Помоги проекту - поделись книгой:
Но мы все ходим вокруг да около. Довольно с нас общих мест и отступлений, перейдем прямо к истории «Треугольной шляпы».
Глава III
Do ut des
Итак, в те времена близ городка*** стояла славная мельница, ныне не существующая; расположена она была примерно в четверти мили от селения, между живописным холмом, поросшим вишнями и черешнями, и плодоноснейшим огородом, служившим берегом (а порой и руслом) одноименной прихотливой и коварной речки.
С некоторых пор мельница эта по многим и различным причинам стала излюбленным местом прогулок и отдыха для наиболее примечательных обитателей названного городка… Прежде всего, к ней вела проезжая дорога, по которой можно было проехать легче, чем по другим тамошним дорогам. Во-вторых, перед мельницей находилась просторная виноградная беседка, мощенная камнем, которая благодаря то разраставшемуся, то опадавшему лиственному покрову летом давала благодатную тень, а зимой открывалась ласковым лучам солнца. В-третьих, сам мельник был человек весьма обходительный, очень неглупый, сметливый и, как говорится, располагающий к себе, он умел угодить важным особам, которые частенько оказывали ему честь своими вечерними визитами, он угощал их… смотря по сезону, то зелеными бобами, то черешнями и вишнями, то свежим салатом (особенно вкусным со сдобными хлебцами, которые заблаговременно присылали их милости), то дынями, то гроздьями винограда с тех самых лоз, что служили гостям надежной сенью, то жареной кукурузой, если дело было зимой, каштанами, миндалем, орехами, а иногда, в холодные вечера, и стаканчиком вина (уже не в саду, а в доме у камелька); на пасху обычно подавались еще оладьи, пирожные, крендель, а то и кусок альпухарского окорока.
— Что же, мельник был такой богатый или его гости были такие бесцеремонные? — спросите вы меня.
Нет, ни то ни другое. У мельника был некоторый достаток, и только, а его посетители являли собой воплощение скромности и щепетильности. Но в те времена, когда приходилось выплачивать свыше пятидесяти всевозможных церковных и государственных налогов, такой сметливый крестьянин, как наш мельник, мало чем рисковал, заручившись расположением рехидоров{12}, каноников, монахов, писцов и других важных лиц! Вот почему поговаривали, что дядюшка Лукас (так звали мельника), всем угождая, ежегодно сберегал изрядную сумму.
«Ваша милость, не отдадите ли мне старую дверь от снесенного вами дома?» — говорил он одному. «Прикажите, ваше благородие, — говорил он другому, — скостить с меня подушный налог». «Ваше преподобие, можно мне набрать в монастырском саду листьев для моих шелковичных червей?», «Ваше преосвященство, не позволите ли мне привезти дровец из вашего леса?», «Ваше высокопреподобие, не черкнете ли записочку? Мне страх как нужно строевого леса получить», «Уж будьте так добры, ваша милость, составьте мне бесплатно деловую бумагу», «В этом году мне не под силу внести арендную плату», «Эх, кабы суд решил в мою пользу!», «Нынче я одному человеку надавал оплеух, однако я так полагаю, что сидеть в тюрьме будет он, а не я, потому как он меня из себя вывел», «Не лишняя ли у вашей милости эта вещица?», «Нельзя ли у вас разжиться…», «Вы мне не дадите на один денек вашего мула?», «У вас не занята будет завтра утром повозка?», «Можно послать за вашим ослом?».
На все эти ежечасные просьбы неизменно следовал великодушный и бескорыстный ответ: «Сделайте одолжение».
Теперь вам должно быть ясно, что дядюшке Лукасу отнюдь не грозило разорение.
Глава IV
Жена
Было еще одно и, пожалуй, наиболее важное обстоятельство, побуждавшее городскую знать сходиться по вечерам на мельнице дядюшки Лукаса. Дело в том, что как духовные, так и светские лица, начиная с самого сеньора епископа и самого сеньора коррехидора, могли сколько душе угодно любоваться на мельнице одним из самых прелестных, изящных и очаровательных созданий, когда-либо исходивших из рук творца, которого, кстати сказать, Ховельянос и вся наша школа «офранцуженных»{13} именовали тогда «верховным существом»…
Создание это звали… сенья{14} Фраскита.
Спешу уведомить читателей, что сенья Фраскита, законпая супруга дядюшки Лукаса, была женщиной, достойнейшей во всех отношениях, а потому ее и почитали все именитые посетители мельницы. Более того: никто из них не осмеливался смотреть на нее влюбленными глазами или же с какими-либо нечистыми помыслами. Ею любовались, и только, при случае оказывали ей знаки внимания (надо полагать, в присутствии мужа) как монахи, так и кабальеро, как священнослужители, так и светские должностные лица, но не больше, чем положено оказывать их чуду красоты, делающему честь всевышнему или самому демону шаловливости и кокетства, настраивавшему на невинно игривый лад даже самые меланхолические натуры. «Экое красивое создание!» — обычно говаривал добродетельнейший прелат. «Настоящая эллинская статуя», — замечал ученый адвокат, почетный член Академии истории. «Да это подлинное изображение Евы!» — восклицал настоятель францисканского монастыря. «Славная бабенка!» — восхищался вояка-полковник. «Змея, сирена, демон!» — добавлял коррехидор. «Но она женщина честная, ангел, сущий младенец, невинное дитя», — заключали все, когда, наевшись до отвала винограду и орехов, возвращались к опостылевшим своим однообразием домашним очагам.
«Треугольная шляпа»
Невинному младенцу, то есть сенье Фраските, было, однако, уже под тридцать. Она была высока ростом и обладала весьма плотным сложением; пожалуй, ее даже портила полнота, не соответствовавшая ее горделивой осанке. Она походила на колоссальную Ниобею{15}, правда, бездетную, на женщину-геркулеса, на римскую матрону, вроде тех, что еще и по сей день можно встретить в Трастевере{16}. Но больше всего поражала в ней подвижность, легкость, живость, изящество ее мощной фигуры. Чтобы походить на античную статую, как то утверждал почтенный академик, ей недоставало монументального величия. Она гнулась, как тростинка, вертелась, как флюгер, кружилась в танце, как юла. Лицо ее было еще более подвижно и потому еще менее скульптурно. Особенно оживляли его пять прелестных ямочек: две на одной щеке, одна на другой, еще одна, совсем маленькая, в левом уголке ее смеющихся губ, и, наконец, последняя, самая большая ямочка помещалась посередине ее округлого подбородка. Прибавьте к этому плутоватую улыбку, лукавое подмигивание и самые разнообразные повороты головки, так оживлявшие ее речь, и вы получите правильное представление об этом личике, полном обаяния и красоты, пышущем здоровьем и весельем.
Ни сенья Фраскита, ни дядюшка Лукас не были андалузцами: она была наваррка, он — мурсиец. Пятнадцати лет Лукас попал в город*** в качестве полупажа, полуслуги местного епископа, предшественника нынешнего. Хозяин готовил Лукаса к духовному званию и, должно быть, с этой именно целью, не желая оставлять его без дохода, необходимого для получения сана, завещал ему мельницу. Но Лукас, который ко времени кончины его преосвященства находился еще только в послушниках, в тот же день и час повесил на гвоздь свое монашеское одеяние и поступил в солдаты, ибо его больше тянуло повидать свет и поискать приключений, нежели служить в церкви или молоть зерно. В 1793 году он проделал кампанию в Западных Пиренеях{17} в качестве ординарца доблестного генерала дона Вентуры Каро. Он участвовал в штурме Кастильо Пиньон, затем долгое время служил в северных провинциях и, наконец, вышел вчистую.
В Эстелье он познакомился с сеньей Фраскитой, которую звали тогда просто Фраскита. Он полюбил ее, женился на ней и увез в Андалузию, на свою мельницу, которой и суждено было стать свидетельницей их мирной и счастливой жизни в этой юдоли смеха и слез.
Сенья Фраскита, переселившись из родной Наварры в какое-то захолустье, не пожелала перенять ни одного из андалузских обычаев и сильно отличалась от местных жительниц. Ее наряды были проще, свободнее и изящнее, чем у них; она чаще мылась и не мешала солнцу и воздуху ласкать ее обнаженные руки и шею. Она одевалась почти по-господски, почти как на картинах Гойи{18}, почти как королева Мария-Луиза, хотя юбка у нее была шириной не в полшага, а в целый шаг, и притом очень короткая, открывавшая ее маленькие и стройные ножки; ворот она носила круглый и открытый, по мадридской моде, а в Мадриде она прожила со своим Лукасом два месяца, проездом из Наварры в Андалузию; волосы у нее были собраны в высокую прическу, что еще больше подчеркивало прелесть ее шеи и головки; серьги с подвесками украшали маленькие ушки, а на тонких пальцах ее загрубевших, но чистых рук сверкало множество перстней. Наконец, голос сеньи Фраскиты обладал всеми тонами богатого и мелодичного инструмента, а ее веселый и серебристый смех напоминал благовест в пасхальную ночь.
Набросаем теперь портрет дядюшки Лукаса.
Глава V
Муж
Дядюшка Лукас был на редкость уродлив. Таким он был всегда, а тем более теперь, когда возраст его приближался к сорока годам. И все же столь приятных и симпатичных людей на свете бывает немного. Покойный епископ, пораженный живостью, смекалкой и остроумием Лукаса, упросил родителей юноши, — а родители его были пастыри, но только не душ человеческих, а самых настоящих овец, — отдать Лукаса ему на воспитание. Не успел скончаться его преосвященство, как юноша поспешил сменить семинарию на казарму. Генерал Каро особо отличил Лукаса, приблизил его к себе, сделал его своим доверенным слугой в походах. По окончании военной службы дядюшка Лукас столь же легко овладел сердцем Фраскиты, как в свое время завоевал благосклонность генерала и прелата. Наваррка, вступавшая тогда в свою двадцатую весну и являвшаяся предметом воздыханий всех юношей Эстельи (а некоторые из них были довольно богаты), не смогла устоять перед искрящимся остроумием, забавными шутками, веселыми подмигиваниями этой влюбленной обезьяны, перед его насмешливой улыбкой, полной лукавства и в то же время нежности, перед этим отважным, красноречивым, рассудительным, влюбленным, мужественным и обольстительным мурсийцем, который сумел вскружить голову не только своей желанной, но и ее родителям.
Как во времена ухаживания, так и в годы, о которых мы повествуем, Лукас был маленького роста (по крайней мере, таким он казался рядом со своей благоверной), немного сутулый, очень смуглый, безбородый, носатый, лопоухий и рябой. Зато рот у него был правильный, а зубы безукоризненные. Можно сказать, что только наружность этого человека была грубая и уродливая, но стоило проникнуть к нему хоть чуточку вглубь, как раскрывались его совершенства, и эти совершенства начинались с зубов. Затем шел голос, гибкий, выразительный и приятный; временами в нем слышались решительные и властные нотки, временами же сладкие и медоточивые, когда нужно было о чем-либо просить. Далее — его речи, а говорил он всегда к месту, умно, находчиво, убедительно… И, наконец, дядюшка Лукас отличался доблестью, честностью, верностью, здравым смыслом, любознательностью, многое чувствовал инстинктивно, многое знал по опыту, невежд глубоко презирал, к какому бы общественному слою они ни принадлежали, и был наделен даром иронии, шутки, сарказма, что в глазах почтенного академика делало его похожим на неотесанного дона Франсиско де Кеведо{19}.
Таковы были внутренний мир и наружность дядюшки Лукаса.
Глава VI
Таланты супружеской четы
Итак, сенья Фраскита без памяти любила дядюшку Лукаса и, видя, как он обожает ее, почитала себя счастливейшей из женщин.
Насколько мы знаем, детей у них никогда не было, и оба они всецело посвятили себя трогательнейшим заботам друг о друге, но их взаимные нежности и ласки никого не раздражали, — они не носили сентиментального, приторного характера, как это почти всегда бывает у бездетных супругов. Напротив, их отношения отличались простодушием, жизнерадостностью, шаловливостью и доверчивостью. Такие отношения бывают у детей, которые вместе играют и забавляются, которые любят друг друга всей душой, но никогда об этом не говорят и даже сами не отдают себе в этом отчета.
Кажется, не было еще на свете мельника, который был бы лучше причесан, одет, накормлен и окружен большим домашним уютом, чем дядюшка Лукас. Кажется, не было еще на свете ни мельничихи, ни даже королевы, которая была бы предметом такого внимания, нежности и предупредительности, как сенья Фраскита! Наконец, не было еще мельницы, где бы вы могли найти столько необходимых, приятных, забавных, полезных и даже совершенно бесполезных вещей, как на той, что послужит местом действия почти всей нашей истории!
Этому способствовало главным образом то, что сенья Фраскита, красивая, работящая, сильная и здоровая наваррка, любила и умела готовить, шить, вышивать, подметать, варить варенье, стирать, гладить, белить, начищать медную посуду, месить тесто, ткать, вязать, петь, плясать, бренчать на гитаре, щелкать кастаньетами, играть в биску и в тутэ{20}, — словом, всего не перечтешь.
В не меньшей степени этому способствовало и то обстоятельство, что дядюшка Лукас любил и умел молоть зерно, работать в поле, охотиться, ловить рыбу, плотничать; он исполнял обязанности кузнеца и каменотеса, помогал супруге во всяких домашних поделках, умел читать, писать, считать и т. д. и т. п. Вдобавок судьба наделила его еще и другими необыкновенными талантами…
Так, например, дядюшка Лукас обожал цветы (не меньше, чем его супруга), и притом был он настолько искусным и трудолюбивым садоводом, что путем разных скрещиваний умудрялся выводить новые сорта цветов. Были у него и врожденные способности инженера-строителя. Доказал он это постройкой плотины, лотка и сифона, утроивших количество воды на мельнице. Он научил свою собаку плясать, приручил змею и выучил попугая выкрикивать время по солнечным часам, которые самолично соорудил на стене. В конце концов попугай научился с абсолютной точностью объявлять время даже ночью и в пасмурные дни.
Наконец, при мельнице были огород и сад, где произрастали всевозможные овощи и фрукты, пруд, обрамленный жасминовыми кустами, где в летнюю пору купались дядюшка Лукас и сенья Фраскита, небольшая теплица для тропических растений, колодец, две ослицы, на которых супружеская чета ездила в город или в окрестные селения; курятник, голубятня, птичник, живорыбный садок, рассадник для шелковичных червей, ульи, куда пчелы сносили нектар, собранный ими с кустов жасмина, давильня и винный погреб (и то и другое миниатюрных размеров); крохотная пекарня, ткацкий станок, домашняя кузница, столярная мастерская и т. д. и т. п. Все это умещалось в доме из восьми комнат и на двух фанегах земли{21} и оценивалось в десять тысяч реалов.
Глава VII
Основы счастья
Поистине мельник и мельничиха без памяти любили друг друга, и даже можно было подумать, что она любила его больше, чем он ее, хотя он был настолько же некрасив, насколько она прекрасна. Говорю я это к тому, что сенья Фраскита часто ревновала дядюшку Лукаса и требовала у него отчета, когда он, поехав за зерном, задерживался в городе или в соседних селах. А дядюшка Лукас не без удовольствия смотрел на то, каким успехом пользовалась сенья Фраскита у сеньоров, посещавших мельницу: он гордился и радовался, что всем она нравится так же, как и ему. Хотя он отлично понимал, что иные в глубине души завидуют ему, питают к Фраските вполне земные чувства и даже охотно отдали бы все, что угодно, лишь бы она была менее верной супругой, — все же он без всякой опаски оставлял ее одну по целым дням и никогда не спрашивал, что она делала и кто был в его отсутствие…
Конечно, это не означает, что любовь дядюшки Лукаса была не так сильна, как любовь сеньи Фраскиты. Просто он больше верил в ее добродетель, чем она в его верность; он был проницательнее и знал, как сильно он любим женой и с каким достоинством она себя держит. А главное, это означает, что дядюшка Лукас был, подобно шекспировским героям, настоящим мужчиной, человеком немногих, но цельных чувств, чуждым сомнений, человеком, который или верит, или умирает, любит или убивает и не знает постепенных переходов от высшего счастья к полной его утрате.
Словом, это был мурсийский Отелло в альпаргатах{22} и суконной шапочке, — таким он предстает в первом акте пьесы, конец которой может быть и трагическим…
Но к чему, скажет читатель, эти мрачные нотки в такой веселой песенке? К чему эти зловещие зарницы в таком ясном небе? К чему эти мелодраматические штрихи в жанровой картинке?
Сейчас вы об этом узнаете.
Глава VIII
Человек в треугольной шляпе
Стоял октябрь. Было два часа пополудни.
Соборный колокол призывал к вечерне. Это означало, что все значительные лица в городе уже отобедали.
Духовные особы направлялись к алтарям, а люди светские, в особенности те, кто по долгу службы (как, например, представители власти) трудился все утро, шли к своим альковам — вздремнуть после обеда.
Вот почему было весьма странно, что в такой неурочный час, не подходящий для прогулки по причине сильнейшей жары, высокородный сеньор коррехидор собственной персоной, в сопровождении одного лишь альгвасила{23}, вышел из города. А что это был именно он — сомнению не подлежало, ибо спутать его с кем-нибудь ни днем, ни ночью было положительно невозможно как из-за необъятных размеров его треугольной шляпы и великолепия его ярко-красного плаща, так и из-за характернейших особенностей его не совсем обычного внешнего облика…
К слову сказать, еще не мало здравствует людей, которые с полным знанием дела могли бы порассказать о ярко-красном плаще и треугольной шляпе. Я сам, как и все родившиеся в этом городе в последние годы царствования дона Фердинанда VII{24}, прекрасно помню эти одряхлевшие знаки власти, — они висели на гвозде, служившем единственным украшением голой стены в полуразрушенной башне дома его превосходительства (каковая предназначалась в мое время для детских забав внуков коррехидора); красный плащ и висевшая поверх него черная шляпа казались призраком абсолютизма, погребальным покровом коррехидора, запоздалой карикатурой на его власть, вроде тех, что углем и суриком чертились на стенах пылкими юнцами-конституционалистами 1837 года, какими мы тогда были, собираясь в этой башне. Они казались, наконец, просто-напросто огородным пугалом, между тем как в свое время были пугалом для людей. А ныне они вселяют в меня страх, ибо я способствовал их осмеянию, когда в дни карнавала этот плащ и эту шляпу таскали по нашему историческому городу на длинном шесте или когда они служили нарядом для скомороха, потешавшего публику своими шутками… Бедный принцип власти! Вот во что мы тебя превратили, а теперь сами к тебе взываем!
Что же касается упомянутого нами не совсем обычного внешнего облика сеньора коррехидора, то, как говорят, был он сутуловат… во всяком случае, больше, чем дядюшка Лукас… почти горбат, роста ниже среднего; тщедушный, болезненный, ноги у него были изогнуты наподобие арки, походка sui generis[4] (то есть он покачивался с боку на бок и взад и вперед), походка, о которой может дать понятие лишь нелепое выражение — «хромать на обе ноги». Зато, гласит предание, лицо его с большими темными глазами, в которых сверкали гнев, властолюбие и сладострастие, было правильно, хотя и сильно сморщено по причине полного отсутствия как передних, так и коренных зубов, и имело тот зеленовато-смуглый цвет, который отличает почти всех кастильцев. Тонкие и подвижные черты его лица отнюдь не свидетельствовали о высоких душевных качествах коррехидора, но, как раз наоборот, изобличали хитрость и злобное коварство; а выражение некоего самодовольства, в котором аристократизм сочетался с распутством, говорило о том, что человек этот в далекой юности пользовался большим успехом у женщин, несмотря на кривые ноги и горб.
Дон Эухенио де Суньига-и-Понсе де Леон (так звали его превосходительство) родился в Мадриде в знатной семье. Лет ему было около пятидесяти пяти, из коих четыре года он провел на посту коррехидора того самого города, о котором идет речь, и где он вскоре по прибытии женился на знатнейшей местной сеньоре, о которой мы скажем в свое время.
Чулки дона Эухенио — единственная часть его туалета, за исключением башмаков, которую не скрывал широчайший яркокрасный плащ, — были белого цвета, а башмаки — черные, с золотыми пряжками. Однако в открытом поле ему стало так жарко, что он скинул плащ, и под ним оказались пышное батистовое жабо, саржевый камзол цвета горлицы с вышитыми гладью зелеными веточками, короткие черные шелковые штаны; огромный казакин из той же материи, что и камзол, короткая шпага с богатой рукояткой, жезл с кисточками и пара превосходных замшевых перчаток соломенного цвета, которые обычно никогда не надевались и служили лишь неким символом высокого положения.
Альгвасила, следовавшего на расстоянии двадцати шагов от коррехидора, звали Гардуньей{25}, и он вполне оправдывал свое имя. Худой, юркий, с рыскающими глазками, мелкими отталкивающими чертами, с длинной шеей и руками, как плети, — он одновременно походил на ищейку, вынюхивающую преступников, на веревку, которою связывают этих преступников, и на сооружение для их казни.
Тот коррехидор, который впервые обратил на него внимание, сказал, не задумываясь: «Из тебя выйдет настоящий альгвасил…», и он состоял альгвасилом уже при четырех коррехидорах.
Гардунье было сорок восемь лет; он носил треуголку, правда, меньших размеров, чем его хозяин (ибо, повторяем, шляпа коррехидора была несравненной), черный плащ, черные чулки, — вообще он был во всем черном; жезл без кисточек, а вместо шпаги — нечто вроде вертела.
Это черное пугало казалось тенью своего пестро разодетого хозяина.
Глава IX
Но-о, серая!
Где бы ни проходили коррехидор и его прихвостень, крестьяне бросали работу и кланялись до земли, — правда, больше от страха, нежели из уважения, а затем переговаривались вполголоса:
— Раненько собрался нынче сеньор коррехидор к сенье Фраските!
— Раненько… И один! — добавляли другие, привыкшие видеть его во время подобных прогулок в чьем-либо обществе.
— Послушай-ка, Мануэль: чего это нынче сеньор коррехидор один идет к наваррке? — обратилась крестьянка к мужу, который вез ее на крупе своей ослицы.
И с этими словами она многозначительно ткнула его в бок.
— Не болтай пустого, Хосефа! — заметил добряк крестьянин. — Сенья Фраскита не из таких, не может она…
— Да я ничего и не говорю… Но только коррехидор-то очень даже может в нее влюбиться… Я слыхала, что из всех, кто ходит на мельницу, один только этот бабник-мадридец имеет дурное на уме…
— А почему ты знаешь, бабник он или нет? — осведомился, в свою очередь, супруг.
— Сама-то я не знаю… Но не бойсь! Будь он хоть раскоррехидор, а уж я бы его отучила напевать мне в уши.
Та, что так говорила, была уродлива необычайно.
— Полно тебе, голубушка! — сказал Мануэль. — Дядюшка Лукас не такой человек, он бы не потерпел… Ты бы посмотрела на него, какой он бывает сердитый!
— Ну, а если он ничего не имеет против? — спросила тетушка Хосефа, хитро прищуриваясь.
— Дядюшка Лукас — человек порядочный, — ответил крестьянин, — а порядочный человек никогда на это не пойдет…
— Что ж, может, и так… Пусть их! Я бы на месте сеньи Фраскиты…
— Но-о, серая! — крикнул муж, желая переменить разговор.
Тут ослица припустила рысью, и о чем еще говорили муж с женой, мы уже не слыхали.
Глава X
Под сенью виноградной беседки
В то время как крестьяне перешептывались и кланялись сеньору коррехидору, Фраскита, вооружившись лейкой и веником, тщательно мела каменный пол беседки, служившей мельнику и его жене чем-то вроде сеней или прихожей, и расставляла полдюжины стульев под самой тенистой частью зеленого навеса, а дядюшка Лукас, взобравшись наверх, срезал лучшие гроздья винограда и ловко укладывал их в корзину.
— Да, да, Фраскита! — говорил сверху дядюшка Лукас. — Сеньор коррехидор влюблен в тебя, и у него мерзкие намерения…
— Я давно тебе об этом твержу, — отозвалась наша северянка. — Ну, да пусть его! Осторожней, Лукас! Не упади!
— Не бойся. Я держусь крепко… Еще ты очень нравишься сеньору…
— Да перестань! — прервала его сенья Фраскита. — Я сама отлично знаю, кому я нравлюсь, а кому нет! Дай бог, чтобы я так же хорошо знала, почему я не нравлюсь тебе!
— Вот те на! Да потому, что ты уродина… — ответил дядюшка Лукас.
— Эй, смотри!.. Какая я ни на есть, а вот как залезу к тебе наверх да сброшу вниз головой…
— Смотри, обратно ты уже не слезешь, я тебя тут живьем съем.
— Ну, вот еще! А как явятся мои поклонники да увидят нас здесь, наверху, — скажут, что мы с тобой две обезьяны!..
— И верно. Ведь ты и впрямь обезьянка, и прехорошенькая, а я со своим горбом тоже похож на обезьяну.
— А мне твой горб очень даже нравится…
— Ну, тогда тебе еще больше должен нравиться горб коррехидора, — он куда больше моего…
— Ладно! Ладно, сеньор дон Лукас! Будет уж вам ревновать!
— Я? Ревновать? К этому старому мошеннику? Напротив, я очень рад, что он в тебя влюбился!..
— Почему же это?
— Да потому, что в самом грехе уже заключено покаяние. Ты ведь его никогда не полюбишь, а пока что настоящим-то коррехидором являюсь я!
— Поглядите на этого честолюбца! А представь себе, я его полюблю… Все на свете бывает!
— Это меня тоже не очень тревожит…
— Почему?
— Потому что тогда ты уже не будешь прежней; а раз ты не будешь такой, какая ты есть, по крайней мере какой ты мне кажешься, мне уже будет все равно, куда бы черти тебя ни утащили!
— Ну ладно, а что ты сделал бы в таком случае?
— Я? Почем я знаю!.. Ведь и я тогда буду другим, не таким, как сейчас, я даже не могу себе представить, что будет…
— А отчего ты станешь другим? — продолжала допытываться сенья Фраскита; она бросила подметать и стояла теперь, подбоченившись, задрав голову кверху.
Дядюшка Лукас поскреб затылок, как бы силясь вычесать оттуда нечто глубокомысленное, и в конце концов заговорил как-то особенно серьезно и мудрено:
— Стану другим оттого, что теперь я верю в тебя, как в себя самого, и вся жизнь моя в этой вере. Следственно, перестать верить в тебя — для меня все равно, что умереть или превратиться в другого человека. Я стал бы жить совсем по-иному. Мне кажется, я бы заново родился. Родился с другим сердцем! Не знаю, что бы я с тобой тогда сделал… Может, расхохотался бы и пошел прочь… Может, сделал бы вид, что даже не знаю тебя… Может… Э, да что это мы ни с того ни с сего такой скучный разговор завели? Что нам за дело! Пусть в тебя влюбляются хоть все коррехидоры на свете! Разве ты не моя Фраскита?
— Твоя, дикарь ты мой! — ответила наваррка, смеясь от души. — Я — твоя Фраскита, а ты мой дорогой Лукас, настоящее пугало, но лучше и умнее тебя никого на свете нет, и уж люблю я тебя… Спустись только с беседки — увидишь, как я люблю! Получишь больше тумаков и щипков, чем волос у тебя на голове! Ах! Тише! Что я вижу? Сюда шествует коррехидор, и совершенно один… И так рано!.. У него что-то на уме… Видно, ты был прав!..
— Погоди — не говори ему, что я тут наверху. Он пустится с тобой в объяснение, — подумает, что я сплю и меня можно оставить в дураках. Мне хочется позабавиться, слушая, что он будет тебе говорить.
С этими словами дядюшка Лукас протянул своей супруге корзину с виноградом.
— Ловко придумано! — воскликнула она, снова заливаясь смехом. — Вот чертов мадридец! Неужели он воображает, что и для меня он коррехидор? Да вот и он собственной персоной… Гардунья наверняка плетется за ним, да теперь, видно, спрятался где-нибудь в овражке. Какая наглость! Схоронись за ветками, то-то мы с тобой посмеемся, когда он уйдет!..
Поделиться книгой: