Помоги проекту - поделись книгой:
— Будет если тягло – сразу несколько сложностей снимется. Те же жерди везти и за головами кататься проще станет. Понимаю, старый, что ходить не любишь, так и мне, знаешь своей рожи стыдно, когда с бабами говорю. Я ж вижу, как они морщатся, и раньше-то не красавец был, а теперь, — тут танкист махнул рукой.
Повезло уже в третьем доме. Толковый мальчишка лет 12 с лета схватил, что нужно и тут же рассказал, что есть тут мостик неподалеку – верстах в трех, так вот по нему немцы отходили, да неудачно, хлипкий был мосток, видать с отчаяния отступавшие по нему взялись перебираться, а может – и заплутали, но первая же машина провалилась с мостом вместе в ручей, а три другие немцы там бросили вместе с пушками, видать пешком дальше побежали.
Калеки переглянулись и танкист вместе с пареньком отправились к этому мостику, а Иван Валерианович поехал к похначальнику, надо было решить и утрясти вопрос с тем, чтобы мальца освободили от работы колхозной, но чтоб без потери трудодней.
Несмотря на то, что внешне он был спокоен, чувствовал себя Алексеев не самым лучшим образом. Видно, погода меняется – ныли все старые раны, а их у фельдшера было многовато. В придачу и суставы тоже о себе напомнили. Точно, погода будет меняться. Лучше любого барометра. Выпил немножко из фляжки, привычно занюхал рукавом. Объем работы и ее сложность пугали не только этого мальчишку – начальника похоронной команды, сам Иван Валерьянович тоже сначала все видел в более радужном свете, сейчас, на месте все стало куда более смущающим.
И немцы чертовы разбросаны по территории и население сильно озлоблено после боев и потери имущества, протрясли деревни-то и немцы и наши. Лошадкам с трудом сено получить удалось, да и то – одно название, что сено, там соломы половина. И весна уже идет, потом с трупами сложнее работать будет. А с ними возни много – просто даже потому, что такого масштаба работы никогда еще не проводились. Шутка в деле – 4500 экземпляров! Одному работнику не вставая и на всем готовом – три дня самое малое работы на один, а тут похкоманда еще впридачу много чего делать обязана по инструкции, а и без инструкции – еще больше, потому как местным помогать придется. Но не очень-то чем поможешь.
Уже неделя, считай, прошла с того момента, как сюда приехал, а всего – ничего отдача. За два дня уже собственно сбора – 56 голов. И не факт, что не просмотрели чего, внешне они без повреждений, а поди знай – как на самом деле, может череп всмятку, а так и не заметно. Так-то все просто было вроде, а тут на месте оказывается, что и чертежи не вполне годны – придется выкручиваться. потому как гвоздей нет и в помине, досок – тоже и надо будет ухищряться, создавая емкости хранения для голов из того, что есть. Опять же – не факт, что природа сможет с таким объемом работы справиться, тех же насекомых-трупоедов тут не вагоны, явно же – вполне конечное количество и одно дело обожрать одного висельника в Англии, которого по тамошним суровым законам вывесили в железной клетке на корм всякой мелкой сволочи, а другое – несколько тысяч голов, собранных пусть и не в одном пункте сбора, но все равно – кучно. Притом надо, чтобы к осени очистка была уже проведена вчерне, потому как до конечного результата – чистого и обезжиренного костного препарата возни еще много будет.
Командующий над похоронщиками сидел и писал очередные бумажки. Прикрывать их от вошедшего не стал, значит – не секрет. Заголовок глянул мельком – ага, ведомость сдачи собранного трофейного имущества. Старлей оторвал взгляд от писанины, кивнул головой, приветствуя.
Алексеев, не чинясь, тут же рассказал о брошенных машинах с пушками.
Это сильно заинтересовало начальника. Глазенки-то загорелись. Спрашивают с него про все, много требуют показателей успешной работы, так что пушки – очень к месту. А если окажется, что машины на ходу, так совсем хорошо. Фельдшер отлично знал, что такое – неучтенка, когда вроде бы этого и нет, а на деле – вот оно и используется на 200 процентов. За такие шалости выдрать, конечно, могут сильно, но здесь как и всегда по результату будет видно. Если все выполнено, так и на неучтенку посмотрят сквозь пальцы, завалишь дело – все припомнят, каждое лыко в строку вставят. А этому пареньку с простреленным лицом, как кадровому офицеру – сдача трофеев куда ближе и понятнее, чем сбор голов. Он же – красный командир, а не дикий половец или там еще кто, у кого в обычае бошки рубить и потом из них делать чаши или иначе как хвастаться. Видывал раньше Иван Валерианович картины художника Верещагина, запомнились они ему фотографической точностью и настроением. И пирамиду черепов в мертвом городе видел и туркестанский цикл, где тоже рубили у мертвецов бошки, чтобы как при Тимуре – показать бухарскому эмиру знаки победы в виде почерневших от жары голов. Так что хоть и головы – трофеи, причем раньше вишь – особо ценные, так и пушки трофеи, причем для современного образованного и просвещенного старшего лейтенанта куда как более приятные, понятные и привычные.
Тут фельдшер совершенно неуместно подумал, что из той тамерлановой пирамиды как раз получилась бы требуемая коллекция, причем не одна, а две – вторая с образцовыми повреждениями от холодного оружия. Видал такую в ВМА, с Кавказской войны еще препараты. И подивился тому, как точно у художника изображены сабельные удары и прочие травматические повреждения сводов черепа холодным оружием. Точность в работе фельдшер уважал и сам был точен в работе.
Берестов спросил, как с размещением препаратов? Он старательно избегал называть вещи своими именами, впрочем, Иван Валерианович к этому относился с пониманием. Обрисовал ситуацию. Стали прикидывать, как при недостатке всего делать клети. И очень вовремя заявился саперный командир.
От пожилой настырной бабы удалось отделаться только когда входил в комнату, где штаб похкоманды работал. И ведь вроде бы уже твердо пообещал колхознице, что поищут на пепелище соседней деревни ее закопанный клад – самовар, кастрюли, посуда, сундук с тряпками и швейную машинку Зингера, а все равно баба хвостом ходила, смотрела собачьими просящими глазами, отчего сержанту было муторно и неуютно. И вроде он никак не виноват, что не может она найти свое закопанное добро, потому как сгорела деревня и все ее бабьи приметки – тоже исчезли, а – вот чувствовал себя нехорошо. Может быть еще и потому, что отлично понимал – как погорельцам трудно, а та же машинка сразу позволит этой бабе зарабатывать себе и детям кусок хлеба гарантированно.
Приветствовал собравшихся, спросил разрешения присутствовать. Начальство обрадовалось, чаем угостили. Обстановка неофициальная, потому снял сержант каску с головы, хоть и посмеивались над ним, а пообщавшись с многознающим фельдшером проникся Новожилов сказанным про ранения в голову и теперь каску таскал все время на работе, просто привычкой уже стало за несколько дней. Ехидничали подчиненные – но он на это внимания не обращал.
Прихлебывая чай, доложил, что расчистили от взрывоопасных предметов соседнюю деревню, вот там нагажено было сильно, хотя опять же – мин выставить никто не успел, ни наши, ни немцы. Зато снарядов было накидано богато – с западной стороны деревни стояли два ржавых остова "Опелей"-трехтонок, раскуроченные и изуродованные донельзя, видать привезли фрицам боеприпасы, а в них что-то влетело – и ахнули оба грузовика, завалив всю деревушку осколками и неразорвавшимися снарядиками, которые после такого бабаха стали смертельно опасны – легко от взрыва могли взрыватели встать на боевой взвод.
Старлей кивнул, а вот фельдшер как-то недооценил. Новожилов не удержался и вразумил старого медика:
— В том и беда, Иван Валерьянович, что неразорвавшийся снаряд может быть и болванкой безопасной, хоть гвозди им забивай, а может от прикосновения жахнуть. Мы постарались, вроде все ликвидировали, но ручаться не могу, может, что и пропустили. Людей мало, времени мало, пространства большие. Чую, эта война нам еще о себе целый век напоминать будет. Даже в этой деревне уже трое пацанов пострадали – двое без пальцев, один – без глаза. И представить себе не могу, сколько народу еще погибнет и покалечится, после того, когда немцев заборем. Тут и боев-то особо не было, а столько всего попадается…
— Это-то да, а вот насчет гвоздей как? — вернул сапера к настоящему фельдшер.
— С гвоздями – швах. Разве что на пепелищах поискать, они хоть и отпущенные будут, а для нашего дела годятся. Еще нашли телефонного провода несколько катушек. Хороший провод, в дело годный. Может, удастся на него что выменять?
— Что с материалом? Немцев много, там где вы чистили местность? — уточнил про самое важное Алексеев.
— Там около взвода. А вот чуточку подальше – там порядка двухсот будет. Раненых своих свезли, наверное, для эвакуации, а деревня – сгорела, они там все и замерзли, даже палаток не поставили, нищеброды, все под снежком и остались. Но там еще работать надо – несколько мин вытаяло, так что особенно не побегаешь. Есть и еще пара мест добычливых, но там подальше выходит.
— Мальчуган должен одному нашему бойцу показать место, где немцы мостик обвалили. Тягачи там с пушками, 4 штуки, — пояснил вежливо фельдшер.
— А боец этот – он кто?
— Из танкистов списанный. Говорит, что механик, — ответил фельдшер. От чая он разгорячился, вспотел, сидел, утирал мокрый лоб здоровенным платком, который показался Новожилову куском старой простыни, этак в четверть размера. Впечатляющий платочек.
— Хорошо бы, если так. Кажется мне, товарищи командиры, что надо нам шире привлекать к работе местное население. А для этого придется нам с них часть их работы снять. Те же клети делать – и пацаны могут, охрану опять же – им лучше всего поручить. То есть то, что мы можем сделать для них, чтобы было нам не слишком напряжно, а что они для нас – им не в тягость. Тут бы конечно нам транспорт заполучить. Если мы им поле вспашем, то у них коровы с молоком останутся, а у нас появится возможность их в нашу пользу повернуть.
— Вы как председатель колхоза рассуждаете! — усмехнулся Алексеев.
Берестов только что-то недовольно пробурчал. Сапер видел, что командиру-кадровику все эти хитросплетения жизни вообще неизвестны. Не то, чтобы тот считал, что булки на деревьях растут, но видно, что опыта жизненного у него негусто, привык все по Уставу делать, а сейчас ломает себя, трудно ему. Вот старик-фельдшер – тот жох, с ним можно кашу варить. А варить придется, потому как с помощью местных много что легче будет. И да – нужна техника, никуда не денешься. На телеге – это хорошо, конечно, лучше плохо ехать, чем хорошо идти, но на колесах бы куда больше можно было бы успеть.
За окном неожиданно заурчал мощный двигатель – кто приехал, было непонятно, но судя по гусеничному лязгу – что-то серьезное. Это нечто встало под самым окном, загородив свет, который и так попадал в избу весьма скудно сквозь стекла, собранные из осколков.
Сидевшие за столом переглянулись. Припереться вот так могло только начальство и Новожилов вскочил, услышав звук открывшейся двери и шаги в сенях. Глядя на него и Берестов поднялся на ноги, один фельдшер сидел как ни в чем не бывало и в ус не дул. Дверь в избу открылась и в низкий проем, поклонившись притолоке, вошел тот самый одноглазый танкист.
— Принимайте технику, товарищи командиры, — не без дерзости заявил самодовольный механик, даже не скрывая ухмылки. Новожилов выскочил первый, только на улице сообразив, что надо бы вперед начальство пустить, но с другой стороны – очень уж любопытно стало.
И еще больше удивился. Перед избой, почти уперевшись в крыльцо, стоял советский тягач "Комсомолец" с советской же полковушкой на прицепе. Только выбивался из общего привычного вида здоровенный немецкий белый крест на боку.
— Ого! — выразил свои ощущения и командир похкоманды. Тоже удивился. Но тут же взял себя в руки, убрал с лица удивление и будучи явно заинтригованным, нетерпеливо сказал:
— Доквадывайте, товадищ Гдиценко!
Танкист приосанился, орлом оглядел публику – уже сбегались деревенские и вездесущие пацаны встали кругом, глядя на своего приятеля-мальчишку, высунувшегося из верхнего люка с видом скромного героя, дескать нам на броневиках с пушками ездить – раз плюнуть! Знай наших!
— Версты три отсюда, дорога заросшая, но проезжая. Мостик был из соплей и палок, ручей – переплюнуть можно, но топкий и тот берег крутой – метра полтора. На мосту застрял второй такой же, задом провалился и пушкой накрылся сверху. Немцы пытались вытащить, но не смогли. Там он так сел, что нужно с другой стороны тянуть, спереди – тогда можно выдернуть. Еще там грузовик "Ситроен" и немецкий "носач" крупповский трехосный. Два наших орудия – такие как эта 76-миллиметровка и немецкая гаубица того же калибра на "носаче". И судя по всему – все исправное. Вот снарядов нет вовсе, хотя всякого шматья в кузовах много.
— А немцы там в лесу сидят! — заявил мальчуган из люка.
— Это как в смысле? — удивился Новожилов.
— Семь гансов мороженых вкруговую у костерка. Я так полагаю, что они от наших удирали, а как тягач мост сломал и завяз – пошли за подмогой через сломанный мостик, оставив один расчет в карауле. Там костерок старый, угольки и бутылки пустые валяются, видно ночью приморозило, вот они сдуру и грелись водочкой. Так и замерзли. А с подмогой, видать, ничего не вышло, наши уже и на той стороне были. Я бензин посмотрел, почти полные баки, — соловьем заливался гордый успехом танкист.
— Стданно. И не повомави ничего? — недоверчиво спросил начальник похкоманды.
— Наверное, рассчитывали вернуться. Или может ждали, что потеплеет.
— Это к шему? — удивился Берестов.
— Бензин у немцев гонят из угля и опилок, ребята в госпитале говорили, что он замерзает, если морозец за 25 градусов. Как кисель становится с кашей. Густой. И мотор глохнет. А потеплеет – и опять нормальный. Синтетический, — хвастанул ученым словцом горелый.
Спорить с ним никто не стал. На слово поверили.
— А что там за мост? — спросил о другом сапер.
— Там, дяденька, раньше к мельнице ездили. А она потом давно сгорела. Мостик старый, гнилой уже. А та деревня, что за ним – сгорела вся тоже еще когда немец сюда еще шел, вот никто и не ходил, только мы с Петькой, — пожал свою долю славы мальчишка в кабине тягача.
— Давайте-ка съездим! — предложил Новожилов. Перспектива доставлять своих саперов на место работы мехтранспортом ему очень импонировала. А на вытягивании из всяких гиблых мест разной техники его отделение уже руку набило. Танкист одобрительно осклабился и жестом пригласил отцепить пушку. Сделали это моментом. Старлей молча кивнул и забрался на боковое сидение. Фельдшер помотал головой, дескать, нечего ему там делать. Горелый широким жестом пригласил стоящих рядом пацанов и те шустро расселись на свободных местах, но к себе в кабину постреленок никого из приятелей не пустил – барином ехал, гордился заслуженным триумфом.
Добрались и впрямь быстро. Как и рассказал одноглазый – так все и оказалось. Брошенная техника, упершаяся в ручей, имела какой-то сиротский унылый вид, даже брезентовый тент на грузовике провис печально. Новожилов попросил пацанов не отходить от тягача, потому как хотел выполнить свои обязанности – глянуть прежде – нет ли тут мин или чего подобного. Но ни беглый осмотр, ни потом более тщательный, ничего не дали. Кроме пары гранат у одного из мерзляков ничего взрывоопасного тут не было. Вот провалившийся с настилом моста тягач особого восторга не вызвал, легкомысленные ожидания мехвода сапер не поддержал. Можно выдернуть, даже нужно, но не так это просто. И надо торопиться – будет скоро половодье – притопит технику, потом черта лысого на утопленнике поедешь.
А особенно понравился грузовик саперу. И порадовало то, что даже кожу с сидений еще никто не срезал, а то видал Новожилов как моментально с бесхозной техники снимают что попало, а на обувку кожу с сидушек дерут – так вообще мигом. Деловито собрал у сидевших вокруг давно погасшего костра мертвецов карабины – почему-то пять на семерых оказалось, удивился еще почему у троих расстегнута одежка, словно им перед смертью жарко было, катнул сапогом пустую водочную бутылку и окликнул мехвода, который как раз в окружении ребят что-то объяснял, сидя в приземистом открытом автомобиле со странным капотом:
— Захватим, может, что на буксир? Пушку или вот грузовик?
— Да запросто! Ну-ка, ребятки, помогайте!
Все вместе без особого труда отцепили от грузовика вторую полковушку, прищелкнули ее к "Комсомольцу", в телегу накидали каких-то чемоданов и ранцев, что валялись в кузове грузовика с тентом и тронулись торжественной процессией обратно.
А Новожилов думал, как бы лучше втолковать местным, чтоб они не попортили сдуру эти машины.
— Странный набор. Не то батарея, не то черт пойми что, — показал понимание вопроса фельдшер, потрогавший ладошкой теплую броню тягача.
Берестов пожал плечами. Выбила война из него твердую уверенность в порядке и четкости. Финский снайпер убил образцового и звонкого красавца-лейтенанта. Теперь вместо того парня был совсем другой человек. Тот, погибший Берестов, был человеком порядка, свято верил в то, что все подчиняется уставам и правилам, все упорядочено в жизни, а этот, трижды раненый и битый жизнью твердо знал – война – это мир хаоса. На войне может быть все. И удивить чем-то нынешнего Берестова было трудно. Про себя он прикинул, что, скорее всего, была сперва батарея немецких орудий, да растрепали ее пока к Москве ехала. Вот и усилили уцелевший расчет трофеями, близкими по характеристикам. И грузовик один остался, по предвоенным расчетам знал старлей, что требуется к орудиям много всякого разного, что обозники и батарейцы таскают. Это уже мало занимало его, скорее думал о том, что нужно сдать в виде трофеев, а что – оставить себе, потому как даже один грузовик резко повышал возможности и упрощал выполнение поставленной задачи, которую начальник похкоманды твердо решил выполнить как можно лучше.
То, что бравый танкист выдал за гаубицу, было куда более любопытной штучкой – в РККА его называли 75-мм немецкое лёгкое пехотное орудие обр. 18. Легкая, приземистая пушчонка могла быть и гаубицей и мортирой тоже. Что-то помнилось старлею, что и заряжается она не как все, а словно ружье охотничье – переломка, заряд раздельный, не унитар, что позволяет грамотному расчету лупить на очень разные дистанции и по-всякому изгаляться с углами наводки. А в общем наплевать Берестову было на особенности этой штуковины. Пушки однозначно надо было сдать как трофейное имущество, а с транспортом было куда сложнее, нож острый был начальнику похкоманды даже думать о том, что надо сдать тягачи и грузовики.
Судя по выражению лица саперного сержанта – те же мысли и у того под каской клубились. А старого фельдшера и спрашивать было не нужно – он выполнением своей работы жил.
Чемоданы неожиданно оказались набиты гражданской одеждой, в основном – женской. Новой и уже ношеной. И что совсем странно – явно советской. Объяснение могло быть только одно – это наворованное и награбленное. То, что германцы грабили население беспощадно и в строгом соответствии с приказами – попали письменные свидетельства того, что их начальство ПРИКАЗАЛО подчиненным конфисковать у гражданских и военнопленных всю теплую зимнюю одежду, Берестов отлично знал, в госпитале много об этом говорили, что как и наполеоновская армия так и эта пришла для грабежа. А насмотревшись на немцев в тонюсеньких шинелках и с нахлобученными на отмороженные уши вывернутыми пилотками понятно было – с чего такие приказы официально отдавались. Голод – не тетка, а холод – не дядька!
Поневоле вспоминались слова того советского немца – танкиста по фамилии Майер – о том, что образование у немцев и впрямь просело адски. Вот рассчитать угол выстрела и заряд для этой странной пушчонки, что было для самого начальника похкоманды задачей непостижимой – это немцы могли. А понять простую вещь, что в России зимой холодно – это никак не получалось у европейцев.
Про то, каково пришлось морозной зимой тем, у кого бравые арийцы отняли ватники, тулупы и валенки – думать не хотелось.
Злая была эта зима, лютая. И без теплой одежды в плену выжить было просто невозможно. А слыхал старлей, в госпитале лежа, что пленных наших в поле окружали колючей проволокой, ни сараев, ни домов, ни жратвы. Тысячами дохли как мухи. Не слухи, нет, бежавшие чудом от смерти в плену одно и то же докладывали. И как человек военный отчетливо понимал Берестов, что это не случайность и не головотяпство – это четко выполняемый план по ликвидации ненужного, лишнего населения. В армии все делается по плану, а уж тем более в такой, как немецкая. План учитывает все до мелочей, до пары ботинок, сотни патронов или полевой кухни. Через план немцы перепрыгнуть не могут никак, он для них – как для волков красные флажки. Потому и бензин летний и отсутствие зимней одежды для начальника похкоманды было понятно – запланировали фрицы победить до зимы – и не успели. А пересмотреть план – не могут. Ферботен. Да и ресурсов, видать, нет. Так что с ликвидацией пленных наших все понятно – запланировано было выморить всех. Потому как в начале войны ясно любому – при успехе будут пленные. И чем успех больше – тем колоссальнее количество пленных. Причем кто-кто, а уж немцы это давно знают – вон после битвы при Седане одним моментом в плен сдалось кроме императора Франции Наполеона под номером три аж 82 000 здоровых французов самое малое, да еще куча раненых. А это было в прошлом веке, когда снабжать армию было сложнее, человек-то жрет что сейчас, что в прошлом веке – одинаково, а средства доставки сильно поменялись. Так что пленных у немцев бывало и раньше много и сейчас – вон поляки капитулировали все, французы, греки и прочие югославы, не считая мелкой шелупони вроде датчан разных. Их надо где-то размещать, кормить, поить и лечить впридачу. Как по подписанной конвенции и положено. Неважно – русского в плен взяли, готтентота или там англичанина. Немцы конвенцию подписали. Тех, кого взяли в плен в Европе – кормили и поили и лечили. Нашей армии тоже нанесли поражение, пленные, ясен день, появились. И не могли физически такие скрупулезные и дотошные немцы не просчитать этого, опытные они вояки. И раз не запланировано было кормить и лечить наших пленных, в отличие от тех же поляков, то вывод напрашивается сам. Значит – задача была иная, людоедская. Именно она и была запланирована изначально.
Тут он поймал себя на том, что думая на отвлеченную тему просто тянет время. Потому, что трофеи для любого командира, это одновременно и радость и печаль. И прибыток и заморочки. А уж когда речь идет о ценных трофеях – так это жуткая головная боль и масса бумаги впридачу. Все найденное надо старательно описать в акте. Да чтоб потом не оказалось, что пропало самое ценное. Это ж сколько писанины предстоит! Опись на хренадцати страницах, и подписи всех присутствовавших на каждом листе!
Тут Берестов вздохнул. Исправный транспорт на войне – дороже золота, основа всего. С пушками и винтовками как раз все проще простого, еще на Финской опыт был и как раз это было ясно и понятно, да и акт получался внятный. Но описывать каждую тряпку в чемоданах? А как быть с машинами? Только подумаешь, что отдавать надо все, так сердце кровью обливается. Чертовы мертвецы валяются раскиданными на громадной территории. Причем в одном месте – густо, а в других – жидко. Поди, собери 4500 голов. Зато на колесах и гусеницах задача упрощалась в разы. Та же сгоревшая деревня с сотнями замерзших раненых всего в пяти километрах, а туда да обратно если пеше – три часа долой. А на грузовике – пять минут, ну максимум – десять. Такие перспективы открываются! С другой стороны – тягачей в армии много не бывает, война-то не кончилась. Немецкий трехосный вездеход поначалу очень понравился, но сейчас ясно стало, что маловат. Для расчета пушки – отлично, для боя, а вот для работы – грузовик куда лучше. Тут всполошился, что попортить деревенские технику могут, отдал приказ выставить караул у техники, назначил начкара, велев отобрать надежных, но слабосильных и провести с деревенскими разъяснительную работу.
Потом, явно с запозданием, подумал о сказанном фельдшером, что ничего странного в этой "батарее" нет. У немцев по штату в мотоциклетном батальоне есть две такие легкие пушки и расчеты у них подготовлены на "отлично". Свою бабахалку они явно потеряли, а потом на нашу батарею полковушек нарвались, то ли брошенные, то ли еще как – отметин пулевых не видно, значит боя не было. И прибрали трофей, в драке и палка сгодится. Наши полковушки потяжелее вдвое с лишним, зато наводка проще и работать с ними любой обученный артиллерист может. И вообще надо первым делом ту пушку с моста вытянуть, нужны пушки на фронте как воздух.
— Знаете, Дмитрий Николаевич, кажется мне, что стоит с этими пушками и тягачами в особый отдел обратиться, — негромко сказал Алексеев.
— Посему? — удивился оторвавшийся от размышлений начальник похкоманды.
— Готовое дело. И хорошо бы тому, кто орудия с прицелами и замками бросил, помереть, потому как иначе ему солоно придется. Снаряды-то все немцы по нашим выпустили, из дареных пушек-то. И вообще – стоит с начальством и особотделом хорошие отношения поддерживать.
— И подношения сдевать, — усмехнулся старлей.
— Сухая ложка рот дерет, — согласился невозмутимо фельдшер.
Берестов кивнул. Он уже видел, что командует весьма нестандартным подразделением с массой непривычных хитростей и сложностей, которые на фронте не бывают, да и задачка тоже та еще, для турецкого башибузука скорее, а не для красного командира. Скользкая дорожка, чего уж там, легко можно шею свернуть. И потому с особистами лучше быть в хороших отношениях. Работу местного особняка старлей оценил, как оценил и то, что к командованию похкоманды претензий не возникло, а от наиболее неприятных типов теперь отряд избавлен. Подумал, что можно сделать. Из всего найденного пока самый бесполезный для работы – этот самый трехосный "носач" со смешным капотом и явно несмешной проходимостью. Поглядел на небо. Время еще есть, можно еще разок съездить, а потом на этом самом трехоснике провести рекогносцировку местности. Детишки, покатавшиеся на тягаче задирали носы перед своими сверстниками, а тот, что место указал – вообще героем вышагивал. Оно понятно – впервые в жизни на технике катались, для них это – чудо.
Распорядился, в расположении нашлась пара человек из кухонного наряда, которым поручил обиходить замерзших немцев, а с Новожиловым и механиком, взяв с собой мальчишек – потрюхали на телеге обратно к ломаному мосту.
Грузовик завелся послушно, как заинька, а вот "носач" что-то долго фыркал, пускал мощные, словно взрыв гранаты, клубы серого дыма, и никак не хотел ехать. Механик трижды употребил весь набор своих бранных слов, довольно большой, присовокупляя к матерщине упоминания проклятого дифференциала, пока наконец двигатель завели.
Обратно вернулись странной кавалькадой – первым пыхтел приземистый "носач", медленно волочивший за собой грузовик и прицепленную к грузовику пушку. Дети чирикали от восторга как воробьи – во всяком случае так слышал их радостную болтовню судорожно вцепившийся в баранку грузовика Берестов. Сидевший рядом с ним на пружинном мягком сидении мальчуган, восхищенно молчал, как и полагалось скромному герою дня. Эти километры солоно дались старлею, который, как оказалось, напрочь забыл почти все, чему научился в вождении машины. Вылез из кабины мокрый от пота, но старательно держа морду кирпичом, чтоб никто не усомнился в талантах.
— Я с ребятами поговорил, теперь они тоже будут технику охранять. Только их потом еще покатать придется, пообещал я, — сказал подошедший Новожилов.
Старлей кивнул, десяток старательных помощников для часового – самое оно. Подошел к механику, вытиравшему лапы грязной тряпкой рядом с фыркающим "носачем".
— До хоспидаля немесского доедем на нем?
Бывший танкист подумал, ответил утвердительно, но не шибко уверенно. Опять набрали детей полную корзину, хотя начальнику похкоманды это показалось не очень правильным – возить детей на поле боя, но Новожилов и механик выразительно посмотрели, и Берестов для себя решил, что детишки и так на этом самом поле, считай, и живут. Кроме того, надо было прикинуть для себя – что делать дальше, а без рекогносцировки никак.
— Карбюратор барахлит, зараза, — как-то интимно и негромко заявил мехвод. Старлей неопределенно хмыкнул, глядя по сторонам. Эта дорога была куда более разъезженной, чем ведшая к заброшенному мостику и следы немецкого отступления были видны везде – то растрепанная промокшая книжка, какие-то тряпки, ломаные ящики, перевернутый вверх колесами грузовик, выгоревший до состояния голого железа, каски, деревянные непонятные рамы, жбаны из гофрированного железа, в которых немцы таскали свои противогазы, несколько раз – на обочине и дальше – расхристанные трупы, в сапогах и босые, но поодиночке и потому для глаза собирателя черепов малоинтересные. Потом "носач" браво проскочил по странному измызганному пятну, в котором с трудом – только по подметкам сапог, угадывались контуры человеческого тела, расплющенного и раздерибаненного прошедшими по нему грузовиками и танками.
— Вот сюда поворачивай! — сказал Новожилов водителю и тот свернул с дороги, под колесами загремели как клавиши пианино бревна настила, забрызгала вода, а потом мехвод мягко остановился.
— Глушить не буду, не заведусь потом! — предупредил он командира. Начальник похкоманды кивнул, выпрыгнул из машины, благо дверок в этом агрегате не было. Огляделся. Присвистнул. На краю выгоревшей дотла деревни – только печи с трубами остались надгробными обелисками, лежали в беспорядке, вплотную друг к другу, сотни немцев. Сначала показалось – все до горизонта завалено, потом понял, что сильно ошибся, но штук двести точно будет.
— Целенькие вроде, не как тот блин на дороге – подтвердил его мысли одноглазый и сплюнул. Берестова передернуло, не видал он еще таких образов смерти, размазанных по дороге невнятным силуэтом. А был человек. Со всеми своими чаяниями, мыслями и привычками.
Мехвод усмехнулся и на вопросительный взгляд командира пожал плечами:
— Я танкист, навидался такого. Из гусениц потом задолбаешься выковыривать, а так… Уже в первый день войны аккурат такое видал.
Сказано это было спокойно, без вызова, просто констатировал человек факт.
— Кого? — спросил неожиданно для самого себя начпох.
— Командира нашего танкового полка. Нас подняли по тревоге. Когда выходили из расположения, он совершенно глупо под гусеницы попал. Была у него такая привычка – флажками махать. На выходе – пыль столбом, суматоха, рёв двигателей, мат-перемат. Кто первым командира на гусеницы намотал, хрен его знает… Прошло по нему не меньше батальона, пока чухнулись. Командовать стал адъютант старший. Первый эшелон, 150 танков, пёр на запад. Я был в середине колонны, и кто с кем по ходу воевал – не видел. Пальбу слышал и дымов много. Не химдымы, а когда машина горит. Потом карта кончилась, вышли на берег мелкой речки-переплюйки, мост взорван. По луговине рванули через речку. Первые машины проскочили, кто-то умный притормозил и танки стали садиться на брюхо. Всю луговину забили железом. Мат-перемат, одни железные бегемоты тянут из болота других. Начштаба с политруком быстро-быстро свалили в тыл. Дальше – просто, прилетела девятка "юнкерсов" и пожгла всё это стадо, а были танки с дополнительными баками и полным БК. Целый день горело и бабахало. Танкистов, кто догадался подальше отбежать и уцелел – на переформирование в Киев. Второй эшелон успел повоевать, эти в Киев приехали через три дня, потеряли с ходу треть, но и немцам колбасы нарубили.
Тут танкист наступил на горло собственной песне и спросил:
— Разрешите глянуть что тут да как? Может что интересное найду, опять же хозяйке обещал башмаки поискать, а то ей хоть босой ходи.
Берестов кивнул и сам пошел вдоль лежащего строя, аккуратно выбирая место, куда поставить ногу. Снег тут уже почти весь сошел и земля бугрилась мокрыми шинелями, кителями, торчали как ветки окостеневшие руки и ноги. Лица, словно лепленные из грязного воска маски. Заметил руку с белой повязкой поверх кителя – но не бинт, написано что-то. Присел над трупом, потянул белую ткань. "Propagandakumpanie".
Интересно. Потянул с мертвеца покрывало – тяжелую, набухшую водой шинель. Немец лежал на правом боку, башка густо замотана буро-красными бинтами, только восковой нос торчит. Не годится в коллекцию. Тут только обратил внимание на странную деревянную коробку на тонком ремешке, прижатую локтем к животу. Заинтересовался. потянул. Не пошла. Дернул как следует. Подалась на чуть-чуть. Рванул во всю мочь, отчего мертвый немец словно закряхтел, оторвавшись от мокрых носилок, на которых лежал. А в руках у старлея оказалось ранее не виданное – деревянная кобура с торчащей из нее ручкой-магазином хрен знает на сколько патронов. В придачу выдернулся странный кожаный футляр – словно танк с башенкой, но из твердой кожи и без пушечки.
Дернул за клапан, щелкнула кнопка. В футляре, вкусно пахнувшем добротной кожей, оказался, разумеется, никакой не танчик, а блеснувший полированным металлом и стеклом фотоаппарат. В руках такую сложную технику Берестов держал впервые и понял, что трофей редкий и фрица осмотреть надо повнимательнее. Второй футляр – деревянный – порадовал еще больше. Когда отщелкнул крышку-затыльник, оттуда вывалился неторопливо здоровенный пистолет – впервые такой увидел, а сразу внушает уважение – тяжелый, больше ТТ, массивнее и в рукоятке магазин такой, что за рифленые щечки накладок выступает на длину еще одной ладони. В руку сел прочно, а когда немного подумав вщелкнул рукоять в специальную рамку на узком конце деревянного футляра, ставшего сразу прикладом, увидел, что держит в руках мощный агрегат, который, небось, и очередями может лупить. Ну да, вот и метка – буквочка "А"
Раньше такое оружие он считал невозможным, видал только известный революционный маузер в таком же деревянном прикладе-кобуре, но у того автоматического огня не было. А это – даже непонятно чье. Написано "Steiеr". Слыхал про такую марку, то ли австрияки, то ли чехи. Пистолет мертвеца уютно тяжелил руку. И сразу понравился старлею до невозможности. Недавно, когда пришлось заставлять проштрафившихся халтурщиков лезть в яму с водой за брошенными туда немцами – дорого бы дал, чтобы эта вещица была при себе, а так пришлось взглядом давить подчиненных и был момент, когда уже решил – сейчас вот этот и этот кинутся и будет драка с плохим концом. Не кинулись. Повезло. Хотя когда снимали с фрицев шинели и сапоги – оказалось, что у бойцов есть весьма острые ножи, которыми они умеют пользоваться – швы пороли мигом. Перевел дух уже вечером, как ухитрился не показать волнение – черт его знает. Может еще и злость помогла – увидел, что женщине голову уроды эти отрубили, да еще и коронки эти… Взбеленился. Но все равно – трудно воину без оружия. А с таким – чувствуешь себя куда как спокойнее. Надо только разобраться – как работает система и что за патроны у этого монстра.
Проверил карманы у немца, собрал все документы, фотографии и бумажки, сдернул с шнурка кожаный футлярчик с смертным жетоном, повозившись, стянул сумку на манер нашей противогазной, в которой оказалось много всякого добра – глянул мельком – увидел бок консервной банки, размокшую бумагу. Это оставил на потом, так как заметил прижатый немцем к носилкам планшет. Покорячившись, снял и его. Блокнот, карандаши, опять бумажки, почтовые конверты, небольшие цилиндрики завернутые в фольгу.
Подошел танкист, держа в одной руке связанные шнурками башмаки, в другой – связку немецких фляжек и котелков.
— Вот, тащ старлетнант, ребятам подобрал. Там еще валяются, только в них суп замерз.
— Какой суп? — удивился Берестов.
— Гороховый, похоже. Налить – налили, а на морозе не съели. Ну, и смерзлось и пока не оттаяло. Но помыть не вопрос.
— Угу, — согласился начпох и, немного подумав, спросил:
Поделиться книгой: