывается любой или которым мало кто придаёт значение.

Для кого сочинялись и записывались сказки? Ответ, бесспорно, неожиданный. Все сказки мира, записанные людьми до начала XIX в., предназначались исключительно взрослым людям. Литературы для детей до указанного времени вообще не существовало, а потом она ещё долго с трудом пробивала себе дорогу в мире сочинителей и признавалась делом третьеразрядным и неблагодарным. Даже прославленные сказки В.А. Жуковского или А.С. Пушкина, Антония Погорельского или С.Т. Аксакова, В.Ф. Одоевского или П.П. Ершова были написаны более для взрослых и никак не предполагали стать чтением для детей. Что уж говорить о народных историях, записанных фольклористом А.Н. Афанасьевым, или о былинах, поведанных фольклористам прославленным сказителем XVIII в. Киршей Даниловым или сказителями XIX в. Т.Г. Рябининым, В.П. Щеголёнком, И.А. Федосовой, И.А. Касьяновым и др. Всё предназначалось исключительно взрослым читателям и слушателям и было рассчитано на их понимание и на их нравственные установления. В XVIII – первой половине XIX вв. сказки признавались вредным чтением для детей, чаще запрещались или не приветствовались. Детям предназначалось религиозное и историческое чтение.

Даже полного собрания русских народных сказок в адаптации для детей у нас не существовало вплоть до середины 1930-х гг. Первым это осознал и создал такое собрание великий Алексей Николаевич Толстой. К тому времени он уже был автором эпических романов «Хождение по мукам» и «Пётр I», фантастических повестей «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина», сказочной повести «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Сегодня мы по праву называем Алексея Николаевича первым в истории Сказочником всея Руси. И каждый из нас, нынешних, читал русские народные сказки преимущественно в переложении А.Н. Толстого. Есть, бесспорно, несколько классических пересказов других авторов, но Толстой уже навечно останется первым среди них.

Кстати, до конца XVII в. сказок как жанра вообще не существовало. Были истории, были легенды и предания. Очень часто они были весьма страшными, кровавыми и развратными. Потому что их потребителями были преимущественно воинственные рыцари, веселившиеся на буйных пирах. И на Востоке – в Китае или у арабов не было сказок, были рассказы, легенды и предания. Те же «Тысяча и одна ночь» являются собранием чего угодно вашей фантазии, но только не сказок.

Первая сказка была создана французской придворной дамой баронессой Мари-Катрин дʼОнуа в царствование короля Людовика XIV. Издана она была в 1690 г. как часть авантюрного романа «История Ипполита, графа Дугласа» и называлась «Остров Блаженства». Рассказывалось в этой сказке о русском князе Адольфе, который случайно попал на остров любви и вечной молодости под названием Блаженство. Специально для этой вставной в романе истории баронесса придумала название «сказка», т. е. «точное описание, читатель ещё узнает, для чего эта история рассказана».

Вскоре у мадам дʼОнуа появились бессовестные конкуренты – отец Шарль Перро и сын Пьер Перро. Кто из них написал книгу сказок, точно не известно. Скорее всего, Пьер Перро, а отец только опекал юношу. Однако в мире прославился именно Шарль Перро – предполагаемый автор книги «Сказки матушки Гусыни, или Истории и сказки былых времён с поучениями». Поскольку вышедшая в 1697 г. книга предназначалась взрослым, она была длинной и нудной, но одновременно кровавой и жуткой, а потому разом оттеснила любовный лепет сказки баронессы дʼОнуа. Правда, мадам не пожелала сдаваться и в том же 1697 г. издала сразу четыре тома «Волшебных сказок»! На этом соперничество закончилось – лирично настроенная дама сдалась перед кровожадным семейством Перро.

Со времени соперничества мадам дʼОнуа и семейства Перро сочинительство сказок вошло в моду. Витийствовали преимущественно стареющие графинюшки, причём их сказки более походили на зачитанные до дыр рыцарские романы а-ля Алиенора Аквитанская с её куртуазной любовью – с культом восхитительной дамы и благородством покорённого её красотами героя. В таком виде пришли сказки из Франции в Россию времён императрицы Елизаветы Петровны. И именно в таком виде и понимании жанра сказки собраны они в представленном здесь десятитомнике XVIII в. В.А. Левшина и М.Д. Чулкова «Русские сказки, содержащие древнейшие сказания о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся через пересказывание в памяти приключения».

Необходимо дать ещё одно упреждающее уточнение. Несмотря на название, и Левшин, и Чулков преимущественно перерабатывали французские сказки, давая героям русские имена. Кое-что досочиняли сами. Так поступали авторы многих стран и народов того времени. Подлинное собирание народных сказок началось по всем европейским странам (включая Россию) только после первого издания двухтомного сборника «Детские и семейные сказки» немецких фольклористов братьев Якоба и Вильгельма Гримм. Книга была издана соответственно первый том в 1812 г., а второй том – в 1815 г. Именно это собрание можно считать началом мировой литературы для детей. Что касается истинно народных русских сказок, то собрание сказок В.А. Левшина и М.Д. Чулкова явно имеет весьма отдалённое к ним отношение. Собирать и публиковать русские народные сказки фольклористы начали лишь в 1830-х гг.

Так для кого же были предназначены сказки в XVIII – начале XIX вв.?

Ответ дал А.С. Пушкин в первых же строках поэмы «Руслан и Людмила»:

   Для вас, души моей царицы,   Красавицы, для вас одних   Времён минувших небылицы,   В часы досугов золотых,   Под шёпот старины болтливой,   Рукою верной я писал;   Примите ж вы мой труд игривый!   Ничьих не требуя похвал,   Счастлив уж я надеждой сладкой,   Что дева с трепетом любви   Посмотрит, может быть украдкой,   На песни грешные мои.

Итак, сказки сочинялись и записывались преимущественно для богатых девиц на выданье, развлекавшихся чтением томящих душу книжек в ожидании грядущих женихов. Они были главными потребительницами художественной литературы тех времён. Ну и страшные сказки оставались любимым чтением для дворян, жаждавших лишний раз пощекотать себе нервы. Научившиеся грамоте дети лезли в книжки сказок примерно так же, как в наши дни лезут они смотреть припрятанную кем-нибудь из родителей порнушку.

Необходимо учитывать, что женщины (особенно девицы) рассматривались в XVIII в. как слабый во всех отношениях пол, т. е. как люди неполноценные и в умственном, и в физическом отношении. Так что не удивительно, что сочинение и записывание сказок считалось тогда делом легкомысленным и малоуважаемым, хотя в нашей России сочинительством их развлекалась даже императрица Екатерина II. Правда, делала она это под благородным предлогом – привлекать к русскому языку офранцузившихся аристократок придворного общества, поскольку раздражённые угрозы пороть на конюшне за незнание родной речи помогали мало.

Следует признать, что слову дано уникальное свойство – недоступным уму образом хранить в себе время и его скорость. А поскольку время постоянно ускоряется, записанное слово начинает отставать, и проявляется это заскучивании рассказа. То, что виделось быстрым и увлекательным современникам, через сто лет представляется нудным, затянутым, излишне сентиментальным. Не лишены этого недостатка и книги В.А. Левшина и М.Д. Чулкова. За почти 250 лет они настолько отстали от новых эпох, что нынешний публикатор собрания решился представить их в авторской адаптации современного автора – Леонида Ивановича Моргуна. Насколько удачной получилась данная версия сказок, судить читателям.

Виктор Ерёмин

Коротко об авторах

Чулков, Михаил Дмитриевич (1740–1793) – замечательный русский литератор. О жизни его сохранились чрезвычайно скудные сведения. В предисловии ко 2-му изданию его «Записок экономических» сказано, что он «в младолетстве обучался в Московском университете и, изучив одно токмо начальное основание словесных наук, взят был из оного с прочими по именному указу и определен на службу». К этим данным можно прибавить только то, что в 1790 г. Чулков был надворным советником и секретарем сената. С ранней молодости он отличался необыкновенной любовью к литературе и «писал почти беспрестанно сочинения всякого рода». Чулков был одним из самых плодовитых и разносторонних писателей XVIII в., и небесталанным. Митрополит Евгений свидетельствует, что Чулков «около 20 лет возраста своего (следовательно, в 1760 г.) отличал уже себя многими изрядными стихотворениями и романами». Первые опыты Чулкова остаются для нас неизвестными; знаем только, что в 1767 г. он издал «Краткий мифологический лексикон», да, по Сопикову, в 1766-68 гг. выпустил в 4 частях «Пересмешник, или Славянские сказки» (Евгений указывает только одно второе издание, 1783-89 гг.). В первом периоде своей деятельности Чулков чувствовал склонность к беллетристике и сатире. В эпоху сатирических журналов Чулков издавал два небольших сатирических журнала: «И то, и Cё» (1769 г.) и «Парнасский Щепетильник» (1770 г.), в которых немало следов полемической борьбы с литературными противниками: особенным его нападкам подверглись романист Ф. А. Эмин и В. И. Майков. Их осмеял он и в сатирической поэме «Плачевное падение стихотворцев» (впоследствии эта поэма вышла отдельной книгой, в СПб., без обозначения года, вместе со стихами на качели, на семик и на масленицу). В период увлечения сатирой Чулков издал первую (больше не было) часть необыкновенно популярного у наших предков романа «Пригожая повариха, или Похождение развратной женщины» (ч. I, СПб., 1770). По своей внешней фабуле он является сколком с французских романов приключений; типы, выводимые в романе (ухаживатель Ахаль, Светон, секретарь), часто встречаются в сатирических журналах. Надо предположить, что обстановка жизни Чулкова содействовала возникновению в нем склонности изучать песни, сказки, обряды и суеверия народные. В его журналах заслуживают внимания и стиль, по изобилию пословиц и поговорок приближающийся к народному, и нередкие этнографические заметки, и народные песни. После издания журналов Чулков обращается к большим сводным трудам этнографического характера. Первым таким трудом было «Собрание разных песен». Мы знаем, что первые две части этого собрания были напечатаны по распоряжению императрицы Екатерины II и были готовы в 1776 г. (приводимое всюду указание на то, что собрание песен Чулкова в 4-х частях было напечатано в 1770-75 гг., неверно, ибо 19 июля 1776 г. Чулков ходатайствовал о разрешении императрицы печатать и остальные части сборника; см. «Архив дирекции Императорских театров», отд. II, стр. 101, СПб., 1892). Первое издание песен, сделанное Чулковым при сотрудничестве Михаила Попова, в настоящее время не находимо и мы знаем о нем только по последующим. Второе издание было сделано Н. И. Новиковым в 1780-81 гг.; оно было дополнено двумя частями и в литературе известно как «Новиковский песенник» («Новое и полное собрание российских песен, содержащее в себе песни любовные, пастушеские, шутливые, простонародные, хоральные, свадебные, святочные, с присовокуплением песен из разных российских опер и комедий»; впоследствии издание повторялось). Чулков заносил в свое собрание не только народные песни, которые, можно догадываться, он не записывал со слов, а списывал с тетрадей грамотеев, но и модные романсы современных ему авторов и арии из комических опер. Значение сборника Ч. велико: до него не появлялось такого богатства народных песен, и он первый стал печатать песни без изменений и поправок стиля. В истории изучения русской народности Чулкову принадлежит почетное место. Собирание песен современникам его казалось по меньшей мере делом совершенно излишним, если не вредным: даже митрополит Платон отозвался о песнях, переизданных Н. И. Новиковым, как «о сумнительных». В 1780 г. Чулков приступил к новому этнографическому собранию, значительно низшему по своей научной ценности. В 1780-83 гг. в университетской типографии у Новикова были отпечатаны в 10 частях «Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие оставшиеся через пересказывание в памяти приключения». Чулков отличался большой любовью к памятникам народного творчества, но не обладал этнографическим пониманием, которое, впрочем, в то время еще и не привилось; он считал вполне возможным обращаться с былинами и народными рассказами по своему усмотрению. Ни одна из тех повестей, «которые рассказываются в харчевне», не занесена им в подлинном виде: он изменял, переделывал, дополнял их по рыцарским романам, по изданиям «Bibliotheque bleue». В 1782 г. вышел его «Словарь русских суеверий», который был переиздан в 1786 г; под заглавием: «Абевега русских суеверий, идолопоклонничества, жертвоприношений, свадебных, простонародных обрядов, колдовства, шаманства и проч.». Для своего времени это был замечательный этнографический труд, которым в наше время находил возможным пользоваться А. Н. Афанасьев, в своих «Поэтических воззрениях славян на, природу». От занятий этнографией Чулков перешел к занятиям историей промышленности и юриспруденцией. Труды Чулкова по истории торговли до сих пор совершенно не оценены. Им написано и по повелению императрицы за счет ее кабинета издано огромное «Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах от древних времен до настоящего и всех преимуществ, узаконений и т. д.». (М., 1781–1788, 7 частей, в 21 томе; величайшая библиографическая редкость). Труд Чулкова основан на изучении архивных материалов и для истории нашего торгового законодательства имеет важное значение. В 1788 г. появилось извлечение из этого труда: «Краткая история российской торговли» (М.). Из «Описания» же извлечены «Словарь учрежденных в России ярмарок, изданный для обращения в торговле» (М., 1788) и «Наставление необходимо нужное для купцов, а особливо для молодых людей» (М., 1788). К области практической экономии относятся «Записки економические для всегдашнего исполнения в деревнях прикащику и рачительному эконому» (М., 1788; 2-е изд., 1790). Чулкову одному из первых пришла в голову мысль популяризовать русские законы и издать справочную юридическую книжку. В 1791–1792 гг. вышел в 5 книгах его «Словарь юридический или свод российских узаконений, временных учреждений суда и расправы». В первой части узаконения были расположены в азбучном порядке, во второй – в хронологическом, с Уложения по 1790 г. (первая часть была переиздана в Новгороде в 1796 г.). Затем Чулковым был начат «Сельский лечебник, или Словарь врачевания болезней, бывающих в роде человеческом, в роде скотском и птиц домашних» (при жизни автора вышло в Москве, в 1789-90 гг., 4 части; после его смерти, в 1803 г., вышла 5-я). Остальные напечатанные труды Чулкова: «Похождение Ахиллесово под именем Пирра до осады Троянской» (СПб., 1709; 2-е изд., М., 1788, по Сопикову); «Оберон, поэма Виланда в 14 песнях» (перевод с немецкого, М., 1787); «Переложение в стихах прозаического с французского перевода писем Петрарки к любовнице его Лори» (указание самого Чулкова; по росписи Сопикова эта книга неизвестна). В рукописях остались многие сочинения Чулкова, как проект вечного мира, примечания об экономических крестьянах, проект о заведении купеческого банка, словарь русского языка, словарь земледелия, скотоводства и домостроительства, поэма в девяти песнях о Самозванце Гришке Отрепьеве и др. Добавим еще сообщение Чулкова о том, что его комедия, до нас не дошедшая, под заглавием: «Как хочешь, назови», представлялась неоднократно в придворном театре в С.-Петербурге. Общей оценки деятельности Чулкова не существует; он был в своем роде Ломоносовым, конечно, меньших размеров. Его труды энциклопедического характера принесли большую пользу русскому обществу; труды по истории русской торговли составляют солидное ученое исследование; этнографические его своды сыграли большую роль в истории изучения русской народности.

Биографические сведения о Чулкове см.: Новиков, "Опыт исторического словаря" (перепечатан в книге П. А. Ефремова, "Материалы по русской литературе"); предисловие при 2-м изд. "Економических Записок" (М., 1791; перепечатано Забелиным в "Летописях русской литературы и древности", т. I, М., 1859, стр. 198–200); заметка А. Фомина, "К биографии Чулкова" ("Книговедение", 1894, N 7–8, стр. 16); "Словарь" митрополита Евгения (1845, ч. 2-я; перепечатано в "Русской поэзии" Венгерова, вып. V, стр. 872; здесь же перепечатка отзыва А. Н. Пыпина о Чулкове; примечания историко-литературные и библиографические А. Лященко, вып. VI, стр. 408); заметка в "Историческом Вестнике" (декабрь 1893). Оценка этнографических трудов Ч. у А. Н. Пыпина в "Истории русской этнографии" (т. I, стр. 65–69). Данные о Ч. разбросаны у Афанасьева, "Русские сатирические журналы" (стр. 7-10, 258 и др.); у Галахова, в "Исторической хрестоматии" и "Истории русской словесности"; у Булича, "Сумароков и современная ему критика" (стр. 269, 272). См. также Лонгинов, "Библиографические Записки" ("Современник", 1856, июль, N 8, стр. 19); его же заметку ("Русский Архив", 1870, стр. 1348; к ней дополнение, там же, стр. 1935); M. А. Дмитриев, "Мелочи из запаса моей памяти" (стр. 9, 28); Батюшков, "Сочинения", изд. Л. Майкова (т. II, стр. 398); Державин, "Сочинения", изд. Грота (т. II, 214; III, 117, 119; IV, 49, 746). Библиографические указания о сочинениях Ч. см. у Губерти (т. I, N166; т. II, N 27, 129), у Остроглазова (NN 196, 264, 291), у Бурцева. В новейшее время перепечатаны: "Плачевное падение стихотворцев", в "Русской поэзии" Венгерова (вып. V), и "Пригожая Повариха", в "Обстоятельном библиографическом описании" Бурцева (т. V, СПб., 1901, стр. 156 и сл.). Портрет – у Ровинского, "Словарь" (т. III).

П. Щеголев.1903 г.

Левшин, Василий Алексеевич (1746–1826), статский советник, тульский помещик, член Вольно-экономического общества; родился 6 августа 1746 г., умер в Белеве 29 июля 1826 г. На службу поступил в 1765 г. в Новотроицкий кирасирский полк, с которым участвовал в первой турецкой кампании. Дослужив до чина поручика, он покинул военную службу и перешел на гражданскую, будучи, избран судьею в г. Белев. В 1803 г. он был назначен по особым поручениям к статс-секретарю А. А. Витовтову. В 1818 году Левшин вышел в отставку с чином статского советника.

Левшин с ранних лет имел склонность к наукам, в особенности экономическим, которая не покидала его и на старости лет. Литературная деятельность его носит главным образом переводной характер, но кроме переводов им были изданы и оригинальные произведения по самым разнообразным отраслям знания. Им написано также довольно много драматических произведений, из которых некоторые в свое время ставились в тогдашних театрах. Много его статей по самым разнообразным вопросам – агрономическим, экономическим, физическим и др. помещены в Трудах Вольно-экономического общества, в издававшемся в Москве "Экономическом Магазине" и других журналах того времени. По своей литературной деятельности Левшин познакомился и с другими литераторами; между прочим он был знаком с А. Т. Болотовым, с которым состоял в дружественной переписке, с Новиковым, по поручению которого переводил многие произведения, с Карамзиным, Ключаревым и другими литераторами того времени. В свое время, как литератор и переводчик, он пользовался известностью и отличался удивительным трудолюбием. Всех его сочинений как оригинальных, так и переводных по экономическим, физическим, романическим и религиозно-нравственным отделам литературы считается около 90. За свои многочисленные переводные и оригинальные труды он был избран членом многих русских и иностранных обществ, как-то: С.-Петербургского вольно-экономического (1791 г.), С.-Петербургского филантропического (1804 г.), Общества испытателей природы, основанного при Московском университете (1808 г.), С.-Петербургского вольного общества любителей словесности, науки и художеств (1818 г.), Московского общества сельского хозяйства (1821 г.), Королевского Саксонского экономического общества (1795 г.) и Неаполитанской академии наук (1807 г.). Кроме того, за те же труды он был награжден орденом Анны 2-й ст. и Владимира 4-й ст., получил от государя 5 бриллиантовых перстней, а от экономического общества за решение задач 17 медалей золотых и 4 серебряных.

Из его сочинений и переводов известны следующие: "Визири, или Очарованный лавиринф", повесть восточная, 3 ч., перев. с немец., М., 1779–1780 г.; "Утренники влюбленного", М., 1779 г.; "Библиотека немецких романов", перев. с немец., 3 ч., М., 1780 г.; "Нравоучительные повести из записок девицы Унси" ("Городская и деревенская библиотека", 1785 г., Х); "Дворянин-слуга и барышня-служанка" (там же, 1786 г., XII); "Мегмет Али", повесть турецкая, перев. с франц. (там же, 1786 г., XII); "Траян и Лида", трагедия в 5 д. в стихах, СПб., 1780 г.; "Фраскатанка", шутливая музыкальная драма в 3-х д.; с итальянского, СПб., 1780 г.; "Гаррик, или Английский король, сочинение, содержащее в себе примечания на драмы и проч., с историко-критическими замечаниями и анекдотами на лондонские и парижские театры", М., 1781 г.; "Идиллии и пастушеские поэмы Геснера", с немец., М., 1787 г.; "Торжество любви", драма в 3-х д., М., 1787 г.; "Приключения графов Ромфельдов" ("Городская и деревенская библиотека", 1786 г., XII); "Вечерние часы или древние сказки славян древлянских", в 6 ч., М., 1787 г. Соч. Чулкова (псевдоним Л.); "Зеркало для всех, или Забавная повесть о древних авдеранцах, в которых всяк знакомых без колдовства увидеть может", 2 ч., Калуга, 1795 г.; "Наида", сказка гр. Гамильтона, перев. с франц., СПб., без года; "Предопределение человека" – из сочинения Спальдинга, перев., М., 1779 г.; "Димитрия Кантемира, бывшего князя в Молдавии, историческое, географическое и политическое описание Молдавии, с жизнью сочинителя", перев. с немец., М., 1789 г.; "Полное наставление о строении всякого рода мельниц водяных, ветряных, паровых, также скотскими и человеческими силами в действие приводимых, по которому каждый может оные устраивать". Собрал В. Л., 2 ч., М., 1817 г.; "Полное наставление, на гидростатических правилах основанное, о строении мельниц каждого рода: водяных, также ветром, горячими парами, скотскими и человеческими силами в действие приводимых, по которым каждый хозяин может производить"; перев. с немец., 6 ч., М., 1810–1811 г.; "Естественная история для малолетних детей" Георга Раффа, перев. с немец., изд. І и II, СПб., 1785 и 1796 гг.; "Пансальвин, князь тьмы. Быль? Не быль? Однако ж и не сказка". Перевод с немецкого, М., 1809 г. Автором этой книги считают Альбрехта, который написал ее в угоду П. А. Зубову; на немецком языке она появилась в 1794 году. В ней под вымышленными именами выведены кн. Потемкин, императрица Екатерина II, графиня Брюс, граф Орлов, гр. Н. И. Панин, граф Румянцев и др.; "Историческое сказание о выезде, военных подвигах и родословии благородных дворян Левшиных", М., 1812 г. Почти все экземпляры этой книги сгорели в 1812 году во время исторического московского пожара; уцелели лишь единичные экземпляры; упоминается только в каталоге Чертковской библ. и у Сопикова; "Словарь ручной натуральной истории, содержащий историю, описание и главнейшие свойства животных, растений и минералов". Перевод с франц., 2 ч., М., 1788 г.; "Чудеса натуры, или Собрание необыкновенных и примечания достойных явлений в целом мире тел, азбучным порядком расположенное", сочинение Сиго де ла Фона; перев. с немец., 2 ч., М., изд. I – 1788 г. и изд. II – 4 ч., 1822–1823 гг.; "Врач деревенский, или Благонадежное средство лечить самого себя, также свое семейство, своих подчиненных и домашний скот лекарствами самыми простыми и наскоро составленными". Перев. с франц., М., 1811 г.; "Новейший и полный конский врач, содержащий в себе: руководство коновалам ла Фоссово, вновь исправленного русского коновала Эвестова, выписки рецептов из сочинений других авторов и проч.". Составил и издал В. Л., 5 ч., СПб., 1819–1820 гг.; "Псовый охотник, или Основательное и полное наставление о заведении всякого рода охотничьих собак вообще и особенно: о выдержании и обучении оных, о корме их, о болезнях, лекарствах и предохранительных средствах от оных и проч.", 2 ч., М., 1810 г.; "Карманная книжка для скотоводства, содержащая в себе: опытные наставления для содержания разных домовых животных, воспитывания оных и лечения их обыкновеннейших болезней простыми домашними средствами". Издал В. Л., М., 1817 г.; "Садоводство полное, собранное с опытов из лучших писателей о сем предмете", 4 ч., М., 1805–1808 г.; "Опытный садовник, или Замечания для жителей южных стран России о садоводстве и прочем для них полезном, с присовокуплением выписки из Шапталева сочинения об искусстве выделывания, сберегания и усовершенствования виноградных вин". Издал В. Л., СПб., 1817 г.; "Цветоводство подробное, или Флора русская для охотников до цветоводства, или Описание доныне известных цветов всякого рода, с подробным наставлением для разведения и содержания оных, как выдерживающих нашу зиму на открытом воздухе долговечных и однолетних домашних, так и иностранных". Собрал В. Л., М., 1826 г.; "Огородник, удовлетворяющий всем требованиям, до сего относящимся, с приложением: подробного описания всех огородных растений, с их отродиями, признаками, их врачебными силами, и наставления, как должно оных разводить и содержать", М., 1817 г.; "Календарь поваренного огорода, содержащий в себе подробное наставление для содержания и произращения всех родов огородных овощей, кореньев и трав", М., 1810 г.; "Всеобщее и полное домоводство, в котором ясно, кратко и подробно показываются способы сохранять и приумножать всякого рода имущества, с показанием сил обыкновеннейших трав и домашней аптеки, и проч.". С франц., 12 ч., М., 1795 г.; "Управитель, или Практическое наставление во всех частях сельского хозяйства". Перев. с немец., 6 частей, Москва, 1809–1810 г.; "Ручная книга сельского хозяйства для всех состояний". Перев. с немец., 8 частей, М., 1802–1804 г.; "Полная хозяйственная книга, относящаяся до внутреннего домоводства как городских, так и деревенских жителей, хозяев и хозяек", 10 ч., М., 1813–1815 гг.; "Хозяин и хозяйка, или Должности господина и госпожи во всех видах и всех частях, до домоводства относящихся", соч. Христиана Гермесгаузена; перев. с немец., 16 ч., М., 1789 г.; "Повар королевский, или Новая поварня, приспешная и кондитерская для всех состояний, с показанием сервирования стола от 20 до 60 и больше блюд и наставлением для приготовления разных снедей". Перев. с франц. В. Л., а часть 4-я – его сочинение, 4 ч., М., 1816 г.; "Полный винокур и дистиллятор, или Обстоятельное наставление к выгонению вина и деланию разных водок, разных ликеров, вод и и проч.", соч. Филиппа Врейтенбаха, с присовокуплением сочинения Эйтельвейна. Перев. с немец., 4 ч., М., 1804–1805 г.; "Экономический и технологический магазин для художников, заводчиков, фабрикантов, мануфактуристов и ремесленников; также для городских и сельских хозяев и хозяек, любителей садов, цветоводства и проч.", 8 ч., М., 1814–1815 гг.; "Русский полный фабрикант и мануфактурист", 3 ч., М., 1812 г.; "Красильщик, или Обстоятельное наставление в искусстве крашения сукон, разных шерстяных, шелковых, хлопчатобумажных и льняных тканей, пряжи и проч.", 4 ч., М., 1819 г.; "Красочный фабрикант, или Наставление для составления всякого рода красок, служащих для разной живописи, разного рода украшения и расписывания на масле и других веществах", М., 1824 г.; "Совершенный егерь, или Знание о всех принадлежностях к ружейной и прочей полевой охоте, с приложением полного описания о свойстве, виде и расположении всех обитающих в Российской Империи зверей и птиц". Перев. с немец., 3 ч., СПб., 1779 г.; "Книга для охотников до звериной, птичьей и рыбной ловли, также до ружейной стрельбы", 4 ч., М., 1810–1814 гг.; "Загадки, служащие для невинного разделения праздного времени", М., 1773 г.; "Словарь натурального волшебства, в котором много полезного и приятного из естественной истории, естественной науки и магии азбучным порядком предложено". Перев. с немец., 2 ч., М., 1795 г.; "Словарь коммерческий, содержащий: познание о товарах всех стран, названиях вещей главных и новейших, относящихся до коммерции, также до домостроительства; познание художеств, рукоделий, фабрик, рудных дел, красок, пряных зелий, трав, дорогих камней и проч.", перев. с франц. В. Л., М., 1787–1792 гг.; "Поваренный календарь, или Самоучитель поваренного искусства, содержащий наставление к приготовлению снедей на каждый день в году, для стола домашнего и гостиного", 6 ч., СПб., 1808 г.; "Труды Василия Левшина", 2 ч., М., 1796 г.; "Труды Василия Левшина и Ивана Фр. Керцелия на 1793 г.", Калуга, 1793 г.; "Гарстлей и Флоринчи", драма в 5 д., М., 1787 г.; "Жизнь князя Потемкина", 2 ч., СПб., 1811 г.; "Собрание писем и анекдотов, относящихся до жизни графа Суворова", М., 1809 г.; "Жизнь графа Шереметева", СПб., 1808 г.; "Жизнь Нельсона", соч. Вуейта, с немец., 2 ч., СПб., 1807 г.; "Послание русского к французолюбцам вместо подарка на новый 1807 г.", СПб.; "Слуга двух господ", ком. с франц., СПб., 1805 г.; "Граф Вольтрон", ком. Коцебу, М., 1803 г.; "Ода императору Александру на день коронования", М., 1801 г.; "Открытые тайны древних магиков и чародеев, или Волшебные силы натуры, в пользу и увеселение употребленные" Галле; с немец., 6 ч., М., 1798–1804 гг.; "Кто старое помянет, тому глаз вон", ком. в 3-х д., М., 1791 г.; "Сильван", лирическая ком. в 1 д., с франц., М., 1788 г.; "Юлия", лирическая ком. (Монвиля), с франц., М., 1789 г.; "Беглец", драма Седена, с франц., Калуга, 1793 г.; "Король на охоте", комическая опера в 3 д., Калуга, 1793 г.; "Свадьба г-на Волдырева", комическая опера в 1 д., Калуга, 1793 г.; "Своя ноша не тянет", комическая опера в 2 д., Калуга, 1794 г.; "Мнимые вдовцы", комическая опера в 3 д., Калуга, 1794 г.; "Обрадованная Калуга и Тула, на случай прибытия его высокопревосходительства Евгения Петровича Кашкина, 1793 г. в декабре", пролог, 1794 г. и "Основания сельского хозяйства" А. Таера, 2 ч., М., 1828 г.

Евгений, митроп., «Словарь русских светских писателей», ч. 2, стр. 5–6. – «Роспись российским книгам для чтения из библиотеки А. Смирдина». – Геннади, «Справочный словарь о русских писателях и ученых», стр. 224–227. – «Северная Пчела», 1826 г., № 106. – «Москвитянин», 1843 г., № 5.

Русский биографический словарь А. А. Половцова

Часть первая. Сказки богатырские

Известие

Издать в свет книгу, содержащую в себе отчасти песнопения, которые распевают в каждой харчевне, кажется, был бы труд довольно суетный, но я надеюсь найти себе оправдание в нижеследующем.

Романы и сказки были во все времена и у всех народов, и они оставили нам старейшие сочинения древних людей и древних обрядов каждой страны, и потому удостоились быть запечатлены на письме, а в новейшие времена просвещенные народы почтили их собранием и опубликовали их.

Помещенные в Парижской Всеобщей Библиотеке романов повести о рыцарях, есть ни что иное, как богатырские сказки, и французская Biblioteque Bleu, содержит сказки, которые у нас рассказывают в простом народе. С 1778 г. в Берлине также издается «Вивлиофика»[1] романов, содержащая между прочим два отделения: «Романы древних немецких рыцарей» и «Романы народные». Россия также имеет свои романы, но они хранятся в памяти. Я решил не подражать издателям, прежде меня начавшим издавать подобные предания, и издаю эти Русские сказки с намерением сохранить эти народные древности и поощрить людей, имеющих время собрать всё их множество, чтобы собрать Библиотеку русских романов.

Надо полагать, что все имеющиеся приключения русских богатырей имеют по себе отчасти дела бывшие, и если вовсе не верить им, то можно усомниться и во всей древней истории, которая по большей части основана на сохранившихся в народной памяти сказках. Впрочем, читатели, если захотят, могут отличить истину от легенды, свойственной по древнему обыкновению песнопениям, в чем однако еще никто не преуспел.

Наконец, к удовольствию любителей сказок, включил я сюда таковые, которых никто еще не слыхивал, и которые вышли в свет впервые в этой книге.

Вступление

Мы опоздали научиться грамоте и потому лишились сведений о славнейших наших русских героях древности, которым надлежит быть в народе прославившимся в свете своей храбростью. Их подвиги состояли в основном в оружии и в их завоеваниях. Насилие времени истребило их из памяти, так что нам не осталось известий иных, кроме как из времён Великого князя Владимира Святославича князя Киевского и всея Руси. Монарх этот, устрашивший греков и варваров великолепием своего двора, расточительством огромных сокровищ на великолепные народные и государственные здания, на привлечение к своему двору великих ученых мужей и храбрых могучих богатырей, которых он не забывал награждать за их заслуги. Такая щедрость возвеличила славу его: со всех сторон стекались к нему богатыри со всех стран Славенских. Войска его стали непобедимы, и войны, которые он вёл, были ужасны для врагов, поскольку служили у него и сражались под его знамёнами великие богатыри: Добрыня Никитич, Алёша Попович, Чурило Пленкович, Илья Муромец и дворянин Заолешанин. С их-то помощью побеждал князь греков, поляков, ятвягов, косогов, болгаров, радимичей и херсонян.

Ну и удивительно ли мудрому государю, имеющему таких богатырей, покорять различные великие народы, хотя бы прежде некоторые из них и весь мир бы завоёвывали? Ибо в старину сражались не по нынешнему – тогда было довольно одной силы и бодрости духа. Придёт ли войско неприятеля численностью от двухсот до трёхсот тысяч, и всякий монарх не имеющий такого же числа рати, вынужден был откупаться от неприятеля золотом, либо покоряться ему.

Но не так было с Владимиром – он посылал навстречу врагу одного лишь богатыря, и – горе, горе наступающим! – «Не вихри, не ветры в полях подымаются, не буйные крутят пыль чёрную: выезжает то сильный могучий богатырь Добрыня Никитич (или иной кто-нибудь) на своём коне богатырском, с одним только своим Таропом-слугой[2].

На самом на нём доспехи ратные, позлащённые, на бедре его висит меч-кладенец в полтораста пуд, в правой руке копье булатное[3], на коне сбруя «красна золота», на руке висит шелковая плеть «того ли шелку Шемаханского». Он, завидев силу поганую[4], покрикивает богатырским голосом, посвистывает молодецким посвистом, от того сыр-бор преклоняется и лист с древес опускается. Он бьёт коня по крутым бедрам, богатырский конь разъяряется, мечет из-под копыт по сенной копне, бежит в поля – земля дрожит, изо рта пламя пышет, из ноздрей – дым столбом. Богатырь гонит силу поганую, где конём свернёт, там улица, где копьём махнёт – нету тысячи, а мечом хватит – гибнет тьма людей.

Поэтому нет ни чего удивительного в том, что из множества великих народов, некогда наступавших на Россию не осталось ни единой живой души. Подобной несчетной силы, с какой в старину наступали цари Персидские наступали на Грецию, мало было бы, чтобы управиться с нею одному богатырю. Не нужно было храбрым грекам терять жизни свои, защищая Фермопилы, довольно было бы послать одного Чурилу Пленковича, и он, заслонив тот узкий путь своим щитом, поморил бы всех с досады, ибо сломить его было бы невозможно. Жаль, что Александр убрался со свету заблаговременно, – не нужно было бы ему упиваться вином до смерти – было бы и без того кому унять его проказы. Послать бы лишь к нему Илью Муромца, тот бы на коне своём поспел бы дней за пять в Индию[5], догнал бы его за Гангом и, приторочив к седлу своему, как славного Соловья-Разбойника, привез бы его в славный Киев-град, где заставил бы его сухари толочь.

Из всего сказанного очевидно, что Владимиру вовсе не было нужды содержать миллионное войско, кроме как для монаршего великолепия; ведь со своими богатырями он легко мог бы завоевать весь свет, если бы его от этого не удерживала врождённая добродетель.

Но поскольку не в одной Русской земле водились в те времена сильные богатыри, то и хлопот нашему князю от них было предостаточно. Однако от них он избавился благодаря своей удалой дружине, как вы увидите из дальнейших повестей о его славных богатырях, сокрушивших всех Исполинов, Полканов и прочих чуждых русскому духу богатырей того времени[6].

Богатырские сказки

Повесть о славном князе Владимире Киевском Солнышке Всеславьевиче и о его сильном могучем богатыре Добрыне Никитиче

Во времена своего неверия Владимир имел множество жен, среди них болгарыню по имени Милолика. То была женщина чрезвычайной красоты, как можно судить из её описания, поскольку пишут о ней, что она имела «брови собольи, походку павлиную, а грудь лебединую и проч.», – довольно будет сказать, что не было её краше во всей Русской земле, и во всей колеснице поднебесной, а следовательно, и не было никого возлюбленнее, чем она для её царственного супруга. Она была взята в плен волжскими разбойниками вблизи своей столицы, города Богорода, вместе со своими мамками, няньками и сенными девушками и ради её великой красоты была доставлена к Владимиру, который с первого взгляда был настолько поражен её прелестями, что предпочёл её всем прочим своим жёнам и освободил всех 800 наложниц, заключенным ради него в Вышграде, чем и завоевал сердце этой гордой красавицы.

Дни супругов текли в совершенной радости, и завоёванные войском победы приносили им несметные богатства, мир умножал изобилие, а подданные любили своего государя, который в ответ обращал на них свои внимание и милость. Так и должно было быть, ибо покой души его происходил от сердца, удовлетворенного любовью. С этого обстоятельства и начинается наша повесть.

Однажды Владимир сидел в своих златоверхих теремах со своей супругой Милоликой и своими боярами, за дубовыми столами, за убранными скатертями, за сахарными яствами, ибо день тот был праздничным и вспоминался в честь славной победы над греками. Внезапно послышался тревожный звук ратного рога. Великий князь опечалился, сложил руки на груди, и задумался. От этого и все бояре его приуныли и буйны головы повесили. Один лишь Святоряд, воевода Киевский, сидел не унывая. Вот он встаёт, выходит из-за стола дубового, не допив чары зелена вина, не доев куска сахарного. Он подходит к князю Владимиру, склоняет чело до полу и говорит бодрым голосом: «Ты гой еси, Владимир князь Киевское Солнышко Всеславьевич! Не прикажи казнить, рубить, прикажи слово вымолвить. От чего ты, государь, прикручинился? О чем ты так запечалился? Пусть даже пришла чудь поганая под твой славный Киев-град – разве у тебя нет сильной рати? Прикажи, государь, послать проведать, кто смеет наступать на землю Русскую?

На эту речь князь Владимир отвечал и лёгкой улыбкой: «Благодарю тебя за твоё обо мне усердие. Однако опечалился я не от ужаса: побивал я и войска сильные, разорял и города крепкие, и не один царь пал от рук моих. Мне самому война уже наскучила, жаль мне вас, моих подданных, хотел я прожить с вами мирный век, не хотел я лишь крови человеческой. Но раз уж так учинилось, пошлите двух сильных витязей проведать кто осмелился встать перед Киевом. Кто посмел трубить в боевой рог перед князем Владимиром? Не в бой ли он меня зовёт или просто тешится?

Святоряд откланялся, вышел из терема златоверхого на красное крыльцо и призвал из дворца государева славных витязей. Из собравшихся он выбрал двоих, которые пришлись ему по сердцу и послал их сказать слово княжье.

Славные витязи надели сбрую ратную, сели на добрых коней и выехали в чистое поле. Но там они не увидели ни силы ратные, ни войска великого, а увидели они лишь один белый шатёр. Подъезжают они к тому белому шатру и видят коня богатырского роста необъятного. Конь же, завидя их, перестал есть пшеницу белу-ярую[7], начал бить копытом во сыру землю, и заговорил человечьим голосом: «Встань, пробудись, сильный могучий богатырь, Тугарин Змеевич! К тебе идут послы из града Киева».

Посланные изумились, видя такие странности, но еще более удивились, заслышав пробуждение самого богатыря, ибо чих его уподобился бурному дыханию. Шатёр заколебался и из него показался исполин чрезвычайного роста. Голова его была с пивной котёл, а глаза – с пивные ковши. Витязи не оробели, но исполнили то, что им было велено. Не дойдя до шатра, оба поклонились и начали свою речь посольскую:

«Гой ты, еси, удалой молодец! Ты скажи, поведай нам, как зовут тебя по имени, как величают по отчеству? Царь ты или царевич? Король или королевич? Или ты из иных земель грозен посол?[8] Или ты сильный и могучий богатырь? Или ты поленица[9] удалая? – Прислал нас к тебе Владимир князь, Киевское Солнышко, Всеславьевич, велел проведать кто посмел так встать перед Киевом? Кто мог так трубить перед Владимиром? Служить ли ты пришел князю нашему или переведаться решил с его витязями? Если ты служить пришел, то не честь богатырская стать на лугах княжеских без спроса. Следовало бы тебе послать к нему и о себе доложить. Если же ты решил испытать свои плечи могучие, то уносил бы ты подале свою буйну голову; не одолеть тебе Русь славную. Не в твою пору богатыри славные погибали здесь, перед Киевом; клевали их тела черные вороны, таскали кости их серые волки. Хоть и убьёшь ты здесь богатыря русского, на его место встанут тысячи, а за тысячей – и сметы нет.

Исполин рассердился от таких угроз, глаза его засверкали пламенем; он запыхтел как мех кузнечный и из ноздрей его посыпались искры огненные. Воскричал он громким голосом, словно вдали гром прогремел: «Ой вы глупые ребятишки, неразумные! Посворачиваю я вам буйны головы с могучих плеч. Как посмели вы вести передо мною такие речи? Счастье вам быть посланцами – не топтать бы вам травы-муравы. Вестимо дело, что послов не секут, не рубят. А потому подите вы назад к князю Киевскому и скажите, чтобы учинил он вам опалу великую. Научу я его быть вежливым. Позабудет он как красть княжон болгарских. Не богатырская честь на словах грозить. Покажу я вам её былью, правдою. Я дал крепкое слово князю Болгарскому привезти ему голову Владимира. Скажите вы своему князю: прогневался на него князь Болгарский, грозный Тревелий[10], и не нет ему спасения. Ладное ли дело – похищать княжну славного рода? Если Милолика ему полюбилась, шел бы он в услужение к Тревелию, брату её, и по заслугам его бы князь пожаловал. А ныне уже не имеет он родства, не наглядится он на слёзы Милоликины. Я сдержу своё слово крепкое, богатырское, оторву я его буйну голову с могучих плеч. И не сокроют его леса тёмные, не спасут горы высокие, мне не надобно ни злата-серебра, ни каменьев самоцветных, надобна мне только кровь Владимира.

Окончив речь свою, исполин подхватил близ лежащий камень, величины необъятной, и примолвя: «Не скажу я вам как меня зовут по имени, как величают по отчеству, покажу я лишь вам каковы мои мышцы крепкие, каковы руки сильные». И с этими словами подбросил он камень вверх, легко, как легкое пёрышко, и скрылся тот за облаками.

Посланные с невероятным ужасом смотрели на это невероятное происшествие, дожидались с полчаса обратного падения камня и, не дождавшись, поехали восвояси.

По приезду были они немедленно приведены к великому князю и доложили ему всё виденное ими и слышанное.

Князь изумился и пожалел, что столь пренебрежительно отнесся к шурину своему Тревелию, не дал ему знать о своем бракосочетании с его сестрой, хотя бы через посольство. Но изумление его обратилось в ужас (впрочем, ему не свойственный), когда при названии богатырским конём имени Тугарина Змеевича, княгиня Милолика пролила горючие слёзы и с рыданием возопила: «Погибли мы с тобой, возлюбленный мой супруг! Нет нам спасения от гнева брата моего! Нрав его лютый, и посланный им богатырь Тугарин имеет крылья и зачарованного коня. Когда он сидит на коне, ему не в силах навредить никакое оружие. Он опустошил было всё царство Закамское, принадлежащее царю Болгарскому, если бы тот не вошел с ним в мирное соглашение и не пообещал меня ему в супруги. Но поскольку я не могла помыслить без трепета, что достаюсь чудовищу, и намерена была бежать из отечества, то нарочно поджидала случай, изобретая самые отдаленные и тайные места для прогулок. На счастье моё, я была похищена волжскими разбойниками, и досталась тебе, возлюбленный мой князь. Посему сам рассуди какова должна быть лютость Тугаринова против тебя, когда ты овладел его наречённою невестой. Но я леденею от ужаса, когда представлю себе всю силу этого чародейского чудовища. Я должна была рассказать тебе все эти ужасные подробности, чтобы ты послушал меня, оставил бы своё княжество и спасался со мною за Буг-реку. Ибо только там не действует его волшебная сила. А я с тобою, возлюбленный супруг, буду счастлива даже в самых далёких пустынях. Однако если ты проявишь упорство и воспротивишься моему совету, то молю тебя немедленно лишить меня жизни, ибо не в силах я буду видеть твою неизбежную погибель!

Владимир долго уговаривал её отбросить свои страхи и представлял ей отменные воинские заслуги своих витязей, многочисленность своего воинства и крепость Киевских стен. Однако ни в чём он не преуспел, красавица предалась жесточайшему отчаянию, и только пообещав склониться к бегству мог он ободрить её и привести в состояние рассказать что-либо более подробное о его неожиданном противнике.

Итак, Милолика начала:

Повесть о Тугарине Змеевиче

Я рождена от болгарского князя Богориса и хазарской княжны Куриданы Чуловны, в городе Жукошине, где в летнее время мои родители обыкновенно проводили несколько месяцев. Этот город лежит на луговой стороне Волги и тем самым доставляет большие выгоды к разным забавам. Рыбная ловля и звероловство по рощам на Волжских берегах были лучшей утехой моей матушки. Особенно когда она была вынуждена проводить дни без Богориса, отзываемого войнами против неприятелей. Однажды случилось так, что обры объявили нам войну[11]. Отец мой не хотел дожидаться вступления их войска в наши области и предварил их поход своим наступлением. Куридана, мать моя, по обыкновению искала способ разогнать грусть своими развлечениями. Через Волгу были перекинуты сети, и рыбаки погнали рыбу болтами в многочисленных лодках. Сама мать моя плыла в позолоченной ладье со всеми придворными и телохранителями. Вдруг на другой стороне реки стоящие горы с ужасным грохотом расступились и наружу показался дивный исполин, едущий на двух крылатых конях, запряженных в колесницу из кованной стали.

Он слетел к реке и поехал по воде, как посуху прямо к ладье княгини. Тот час же послали к нему спросить кто он и откуда, и как смеет подъезжать к княжеской ладье без доклада. Но этот исполин был великим чародеем, который до той поры никому не показывался и известен был в народе только благодаря производимым им в древности подвигам. Он просто дунул на посланную к нему лодку, и перевернул её вверх дном, так что посланцев едва смогли спасти. Ввиду такого явно враждебного поступка вся княжеская стража выпустила в него тучу стрел. Но те не долетели до него и переломанные попадали в воду. Между тем чародей приближался, все пришли в великий ужас; единым словом он остановил ладью, и руки гребцов стали бессильными и не могли пошевелить вёслами.

Когда злодей ступил на ладью, открылись его намерения: он хотел похитить княгиню, мать мою, ибо тотчас же бросился к ней с распростертыми объятиями. Но сколько раз он к ней ни приближался, столь ко же раз был отвергаем прочь и корчами своими показывал, что его опаляет невидимый огонь. Про себя он бормотал какие-то варварские заклинания, которых никто не мог разобрать, и которые, конечно же, были магическими, но ничто не помогало. Наконец, злодей пал на колени и изъяснял моей матери всю жестокость своей любви к ней, обещал ей множество утех, владычество над всем светом, если она предастся в его руки, что может добиться только снятием с себя талисмана. Этот талисман матушка моя, Куридана, носила на шее. Он был повешен при самом рождении её некой покровительствующей ей волшебницей; и, услышав, что тот защищает её от похищения, она подумала, не поможет ли этот талисман удалить прочь этого мерзкого чародея, вынула она талисман наружу и выставила против глаз его. Чародей переменился в лице, страшная синева разлилась по нему, пена била из рта его. Он силился воспротивиться, но был ударен о землю, после чего, вскочив, изрыгнул великие угрозы. «Не думай, – рычал он, – что этим ты спаслась от рук моих: я принужу твоего супруга предать тебя во власть мою! Я пошлю такие казни на землю вашу, кои отомстят тебе за твое презрение и поспешат навстречу моим желаниям! Верь мне: я клянусь Чернобогом, я или погибну, или достигну моего намерения! Вскоре увидят меня пред стенами Боогорда».

Проговорив это, заскрежетал он страшно зубами и исчез со своей колесницей.

Куридана возвратилась домой в великом ужасе и не смела долго медлить в таком страшном соседстве; в тот же день она переехала в укрепленный город Боогорд и не смела выходить из теремов своих.

Наутро появился на полях городских страшный двоеглавый крылатый дракон Зилант[12]; который опустошал всё пламенным своим дыханием и пожирал стада и людей, по несчастью ему встречающихся. Земледельцы оставили свои работы, пастухи не смели выгонять стада свои, сам приезд в город стал опасен, и трепет рассеялся повсюду. Множество отважных людей, покушавшихся спасти отечество свое от этого чудовища, погибли ужасной смертью и были растерзаны этим лютым змием. Зилант же заявлялся каждое утро к самым стенам города и с мерзким рычанием человеческим голосом кричал следующее: «Богорис! Отдай мне жену свою, или я опустошу всю землю Болгарскую, все царство Закамское!»

Родитель мой, услышав о таковом несчастье, оставил успехи побед своих и вынужден был, спешно заключив мир, ускорить с возвращением в свое государство. Страну свою он нашел в самом жалком состоянии: поля и деревни запустели, жители разбежались. Тут курились пожженные нивы; здесь трепетали остатки тел сожранных людей и животных; в столице его народ пребывал в унынии, никто не смел выйти за двери; голод и смерть царили повсюду.

Объятия нежной супруги не могли истребить в отце моем помышления о всеобщем несчастье. Сама матушка моя умножала скорбь души его, представляя себя на жертву в спасение отечества. Можно ли было принять такое предложение супругу, полагающему в ней все своё благополучие? Но следовало чем-нибудь спасти народ! Богорис и Куридана были великодушны: он хочет идти сразиться и победить или погибнуть, а она вознамерилась искупить жизнью своею его и отчество. Княгиня против воли княжеской созвала верховный совет. Тот повелел советникам удалиться, не слушать предложения женщины, обещает защитить себя и их одной своею неустрашимостью, но Куридана их останавливает. Она показывает им гибель всеобщую, происходящую за неё одной; рисует им весь ужас происходящего и согласна одна за всех пойти на съедение Зиланту. Уговаривает их не повиноваться в таком случае их монарху. Вельможи благодарили ее, превознося похвалами. Богорис угрожал, метался и не знал, что предпринять. Любовь и добродетель сражались внутри него.

Время было утреннее. Зилант был уже под стенами города; вскоре страшный свист его донесся до чертогов княжеских; слова «Богорис, отдай мне жену свою» повторялись по чертогам в жутком отголоске. Куридана мужественно встала, обняла нежно любимого супруга, попрощалась с ним навеки и вышла. Богорис со всем своим великодушием не мог вынести вида столь поразительного, не мог ни удержать ее, ни воспротивиться, ибо силы его оставили и он пал без чувств. Куридана останавливается, проливает слезы, возвращается к мужу, целует напоследок бесчувственного супруга и предается вельможам. Те же в рыданиях употребляют во всеобщую пользу бесчувствие своего государя, подхватывают на руки свою избавительницу и несут её к городским воротам. Алтари курятся, и коленопреклоненные жрецы возносят к бессмертным богам моления о спасении своей героини.

Весь город в слезах провожал бедняжку за ворота и оставил снаружи.

* * *

Между тем Богорис пришел в себя; не увидел рядом своей супруги, и обнаружил себя всеми оставленным. Отчаяние охватило его. Он выхватил меч свой, вознёс его на грудь свою, не желая пережить свою возлюбленную, которую полагал уже растерзанной чудовищем. Но невидимая рука вырвала меч из рук его. Княжеские чертоги наполнились светом, подобным утренней заре, и перед князем предстала женщина в белом одеянии. Величие и милость сияют из престарелых черт её лица. Она возвестила ему: «Богорис! Приди в себя! Добродетели твои не должны допускать к тебе подобного отчаяния? Не волнуйся о безопасности о своей супруги: к ней не сможет прикоснуться чудовищный Зилант. Но чтоб уверить тебя в истине слов моих, знай, что я волшебница Добрада, родственница и подруга покойной твоей тещи княгини Кегияне. Я присутствовала при рождении твоей супруги и, предвидя возможную опасность от чародея Сарагура, повесила ей на шею талисман, который защищал её до сегодняшнего дня от его происков, как и ныне охраняет её от Зиланта, ибо он и есть тот самый чародей, принявший на себя вид страшного змия. Едва с возрастом в Куридане начали развиваться прелести, увидел её Сарагур и с первого взгляда смертельно влюбился. Тотчас вознамерился он похитить ее, но талисман препятствовал желаниям его. Я была права в рассуждении о безопасности супруги твоей, но Сарагур не оставил меня в покое. Проведав, что я защищаю Куридану, и не имея силы покорить меня явно, он делал мне со злобы разные пакости тайным образом, так что наконец я была вынуждена наказать его. Я своей магией и своей превосходящей над ним властью заперла его во внутрь Волжских гор и, заключив судьбу его ужасными заклинаниями, от коих и сам Чернобог трепещет, в золотую рыбу, повергла её на дно Волги, ибо не думала, чтоб из-за глубины того места в реке кто-либо способен был выловить ее. Сарагур же без того не мог освободиться из тюрьмы своей, пока не попадет рыба эта в чьи-либо сети. И подумалось мне, что рыба из металла не попадет никогда в западню. В число заклинаний входило и то, что Сарагур, если и высвободится из неволи, не сможет уже вредить людям, не превратившись в Зиланта, но в таком случае он уже не обретёт никогда прежнего своего вида и вынужден будет вскоре окончить жизнь свою. По воле несчастного случая белуга проглотила волшебную золотую рыбу, и когда супруга твоя в отсутствие твое выехала на рыбную ловлю, та самая белуга и попалась ей в сети. Чародей тогда же и вырвался из заточения и, подумав, что заклинание мое, удерживавшее его, не могло исчезнуть иначе как ввиду моей смерти, то и вознамерился княгиню похитить. Но к досаде своей увидел, что покушения его бесплодны, отчего пришел в такую злобу, что пожелал лучше лишиться человеческого вида, чем оставить без отмщения мнимую свою обиду. Он превратился в Зиланта и решил опустошить всё государство Болгарское или погибнуть. Ты же, дорогой князь, не ведаешь, что имеешь при себе несравненное сокровище. Твой меч на самом деле составлен из могучих талисманов древними египетскими мудрецами и, оказавшись утрачен в сражении египетским фараоном Сезострисом, достался твоему праотцу – он-то и есть истинный бич на всех чародеев и их колдовства. Удары его неотвратимы, все волшебные чары исчезают от его прикосновения, и именно ему одному-то ты и обязан всеми своими победами. Ступай, истреби чудовищного Сарагура; тебе предопределено низвергнуть его в самый ад. Он, завидев тебя, испустит пламя, но для уничтожению его довольно одной фляжки воды из реки Буга. – Она подала ему флягу. – Немедленно облей ею себя и смело ступай на врага; но постарайся одним ударом срубить ему обе головы, поскольку, если ты отсечешь ему только одну, Сарагур хотя лишится от сего жизни, но успеет уйти от тебя в свою нору, где исчезающая в нем чародейная сила произведет на свет яйцо. Он снесет его, а потом умрет. Из трупа его будут произведены на свет зачарованные латы, которых ничто не сможет пробить, кроме твоего меча. Из отсеченной его головы вырастет каменный конь, который оживет в то время, когда злые духи это яйцо высидят, и выйдет из него исполин Тугарин, именуемый так потому, что туго рос, ибо выведется он чрез десять лет, но, вылупившись из яйца, он в одну минуту достигнет совершенного своего возраста. От этого Тугарина, с которым в силе и злобе никто из смертных не сравнится, предстоит великие напасти, хотя не тебе и не княгине твоей, ибо вы окончите век свой в благоденствии, но дому твоему, потому что Тугарин, имея врожденную ненависть к болгарам, начнет опустошать твоё государство; и сын твой Тревелий вынужден будет искать с ним мира. Но мир не сможет воспоследовать, кроме обещания ему дочери твоей в невесту, ибо он, не видав ее, при самом рождении своем почувствует (через влияние страсти покойного отца своего) чрезмерную к ней любовь. Сын твой, при недолгом с ним обращении, заразится его злобою и станет лютейшим тираном, так что если не поспешить с убийством Тугарина, Тревелий погибнет в бунте от рук своих подданных. Убить же Тугарина не сможет ничто, кроме меча твоего, но и ты правды обо всём этом не должен открывать никому, кроме супруги своей Куриданы. Она может открыть правду о том своей дочери, а та – своему супругу, ибо в книге судеб определено истребление Сарагурова племени некоему Славенскому богатырю, не рожденному матерью; и чтоб сын твой не владел твоим мечом, для чего и должно будет тебе повесить его, одержав победу над Зилантом, в своей оружейной палате, перемешав его в куче других мечей. Судьба же доставит его в руки тому, кому надлежит. Внимай, Богорис! От одного твоего исправного удара зависит избавление дома твоего, или, впрочем, беда Болгарии неизбежна».

С этими словами облик Добрады покрылся светлым облаком и она исчезла, а Богорис, сев на коня, поспешил на избавление супруги и отечества.

У городских ворот он увидел Зиланта, устремившегося на мою матушку, но тот был вновь удерживаем невидимой силой. Царь поспешил; чудовище видит его обнажающим меч и испускает пламя, сожигающее все окрестности. Все встречающееся ему погибает. Сам Богорис почувствовал жар и вылил на себя священные воды Буга-реки. В одно мгновение пламя лишается своего жара, и меч уже занесен для удара… Но Зилант приподнялся на хвосте, и князь не мог отсечь ему ничего, кроме одной головы. Та упала и окропившись черной ядовитою кровью и превратилась в камень. Чудовище испустило страшный рев и пустилось в бегство; Богорис настиг его, но Зилантовы крылья унесли его от ударов. Боевой конь князя мчался подобно ветру через поля, через речку, до самой горы; князь побуждал его прервать полет змиев и погубить его чародейную силу, он почти зацепил мечом и вторую голову, но чудовище скрылось в пропасти, похоронив там и труп свой и саму память о Сарагуре.

Родитель мой огорчился, видя старания свои безуспешными, но, подумав, счел произошедшее неминуемым определением судеб. Он оставил провидению будущий жребий государства своего и радовался, что освободил его от опустошителя. По возвращении он нашел Куридану невредимой и освободил её от тревог о себе. На досуге он передал ей всё, сказанное ему Добрадой и, как ему и было завещано, определил меч свой в оружейную палату. Остаток века их прошел в благоденствии. Я узнала предстоящую мне судьбу от Тугарина из уст моей родительницы и получила данный ей некогда Добрадой талисман, а брат мой Тревелий – тогда же получил болгарский престол.

Страх перед храбростью моего отца Богориса не скоро исчез из памяти наших неприятелей, это принесло болгарам много лет мира. Брат мой был государь правосудный и любим подданными. Нежность его ко мне составляла все мое утешение, мы не могли быть ни часу порознь.

Однажды, прогуливаясь с ним, услышали мы, что на полях близ Боогорда произошло чудное приключение в природе. Тревелий поехал туда, взяв и меня с собою. Мы увидели камень, имеющий точное подобие коня, который рос ежеминутно, так что на наших глазах достиг чрезмерной величины. Все удивлялись этой мнимой игре природы, но я, вспомнив слышанное от матушки моей о сказанном волшебницей Добрадой, поняла, что приближается начало моих бедствий, связанных с рождением Тугарина. От этого я пришла в столь великий ужас, что заметив это, брат мой счел, что я занемогла, и поспешил возвратиться. Едва успели мы отъехать сажен с двести, как почувствовали сильное землетрясение. Близстоящая Зилантова гора расселась надвое, и из расщелины появился страшный, в броню облаченный исполин; который невероятными шагами прошествовал к каменному коню, так что мы не успели еще ста сажен отъехать, как великан положил уже свою руку на коня. В мгновение ока тот вспыхнул жарким пламенем и ожил, что мы поняли по его необычайному голосу, ибо тот заржал так громко, что все лошади в колесницах наших попадали.

Только представь себе, сколь велик был трепет, всех тогда охвативший, и насколько он умножился, когда все мы увидели исполина, восседавшего на коне и скачущего с распростертыми руками прямо на нас. Какое тут спасение?! Всеобщий ужас не оставлял сомнений в том, что всем нам предстоит очутиться в пасти этого чудовища. Но убежать не было средств. Отчаяние возвратило нам мужество, и многие метнули стрелы в приближающегося великана, но те отскакивали от него, как от камня. Одна только стрела, выпущенная Тревелием ударила его в нос столь сильно, что он чихнул и, подхватив её, проглотил. После чего протянул было руки, желая схватить меня, но вдруг отдернул их назад так, словно обжегся, ибо стал дуть и плевать себе на ладони. Вторичное и третичное покушение его сопровождалось такой же неудачей, отчего великан пришел в великую ярость и, отъехав несколько назад, изрыгнул клятвы и ругательства. Пена била клубом изо рта его, подобного печному устью, и он с досады изгрыз себе пальцы в кровь. Наконец страшным голосом, от коего все принуждены были заткнуть уши, прокричал он моему брату: «Слушай, Тревелий! Вижу я, что мне не возможно взять сестру твою насилием, и для того я даю тебе три дня сроку, в которые ты должен будешь её уговорить, чтобы она отложила свои чары и добровольно согласилась быть моей женой; в противном же случае я из государства твоего сотворю непроходимую пустыню: города и деревни разорю и выжгу, всё живущее поем, а тебя самого разорву по суставам». Сказав это, он поворотился на своем коне и поскакал, дыхнув пламенем, отчего близстоящий дуб в мгновение обратился в пепел. Так он и скрылся в лесах, окружающих реку Каму.

Я пришла в себя не прежде, как в моих чертогах, и увидела брата моего, сидящего против меня в безмолвном ужасе. Тогда лишь поняла я, какая грозила мне опасность, если бы я не имела на себе талисмана, которому обязана была моим избавлением, и с той поры решила ни на минуту его с себя не снимать. Ведала я, чем можно бы спасти отечество мое, но помнила запрещение волшебницы, что с открытием тайны о таинственном мече стану неизбежной жертвой объятий великана. Этого было довольно для того, чтобы наложить на меня молчание, и брат мой, требующий моего совета, не получил в ответ кроме горьких слез, с которыми сообщал он свои, и, наконец, не зная, что начать, заключил требовать совета в Елабугском[13] оракуле, находящемся неподалеку от столичного города, на берегу реки Камы. Мы отправились в это святое место; по принесении в жертву обожаемому змию двух черных быков, введены были мы в капище. Брат мой задал вопрос: чем можно избавиться от нападения исполина Тугарина? Жрецы окружили божественного идола с кадилами, воспели песнь Чернобогу и с коленопреклонением просили о явлении через ответ средства к спасению их отечества. Идол поколебался и глуховатым голосом ответствовал: «Беды, терпение; поражение и победа; мечи, стрелы; утро вечера мудренее».

Ни князь, ни я, ни сами жрецы не могли растолковать этих божественно хитрых слов; однако уверяли нас, что точно такого ответа они и ожидали, что он очень хорош и непременно должен сбыться.

«Но что ж я должен предпринять согласно ему?» – вопрошал Тревелий.

«Последуйте ему в точности, ваше величество», – ответствовал верховный жрец. Мы не смели спорить с переводчиком Чернобога и отправились восвояси без всякого наставления, однако с надеждою.

Собран был тайный совет. Советники рассуждали, изъясняли, спорили, опровергали, доказывали и заключили, что с исполином следует сражаться, не давать ему ни ногтя моего, и наутро, по точной силе и разуму божественно не понимаемого ответа, отправить против Тугарина тысячу пращников, тысячу стрельцов, имеющих большие стрелы, и две тысячи вооруженных в панцири всадников. Что было заключено, было и исполнено: до свету еще выехал этот отряд. Целый день искали неприятеля, провозвестник охрип, крича противника – Тугарин не появлялся. На другой день провозвестник начал укорять исполина в трусости, однако недолго пользовался этой дерзостью. Тугарин выехал, и ужас остановил слова на устах глашатая. Воины, видя, что должно начинать сражение без предисловия, ибо провозвестник молчал, пустили в него тысячу камней и тысячу стрел. Тугарин в это самое время очнулся, потому что едучи дремал, и зевнул; все камни и стрелы попали ему в рот, и он, не чувствуя, откуда сие происходит, харкнул и выплюнул их вон, сказав: «Какое множество здесь мух!»

Изумились воины, сочли, что он чародей, и порешили выпустить в него еще по тысяче камней и стрел в самый нос, ибо прекрасно знали, что этот способ отнимает силу у всякого чародея. Усугубили они свои крепость и искусство; выстрелы были произведены столь удачно, что разбили исполину нос до крови. Тугарин увидел, что произошло это не от мух, и пришел в великий гнев.

«О, так против меня выслано войско! – вскричал он голосом, подобным грому. – Итак, я должен с болгарами поступать по-неприятельски!»

Сказав это, начал он хватать руками воинов по десятку и больше и глотать целиком. Не было им спасения, все погибли, только человек с двадцать поспешно удалились на конях, в числе коих был и глашатай. Исполин, видя, что неловко ему ловить их с лошади, соскочил и побежал на четвереньках; в минуту достигнув беглецов, одним зевком он всех захватил и проглотил. Увидев, что уже никого не осталось, подумал он, что напрасно не оставил одного, чтоб приказать к Тревелию свои угрозы. Но приметил, что нечто у него под носом шевелится (то был бедный глашатай, который, держа в руках копье, не попался в рот исполину, ибо копье воткнулось тому в нос, когда он хватал их зевком, и окостеневшие руки удержали провозвестника висящим на копье), он снял его пальцами и, увидев, что это человек, посадил его на ладонь и, отдув из обморока, наказал ему следующее:

«Я оставляю тебе жизнь. Скажи ты своему князю, что я даю ему еще один день; если по прошествии его не согласится он отдать за меня сестру свою, то я в один месяц опустошу всю его землю. Ты видел, как я управляюсь с его воинами: целое войско его мне сделает затруднения не больше, чем эта кучка».

После этого опустил он его бережно на землю, но бедный провозвестник, со всею принятою в рассуждении его осторожностью, оглох от разговоров Тугариновых. Он явился ко двору и рассказал о происшедшем. Отчаяние умножилось, не знали, что делать, советы продолжались целую неделю, а между тем исполин опустошил почти всё Закамское царство. Крайность принудила брата моего вспомнить, что он князь, и забыть, что он родственник. Он заключил предать меня на избавление отечества и возвестил мне то в горчайших слезах. Послано было умилостивлять Тугарина и возвестить согласие на его требование. Исполин побежден был страстью, чтобы отвергнуть эту цену предлагаемого мира; он перестал поджигать селения и пожирать живущих и шествовал гордо к Боогорду. Князь Тревелий со множеством вельмож встретил его за городскими воротами; я была в отчаянии. Я вынуждена была дать мое слово, но с тем, что получит он мою руку не прежде, как приняв от какой-нибудь милосердной волшебницы вид и рост обыкновенного человека, поскольку мне было известно, что подобное случиться может не так легко. Я между тем могла убежать, дабы брат мой не сорвал с меня талисмана, ибо, невзирая на всю его ко мне горячность, мне следовало ожидать, что он лучше согласится лишиться сестры, чем дать себя разорвать по суставам. Любовь действовала в исполине и принудила без всякого размышления дать мне согласие. Он поклялся Чернобогом[14], что не приступит к браку иначе, как на моих условиях, и не только оставит неприятельские поступки против болгаров, но с сего часа вступает в услужение Тревелию. Радость в народе началась всеобщая; и поскольку исполина нельзя было ввести во дворец, отвели ему место в садах, где и задали ему великолепный пир. Тысяча быков была изготовлена для Тугарина, каковых он и съел до последней косточки. Сто печей хлебов и сто бочек вина, двести куф[15] пива убрал он на закусках, ибо за один раз совал он в рот по целой печи хлебов и куфу выпивал одним глотком.

Предсказание Добрады исполнилось. Брат же мой полюбил чудовищного Тугарина до крайности и из добродетельного государя сделался тираном. Не проходило и дня без пролития человеческой крови. Я терпела ужасные гонения и искала случая убежать. Не прошло и двух месяцев, и съестные припасы в государстве чрезвычайно вздорожали. Исполин из любви к Тревелию согласился кушать воздержаннее и довольствовался вместо хлеба и мяса одними дровами. До похищения моего на стол Тугаринов перерубили уже великие леса, и непроходимые леса Закамские превратились в великие степи. Наконец случай спас меня от бедствий: и я была похищена волжскими разбойниками.

«Подумай же, дражайший супруг, – промолвила княгиня Милолика, окончив свою повесть, – какая предстоит тебе опасность от Тугарина, когда он не только грозный мститель за Тревелия, но и ревнующий соперник твой! Однако только бегство за Буг-реку спасет тебя от его злобы. Я со своей стороны в безопасности: талисман делает его силу надо мной бездействующей». Затем увещивала она супруга поторопиться с бегством.

Владимир сетовал: невозможно было ему оставить государство свое на опустошение. Монарх, которого трепетал весь восток, который покорил всех враждующих соседей, который прославился своими добродетелями не меньше храбрости, мог ли он пуститься в бегство от одного богатыря? В сто раз легче для него была бы смерть. Но чем было ему возразить слезной просьбе милой жены? Чем противостоять чудовищу, укрепленному чародейством? Таковы были помышления, стесняющие его душу. Рассуждая о средствах к спасению, вспомнил он, что киевские стены при создании своем были кладены на извести, разведенной на священных водах реки Буга. Этого довольно было, подумал он, к пресечению исполину входа во город, и подобное же слышал он и от верховного жреца. Обрадовался Владимир, поспешил утешить тем свою княгиню и доказать ей, что безопаснее для него остаться в городе, чем выступить из оного. Милолика успокоилась, и не оставалось Владимиру, как только изобретать способ погубить исполина. Собран был военный совет, там изложены были обстоятельства, сказанные княгиней о Тугарине, и предсказание Добрады, что погибнет неприятель от руки богатыря, не рожденного матерью. Советники рассуждали, голоса разделились: одни советовали наслать на неприятеля всех киевских ведьм, другие предлагали крикнуть клич всем сильным и могучим богатырям, один только вельможа Святорад не соглашался ни на то, ни на другое. Он представлял князю, что он не больно-то верит колдовству и думает, что чужие богатыри не так скоро съедутся, чтоб упредили разорение, могущее произойти от исполина, так что лучше всего выбрать лучших витязей из своих и совокупными силами ударить на исполина. Владимир почти согласен был с его мнением и хотел только вопросить совета верховного жреца. Пошли в Перуново капище, потребовали молитв и наставления, чем избавиться от угрожающего бедствия. Жрец обещал всё; он лишь попросил на полчаса сроку; заперся в кумирнице и, выйдя, сказал:

– Внимай совету богов, Владимир: потребно исполина Тугарина, рожденного змием, поймать, связать ему руки и ноги и принесть богам в жертву.

– Но как такое может быть, великий отец? – говорил Владимир.

– Должно лишь поймать и связать его, чадо мое! – отвечал жрец.