Строители

— Будем кончать, Виктор Константинович, — сказала нормировщица Нина. — Мне в кино, — добавила она. — Фу, накурили как, дышать нечем.

Это было моим поражением. Хорошо еще, что я нашел в себе силы криво улыбнуться и сказать:

— Да, уже поздно. Подумайте, товарищи, обсудим в следующий раз… Все!

Но я не один думал о судьбе нашего управления. Когда я вышел во двор, на скамейке сидел наш партийный секретарь.

— Идите сюда, Виктор Константинович. Отдохните, — насмешливо сказал он. И вдруг отбросил далеко папиросу, повернулся ко мне и резко, с досадой добавил: — Эх, зелены вы еще…

Я виновато молчал.

— Ну ладно. — Луганкин закурил новую папиросу. — Соков начинает дожимать твою систему с заработной платы. Побывай у него и не забудь о Гнате.

Весь день я спешу. В метро я бегу вниз по эскалатору, задевая людей, портфели, чемоданы, подскакиваю к вагону и стараюсь проскочить в узкую щель закрывающихся дверей.

Иногда это заканчивается благополучно, но часто двери хватают меня в клещи и не выпускают. Тогда кто-нибудь из пассажиров старается оттянуть дверь, а дежурная, ругаясь, запихивает меня внутрь вагона.

К автобусу я тоже бегу. Почему-то я всегда добегаю, когда водитель уже закрыл двери. Я стучу по красному блестящему боку машины, делаю умоляющее лицо. Почти всегда заветная дверь открывается, и я забираюсь в автобус, мысленно прославляя московских водителей.

Я бегу к троллейбусам, трамваям, вверх и вниз по переходам. За день нужно побывать на нескольких строительных площадках, на заводе, в проектной мастерской. И все это зачастую в разных концах Москвы.

Порой в моей голове мелькает кощунственная мысль: почему так много говорят о производительности труда рабочих и совершенно не думают о полноценном использовании рабочего времени начальников, главных инженеров — всех тех, кого называют руководством? Наоборот, как будто специально делается все, чтобы их время использовалось похуже.

Кто-то бездумно решил забрать у строительных управлений легковые машины и, наверное, гордится достигнутой экономией. Зато теперь инженеры треть своего времени проводят в переездах, опаздывают, многого недоделывают.

Ежегодно сокращается так называемый административный персонал, и вот создан этакий гибрид — секретарь-машинистка-делопроизводитель, все в одном лице, о стенографистке и думать запрещено. Скрипят перьями инженеры, тратятся драгоценные часы на писание разных бумаг.

Хочется обратиться к тем, кто вводит подобные сокращения: полноте, товарищи. Тут нет никакой экономии, а один вред, да еще в государственном масштабе.

Сегодня уже к семи тридцати я приехал на площадку к Сокову. Не знаю, почему считается, что природа существует только за городом, правда, на улицах деревьев маловато, но, право, как хорошо московское летнее утро.

Вот на стройку начинают приходить рабочие, сначала поодиночке, потом к раздевалке спешат целые группы; крановщица в синем комбинезоне, поправляя на ходу локоны, взбирается по вертикальной лесенке в кабину башенного крана; захлебываясь, затарахтел бульдозер; во двор влетает тяжелая машина, из нее выскакивает коренастый водитель и сразу начинает кричать: «Долго я тут буду стоять?»; в прорабской, захлебываясь, зазвонили телефоны. Начался новый день!

Здравствуй, новый строительный день!

Ты будешь, наверное, трудным, как всегда. Но когда ты закончишься, дома обязательно станут выше.

В маленьком окошке прорабской показалось испуганное лицо Сокова и сразу исчезло. Когда я вошел, он стоял у полки и озабоченно рылся в чертежах.

За столом, недовольно хмуря брови, сидела нормировщица Нина. Увидев меня, она еще больше нахмурилась.

— Ну, как у вас тут? — бодро спросил я, предчувствуя грозу.

— Посмотрите, Виктор Константинович, сколько нарядов выписал Соков за один день. — Нина протянула мне кипу бумажек. — Ерунда какая-то, вот посмотрите: плотнику Фадееву, чтобы поставить ограждение, нужно работать всего два часа. А ему выдается аккордный наряд. Это на два часа! — Нина с негодованием посмотрела на меня, как будто я выписал эти наряды.

Я повернулся к Сокову.

— Действительно, для чего это?

В это время зазвонил телефон, и Соков с облегчением схватил трубку. Однако как ни старался прораб растянуть разговор, он все же закончился.

Так и не ответив мне, Соков взял со стола пачку нарядов и по привычке начал машинально перебирать их.

— Николай Семенович! — от негодования лицо Нины стало пунцовым. — Да это же не чертежи.

Соков очнулся и тихо сказал:

— Мы тут с Петром Федоровичем Луганкиным… То есть я… решили: чтобы «дожать», как вы выразились, аккордную оплату, нужно выписывать наряды на все работы… любые работы… — Он снова замолчал, потом виновато добавил: — Конечно, Нине Сергеевне много забот. Но без этого, Луганкин говорит… то есть я говорю, без этого нет системы.

Соков положил наряды на краешек стола, подальше от восемнадцатилетней Нины Сергеевны, и со смесью опаски и надежды посмотрел на меня.

Значит, тут побывал Петр Федорович Луганкин, я начал кое-что понимать.

— Пойдемте, Николай Семенович, — сказал я Сокову. — Посмотрим, как все это выглядит на стройке.

Мы вышли. Как я ни заставлял Сокова идти рядом, он все время держался «уступом влево».

У компрессора, похожего на большой металлический сундук (конструкторы почему-то всегда забывают о внешнем виде машин), нас окликнул Гнат, первый лодырь и грубиян в нашем управлении.

Кто только не брался за него. Прораб Быков подходил к нему с лаской. Из больших черных глаз Быкова лилась на Гната гипнотическая волна нежности. Но Гнат не обращал на него внимания. С начала рабочего дня он еще кое-что делал, но после обеда засыпал на куче песка у растворного узла. Будил его бульдозер, который в три часа приходил и таскал песок. Гнат обижался и всем говорил, что бульдозеристы — хамы.

Прораб Анатолий был к нему строг. «Я ему не размазня Быков, я его быстро скручу», — грозился Анатолий. Гната определили в комплексную бригаду, установили ему строгий регламент работы.

На этой площадке песка не было, но Гнат дремал, облокотившись на подоконник.

— Слушай, лодырь, — как-то не выдержал Анатолий, — не пойдешь ли ты, знаешь куда…

— В отдел кадров? — сквозь дремоту спросил Гнат.

— Вот, вот, это я и думал, — обрадовался прораб.

Наконец его вызвал к себе начальник управления Шалыгин, а минут через десять секретарша вела Гната ко мне, передав приказ Шалыгина заняться его воспитанием.

Гнат — молодой широкоплечий парень со светлым ежиком волос — развалился в кресле и пренебрежительно сказал:

— Тронутый наш начальничек, что ли? Я требую, чтобы мне создали условия, а он смотрит на меня и молчит… Так ты что, агитировать меня будешь?

Я действительно попробовал агитировать, призвав на помощь и книги, и фильмы, и весь свой жизненный опыт.

Мне казалось, что я говорил убедительно о человеческом достоинстве, о любви к профессии, о коллективе.

Гнат слушал меня не перебивая, а когда я закончил, лениво поднялся:

— Интересно, инженер, говоришь. Я бы рад послушать еще, да вот уже рабочее время кончилось. Если хочешь, вызови с утречка завтра…

Я опешил, не зная, что ответить. Гнат усмехнулся и, уходя, приветственно поднял руку:

— Адью, инженер.

Но что это с ним случилось сегодня?

— Видишь, инженер, вкалываю. А почему? Думаешь, твоя беседа повлияла? Как бы не так. Николай Семенович нарядик аккордный выписал. Вчера десятку заработал, — он похлопал меня по плечу. — Соображаешь, инженер, невыгодно прохлаждаться… Чего молчишь? Опять недоволен?

Я думал: сколько было разговоров о простоях компрессора, сколько увещеваний — и все впустую. А вот сейчас лентяй Гнат «вкалывает».

— Нет, Гнат, я доволен, я рад за тебя.

Только миг его лицо отразило растерянность. Он нагнулся к молотку и включил его. Молоток затарахтел, подпрыгивая от нетерпения.

Пройдет много времени, будут и разочарования, пока портрет Гната, лучшего ударника, вывесят на Доске почета района, но это утро было началом и крепко запомнилось мне.

— Эх, инженер, — закричал он, — как бы мне так ходить, как ты, и благодарить ишаков… а? — Он легко поднял одной рукой отбойный молоток. — А скажи, при коммунизме тоже будет эта трясучка? Ух, всю душу вытрясла!

— Ладно, чего зря болтаешь, — вдруг строго сказал Соков.

Это было странно, но больше всего меня удивило поведение Гната. На другого прораба посыпался бы град слов-ударов, а тут Гнат вытянулся, шутливо приложил руку к голове:

— Есть, Николай Семенович! — Потом опять покровительственно обратился ко мне: — Адью, инженер, приятно с тобой поговорить, да, видишь, нет времени.

Он подмигнул своему напарнику, черноволосому крепышу, который даже рот открыл от восхищения, наблюдая, как Гнат ведет дипломатические переговоры с начальством.

Еще через полчаса я установил, что аккордные наряды были у всех рабочих: у бригады Степана Гуреева, у звена арматурщиков, у отдельных рабочих.

Когда я уже собрался уходить, ко мне подошел плотник Фадеев, худой высокий старик. Время уже побелило его волосы и клинообразную бородку, но Фадеев назло ему упорно не шел на пенсию.

— Виктор Константинович, — сказал он хмуро, протягивая мне наряды, — зачем прораб сует мне эти бумажки? Всю жизнь работал, а в конце месяца выводили зарплату. Чего хочет от меня Николай Семенович? Не пойму.

— Это так нужно? — повернулся я к Сокову.

— Да, если аккордный наряд хорош, то он хорош для всех и для Николая Пантелеймоновича…

— Ну смотри, Николай Семенович, — хмурое лицо Фадеева вдруг разгладилось. — Беру твои наряды, но смотри… — Он вдруг тонко рассмеялся. — Разорю.

Так у нас партийным секретарем Луганкиным и прорабом Соковым был открыт первый закон: «Внедряя систему, не делай исключений».

Вполне возможно, что где-то этот закон уже давно известен, или, наоборот, в каком-то научном труде он полностью отрицается. Мы не претендуем на первооткрытие и не навязываем его другим, мы открыли этот закон для себя.

На очередной оперативке я коротко рассказал об опыте Сокова и потребовал (это слово я, кажется, употребляю впервые), чтобы все прорабы приняли к исполнению соковский закон.

— А может быть, не так строго? — иронически протянул прораб Анатолий.

— Срок три дня, — твердо сказал я.

Большинство промолчало: мол, начальство придумает и забудет. Только Кочергин, пряча усмешку в узких щелках глаз, прикидываясь простачком, почтительно спросил:

— Понимаю, Виктор Константинович, для нашего управления и для рабочих польза от аккорда ясна. А скажите, какая мне, прорабу Кочергину, будет от этого польза? Что-то не пойму.

Все рассмеялись, нигде на совещаниях не принято задавать такие вопросы. Позже я вспомнил замечание Кочергина. В самом деле, какая польза от этого прорабу?

Целых три дня я благодушествовал и был с собой чуть ли не на «вы». Мне казалось, что дальше все пойдет как по маслу. Однако, проехав на четвертый день по площадкам, я убедился, что никто и не думал следовать примеру Сокова.

Я обозлился и долго отчитывал прораба Кочергина. Сначала он улыбнулся в ответ на мои наскоки, но потом тоже рассердился, отбросил напускную почтительность и резко сказал:

— Ладно, вы хотите, чтобы я всех рабочих перевел на аккордно-премиальную оплату? Переведу. Только вот что: за фонд зарплаты не отвечаю.

— А при чем тут фонд зарплаты? — озадаченно спросил я.

Кочергин вынул из кармана пиджака пачку папирос.

— Курите?.. Ах, нет, — он не спеша закурил, спокойно оглядел меня. — Вот сейчас вы перевели ко мне много людей, а я выполняю только подготовительные работы. Вы это знаете. Заработки будут большие, а стоимость выполненных работ малая. Ясно? Ведь фонд зарплаты вы планируете мне в процентах к выполнению.

Я молчал.

— Вот видите, — сказал он. — Сразу пасуете. Выходит, грош цена этому соковскому закону.

Деваться мне было некуда.

— Хорошо, за фонд зарплаты вы не отвечаете, но смотрите, все наряды проверю лично.

Он усмехнулся:

— Это ясно.

Когда мы прощались, он задержал мою руку и многозначительно сказал:

— Придется за нарядами сидеть вечером… А мой сосед Викторов, прораб из другого СУ, вон, видите, его дом, будет уходить вовремя. Зарплата у нас одинаковая.

Я опустил глаза, а он снисходительно улыбнулся. Мы оба хорошо знали, что, хотя я носил звание «главного» и мне ежегодно доверяли пять миллионов рублей, я ни одного рубля не мог истратить на поощрение служащих, что бы от этого ни зависело.

Скрепя сердце прорабы взялись за бумагу. Многострадальное это слово «бумага», сколько ему, бедному, пришлось испытать насмешек. Поколения фельетонистов оттачивали свои перья, «выводя на чистую воду» всяких бумажных руководителей.

Но пора поднять голос в защиту бумаги умной и деловой. Наряды, подробная заявка на материалы, график, план — все эти бумаги очень нужны.

Я видел, как помрачнели лица наших лихих витязей-прорабов, когда их оторвали от телефонов, от перебранки с водителями и снабженцами и заставили (о ужас!) думать, считать и писать — то есть заниматься «бумажным» делом.

Артачился только один прораб Анатолий, и то по привычке.

— Хватит, — шумел он. — Выписала Нина аккордный наряд бригаде Королькова, чего вы еще хотите?

Мы стояли на девятом этаже институтского корпуса, на горе. Далеко вперед на десятки километров просматривался город. По привычке я считаю башенные краны. Кажется, что они работают без людей. Но нет, это время еще не пришло: у каждого крана был свой непокорный прораб, своя бригада и своя крановая судьба.

Один кран работает, другой часами стоит, печально задрав к небу стрелу. Но даже краны, которые хорошо работают, обязательно простаивают.