Газета Завтра 595 (16 2005)

Наталья, полиграфист.

— Вообще-то людей жалко. Прежде чем выгонять отсюда, из нашей России, надо, наверное, дать возможность им у себя на месте зарабатывать. Как же так: живут там люди, а ни семью, ни детей прокормить не могут? И в то же время они места занимают у нас тут, в России. Может, кто-то у нас такой же несчастный, не может устроиться на работу.

Владислав Владимирович, специалист по охранной деятельности, временно не работающий.

— У столичных властей двойственная политика в отношении иностранных рабочих, и кажется, будто они сами не знают, чего хотят. С одной стороны, подогреваются реакционные настроения: долой всех "чёрных". Но никто на официальном уровне этим, конечно, не будет реально заниматься. "Чёрных" "с деньгами" никто из властей сам не тронет и другим не даст. Да и гастарбайтеров выгонять всерьёз не будут: строительному комплексу Москвы и фирмам выгодна дешёвая и бесправная рабочая сила. Фирмачам главное — прижать иностранных рабочих покрепче: пусть не рыпаются, что платят им мало и жить-работать приходится в скотских условиях.

ЛАТЫШСКИЙ СТРЕЛОК

Виктор Алкснис

ЛАТЫШСКИЙ СТРЕЛОК

Сегодня все патриоты, по крайней мере, на словах, выступают за скорейшее объединение лево-патриотических сил. Однако я серьезно опасаюсь, что подобное объединение сорвется — в который уже раз в Новейшей истории России. Опасения мои связаны, прежде всего, с двумя факторами.

Во-первых, личные разногласия между руководителями лево-патриотических политических партий настолько велики, что надеяться на стратегические договоренности вряд ли приходится. Максимум, на что нынче способны патриоты, — это временные тактические союзы. Мы видим, что партии участвуют в совместных акциях, мы наблюдаем согласованную позицию КПРФ и "Родины" в стенах Госдумы. Недавние выборы в Воронеже и Владимире показали, что предвыборное движение "двумя колоннами" вполне продуктивно. Мы наслышаны и о совместном Референдуме, который собираются готовить сразу несколько лево-патриотических движений.

Однако уже на уровне того же Референдума заметны противоречия в их позициях. К примеру, партия "Родина" выступает за назначение губернаторов в России, а КПРФ — против. И подобное расхождение — не единственное. Да и акции протеста уже вызвали сомнения в адекватности левых сил: вспомните, как в январе этого года, когда первые недовольные толпы народа вышли на улицу, патриотические партии словно открещивались от них, две или три недели не могли возглавить народный протест, не использовали блестящую возможность повести за собой миллионы граждан.

Кроме того, все подобные тактические союзы строятся на идеологеме отрицания — "Россия без Путина"; в них не заложены принципы сосуществования оппозиционных организаций в том случае, если они все-таки победят. Что будет после победы? Допустим, соберется некий "Конгресс победителей", в составе всех тех, кто приложил руку к свержению нынешнего режима, и начнется дележка портфелей. Во что она выльется, трудно себе представить.

Но более важен другой фактор, делающий подобное всепатриотическое объединение эфемерным. Сегодня в России на патриотическом фланге нет явного, истинного, признанного лидера, вокруг которого готовы были бы все объединиться. Лидера в личностном плане. Лидера, обладающего эффективной политической структурой. Лидера, предлагающего России совершенно новую патриотическую перспективу.

Мы видим снижение рейтинга КПРФ. Это плохо, поскольку КПРФ 10 лет была единственной структурированной партией России, с богатым человеческим и организационным материалом. А новые партии только проходят стадию организации и не могут пока заполнить все патриотические лакуны. Кто в оппозиции сегодня мог бы повторить слова Ленина, сказанные летом 1917 года: "Есть такая партия!"?

Нынешняя власть обречена, своими действиями она уже подписала себе смертный приговор и даже намылила веревку, на которой ее повесят. Но та неизбежная вторая "февральская революция", которая грядет, свершится, как и тогда в 1917, по моему убеждению, без серьезного участия левых политических организаций и их лидеров. В свое время Питирим Сорокин писал: "Революции для своего полного осуществления на самом-то деле вовсе не нужны какие-то великие люди. В своем естественном развитии революция просто создает таких лидеров из самых обычных людей. Хорошо бы это знали все политики и особенно защитники устаревших режимов. Они не могут оживить такой отмирающий режим, как, впрочем, и другие не могут начать революцию без достаточного количества взрывчатого материала в обществе".

В революционных потрясениях недалекого будущего сама жизнь методом русской рулетки выдвинет того политического лидера, который поведет всех остальных. Победит тот, чья политическая воля окажется жестче, кто будет чувствовать себя уютнее не на парламентской трибуне, а на улицах, среди восставшего народа, — сотен тысяч и миллионов людей.

И тогда, после победы, этот выкованный на площадях лидер получит всё. Ни о каком партнерстве или делении портфелей не будет и речи. Коалиции в России возможны лишь до решающей победы. То, что происходит после, прекрасно показали большевики. Поначалу они попытались создать общее правительство с левыми эсерами, потом возникли разногласия, приведшие к левоэсеровскому мятежу и полной ликвидации этой партии: большевики единолично стали править страной.

В кризисные моменты истории, когда на карту поставлена жизнь государства, по-другому нельзя: кто может представить себе "межпартийные парламентские слушания" в октябре 1941-го на тему: "Сдавать ли Москву?" Такова традиция России: структура ее власти в переломный момент должна быть жесткой, вертикальной, в ней недопустимы политические колебания. Та партия, которая сумеет создать эту структуру и оказаться в нужном месте в нужное время, и поведет нас вперед; все остальные сойдут с политической арены.

Кто будущий лидер? Кто поднимет упавшую власть? Возможно, мы даже не знаем его имени, только предстоящая революция откроет нам его лицо. Он придет — великий и жесткий, чтобы поднять страну из той трясины, в которой она оказалась. Это будет серьезным испытанием для всех: нынче не 1917 год, когда Западу, увязшему на фронтах первой мировой войны, не было дела до России. Новому вождю, который придет на смену всем нам, будет неимоверно тяжело: тут можно либо погубить страну, либо спасти ее, третьего не дано.

Автор — депутат Госдумы РФ

«ПУЛЬС РОДИНЫ»

«ПУЛЬС РОДИНЫ»

«ПУЛЬС РОДИНЫ»

"Родина" защитит РПЦ на Украине

Состоявшееся 12 апреля заседание фракции "Родина" было посвящено положению русской Православной церкви на Украине, которая исторически находилась под московским патриархатом.

Депутат фракции "Родина", главный редактор православного журнала "Русский дом" Александр Крутов: "Ситуация на Украине и с русской Православной церковью, и русской общиной серьезно ухудшается".

Депутат Наталия Нарочницкая: "Ситуация на Украине — вершина айсберга. В ней прослеживается геополитический аспект, за которым скрывается намерение Речи Посполитой осуществить свою давнюю мечту и овладеть Украиной".

Председатель Русской общины Украины Константин Шуров: "Восток и Запад на Украине существуют отдельно. За использование русского языка новый закон вводит штрафные санкции".

В педагогических ВУЗах прекращены подготовка и выпуск учителей-предметников, преподающих на русском языке.

6 апреля накануне празднования Благовещения была закрыта верхняя часть Киево-Печерской Лавры, а на священнослужителей, которые поддерживают московский патриархат, открываются уголовные дела.

Не получая помощи от российских властей, Русская община на Украине решила обратиться за поддержкой к фракции "Родина", которая всегда была на стороне русского этноса за рубежом.

Руководитель фракции Дмитрий Рогозин назвал украинский патриотизм "хуторским" и подтвердил, что "российская политика в отношении Украины всегда была непоследовательной и конъюнктурной". Он предложил депутатам Александру Крутову, Наталии Нарочницкой и Андрею Савельеву разобраться с этой проблемой, собрать все осколки культурно-просветительских организаций, которые преследуются, и выработать единую программу действий.

Против Генпрокурора Устинова

Руководитель думской фракции "Родина" Дмитрий Рогозин, комментируя переизбрание 13 апреля Владимира Устинова на должность Генпрокурора РФ, заявил, что "Родина" имеет серьезнейшие претензии к Генпрокуратуре:

"Проблема нашей Генпрокуратуры в том, что она не является независимым органом правосудия, она ведет себя конъюнктурно. Например, известно, что приватизация в России происходила с грубейшими нарушениями закона, однако Генпрокуратура расследует лишь малую часть из этих дел.

Генпрокуратура безынициативна, и в основном всем ее жестким заявлениям предшествуют заявления политиков, представляющих власть.

У нас есть серьезнейшие претензии к Генпрокуратуре, связанные с тем, что Генпрокуратура не вмешивается в серьезное расследование тех дел, которые связаны, например, с фальсификацией выборов.

До тех пор, пока Генпрокуратура не даст нам исчерпывающие ответы по этому поводу, а также пока не будет санкций в отношении тех, кто дерзит общегосударственной и общенациональной морали, нравственности и законности, у нас никакого желания голосовать за Устинова нет".

Сожжен дом депутата Маркелова

Дом депутата Госдумы фракции "Родина", члена комитета по безопасности, тележурналиста Михаила Маркелова, который он снимал вместе с семьей на Дмитровском шоссе, сгорел дотла в ночь на 16 апреля.

Пожар начался в 4 утра. Сгорели многие документы депутата, а также уникальный архив и наработки по журналистским расследованиям на тему этнической мафии и "коммерческой" деятельности руководства Минздрава. В результате произошедшего никто не пострадал.

По версии руководства партии "Родина", причина поджога — профессиональная и оппозиционная деятельность депутата.

Последняя телепередача Маркелова "Наша версия. Под грифом "секретно" была посвящена деятельности главы Минздравсоцразвития Михаила Зурабова.

НА СВЯЗИ МИНСК

НА СВЯЗИ МИНСК

Евгений Ростиков

Евгений Ростиков

НА СВЯЗИ МИНСК

Хотя до президентских выборов в Беларуси еще полтора года, оппозиция предвкушает большие деньги, которые традиционно отпускают под это мероприятие США, Германия, Польша… Россия уже вовсю занялась подготовкой к ним. Партии и движения наперегонки выдвигают своих "проходных" кандидатов. Сегодня их счет перевалил за десятку. Как всегда,основной проблемой для оппозиции остается выбор из этой претенциозно-скандальной массы "единого" кандидата.

На прошлых, 2001 года, президентских выборах после долгих мелочных препирательств и компромиссов таким "единым" был назван престарелый серенький "профсоюзник" Владимир Гончарик. В то время основную нагрузку по поиску, выдвижению и созданию единого кандидата от оппозиции осуществлял руководитель консультационно-наблюдательной группы (КНГ) ОБСЕ в Беларуси профессиональный западногерманский разведчик д-р Х.-Г.Вик. На сей раз, похоже, эту титаническую работу взвалили на себя Соединенные Штаты. И вот на днях, пока оппозиционные гиганты мысли вместе с почуявшими халяву известными московскими "политтехнологами" занимались бумажными делами под высокопарным названием "разработка стратегии и планов избрания единого кандидата", в Вашингтон была спешно откомандирована группа из шести белорусских лидеров. Как стало известно, сортировкой и подбором этой "шестерки" занимались посольство США в Минске и лично посол Джордж Крол. Это была не просто очередная ознакомительная поездка, где оппозиционерам дают возможность полязгать языком в какой-нибудь комиссии конгресса или полить грязью свою страну на страницах одной из бесчисленных американских газет. Нет, это были самые настоящие "смотрины", где из шести аборигенов американцы должны были избрать одного, которого в 2006 году и решено будет сделать президентом некоей Беларуси. И вот, по поступившим из-за океана сведениям, такой выбор сделан. Более всего американцам пришелся вдруг по душе лидер Партии коммунистов Белоруссии (ПКБ) Сергей Калякин. И дело совсем не в том, что президент, например, Молдовы, коммунист Воронин, оказался более антироссийски настроенным, чем все кишиневские националисты. С "национальными" коммунистами, однажды вкусившими сладкой жизни на Западе, это случается. Все дело в том, что первый секретарь ЦК КПБ Сергей Калякин — давний и убежденный противник президента Беларуси Лукашенко. Сразу же внесу ясность: сегодня в Беларуси две коммунистические партии; одна, пролукашенковская, которая после того как ее члены изгнали своего лидера Виктора Чикина, перестала пользоваться каким бы то ни было авторитетом, и вторая — крепкая, хорошо структурированная, калякинская. Но вначале это была единая, партия коммунистов Беларуси (ПКБ), которая возникла на месте запрещенной в начале 90-х коммунистической партии Белоруссии. Съезд правопреемницы КПБ состоялся в один день с подписанием вискулевских соглашений. Насчитывая в своих рядах около 20 тысяч членов, коммунисты сразу же стали вести борьбу за создание в Беларуси парламентской республики. Как скажет потом Калякин, "мы понимали, что введение поста президента выльется в диктатуру". Коммунисты, имея в Верховном Совете всего 26 из 300 мест и пользуясь всеми преимуществами системной оппозиции, трижды провалили голосование по введению поста президента. Но в 1994 году пост был введен, и Лукашенко стал президентом. А уже в следующем году Калякина, освобожденного президентом от должности главы одного из районов Минска, избирают депутатом Верховного Совета. Возглавив в нем фракцию коммунистов, он начинает резкую критику курса, проводимого Лукашенко. В 1996 году Калякин одним из первых ставит свою подпись под требованием объявления импичмента президенту РБ. В 2001 году коммунисты выдвигают его кандидатом в президенты. А когда ему не удается собрать необходимого для регистрации количества подписей избирателей, Калякин заявляет о поддержке "единого" кандидата от оппозиции и начинает активно работать в его избирательном штабе. Почувствовав угрозу со стороны ПКБ, и прежде всего их лидера, Лукашенко сразу после выборов попытался объединить "правильных" чикинских коммунистов с "неправильными" калякинцами. Им даже была предложена помощь в восстановлении первичных организаций и райкомов партии. Лукашенко надеялся, что коммунисты своим примером поспособствуют "консолидации белорусского общества". Но Калякин, убежденный, что КПБ и ПКБ — "это две абсолютно разные политические партии" и никакого сближения с ними быть не может, продолжает резко выступать за смену курса, который проводит президент, убежденный, что "это может произойти только со сменой политического руководства страны", т.е. ухода Лукашенко с поста президента.

В мае 2003 года на VII съезде ПКБ Калякин предлагает исключить из программы партии некоторые ее догматы, в том числе о диктатуре пролетариата, заменив их задачами по совершенствованию демократии в стране и развитию сотрудничества с оппозицией. Но в том-то и дело, что лидер ПКБ давно уже тесно взаимодействовал с теми партиями, которые выступают против союза с Россией, за развитие капиталистических отношений в интересах транснациональных корпораций.

Большинство членов партии не поддерживают его идею о тесном взаимодействии с радикальной оппозицией, считая, что Калякин и его сторонники своим жестким противостоянием с Лукашенко наносят вред имиджу партии и ее авторитету среди народа. Но Калякин не намерен выходить из рамок достигнутого взаимодействия с другими оппозиционными лидерами, видя в этом реальный шанс для реализации своих властных амбиций. С другой стороны, и руководству оппозиционных партий выгодно присутствие в их коалиции коммунистов. Это обстоятельство позволяет им говорить о наличии в обществе широких протестных настроений, поддержке оппозиции всеми пластами населения.

Что касается недовольства части членов партии проводимой Калякиным политикой, то он не намерен даже учитывать это обстоятельство, убежденный, что "на ближайшие годы членов партии еще хватит для поддержания ее политического брэнда", а среди членов ЦК КПБ большинство составляют его сторонники. Учтя все это, а также то, что лидер коммунистов является опытным и осторожным партократом и более-менее раскручен в народе, американцы на этом этапе и сделали ставку в предстоящей борьбе с Лукашенко, на коммуниста.

КОРНИ НОСТАЛЬГИИ

КОРНИ НОСТАЛЬГИИ

Егор Холмогоров

Егор Холмогоров

КОРНИ НОСТАЛЬГИИ

Андропов родил Горбачева, Горбачев родил Ельцина, Ельцин родил Путина. Вышеизложенные факты служат для изрядной части наших сограждан и даже политического истеблишмента, достаточно веским основанием, чтобы с большей симпатией отнестись к личности Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Председателя Совета обороны СССР, четырежды Героя Советского Союза, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии Брежнева Леонида Ильича. И пересмотреть отношение к нему, почерпнутое из пошлых анекдотов "про Леньку" и лихих перестроечных публикаций "про Гальку и Чурбанова".

Социально-психологическая и политическая реабилитация Брежнева идет на наших глазах. В самом прямом смысле слова — если иметь в виду как только что закончившуюся демонстрацию сериала "Брежнев", так и многочисленные документальные фильмы, из которых сыны последних трех десятилетий узнают, например, что министр внутренних дел Щелоков, оставшийся в перестроечной истории с клеймом коррупционера, был прекрасным организатором, значительно поднявшим эффективность и престиж нашей милиции. А сам Брежнев, как выясняется, бывал не только стар и нелеп, но еще и гламурен — причем сразу в нескольких изводах этой гламурности, от "настоящего полковника" до ценителя изысканной жизни, кадиллаков и ковбойских шляп. После того, как потребление миллиардеров на душу населения достигло в России теперешнего уровня, рассказы о тех скромных нескромностях, которые позволяла себе советская номенклатура, перестали вызывать у большинства гневное дрожание подбородка.

Увы, эта "реабилитация" плоха не тем, что она реабилитация, а своей нарочитой неискренностью, откровенным подлаживанием под массовую ностальгию по той эпохе и чуть менее откровенным, но все-таки чувствующимся противопоставлением, с одной стороны, "большому стилю" сталинской эпохи, а с другой — Андропову. Причем Андропову не столько как "отцу" Горбачева, сколько как "прадеду" Путина и его чекистов. При этом, если те реверансы, которые официоз и политическое сообщество делают иногда в пользу Сталина, — это куцее удовлетворение лихорадочного и все возрастающего спроса, то политическая игра на "брежневском" поле, с одной стороны, кажется беспроигрышной, а с другой, небогата реальными политическими возможностями. Беспроигрышность тут вполне понятна — ностальгия по брежневской эпохе не исчезала никогда и стабильно фиксировалась социологами в самые "демшизовые" времена. Однако, чтобы понять политическую бесперспективность этой ностальгии, придется сделать некоторые разъяснения.

Эпоха этикета

Лучшим адвокатом Брежнева была его эпоха. Это не настолько тривиальное заявление, как может показаться. Эпоха Сталина адвокатом Сталина не является. Даже в самых светлых воспоминаниях — это эпоха борьбы, крови, жестокости и голода, лишь окрашенных надеждой и гордостью. Адвокатом Сталина было и остается его Дело. Когда люди смотрели на идеально геополитически закругленную карту СССР, когда любовались "высотками", когда вспоминали "Магнитку" и Победу, через эти res gestae становилось очевидным и величие содеявшего. Даже Хрущев, разрушая сталинизм, эту ориентацию на "деяния" сохранил, у него на счету были и Целина, и ХХ съезд, и полет Гагарина, и "ооновский" ботинок. Напротив, на счету Брежнева "деяний" практически не было, а то немногое, что было, например блистательная дипломатическая победа в Хельсинки в 1975 или окончательной торжество социалистического Вьетнама над Америкой тогда же, осознаются как деяния лишь спустя десятилетия, тогда же это был просто фон жизни. Даже отнюдь не рядовые достижения, такие, как создание ВАЗа и КАМАЗа в общем потоке эпохи рутинизировались и нужна была памятливость членов Политбюро, чтобы назвать в честь Брежнева именно Набережные Челны.

"Брежневская" ностальгия масс — это скорее ностальгия не столько по деяниям, сколько по вещному, материальному и этикетному наполнению жизни. Память о поразительной гармонии между бытом людей и их поведением, которую Норберт Элиас считал основным содержанием процесса цивилизации. Строго говоря, мы получаем полное право говорить о "советской цивилизации" только применительно к этой эпохе, рассматривая предыдущие как приготовляющее эту цивилизацию культурное творчество. Лишь ко времени Брежнева и в первый период его правления создано было достаточное количество вещей, установлено достаточное количество социальных связей, чтобы мог выработаться составляющий незримую ткань цивилизации этикет обращения с этими вещами и манипулирования социальными связями и позициями.

Горячо любимые той эпохой комедии "про жизнь" оказывались на поверку, прежде всего комедиями социальных статусов, неловких положений, и поиска безупречного, "этикетного" пути выхода из них. "Брежневский" кинематограф в этом смысле разительно контрастирует со сталинским, в том было очень мало "положений" зато очень много театрализованных чувств, превозносилась эмоционально-аффективная сторона жизни, выражаемая в подвиге, любви, переживании долга. Герои этого кинематографа кажутся уже на вкус 1970-80-х излишне грубоватыми и прямолинейными, а ситуации — шаблонными. В результате в брежневскую эпоху страна из нового года в новый год решает сложнейшую этикетную головоломку — взять двух неженатых, но и не одиноких людей, поселить их в разных городах на улицах с одним и тем же названием в стандартных домах, со стандартной мебелью, а затем случайно засунуть одного героя в дом второго, и посмотреть, как они выберутся из этого щекотливого положения. Только очень наивный человек мог решить, что это "про чувства". Это было "про жизнь", состоявшую не из чувств, а из изощренных этикетных головоломок и манипуляций предметами.

Извлечь "политику" из-под придавившей её толщи цивилизации будет не просто. И именно по этой причине "брежневизм" как политтехнологический проект бесперспективен. То, что в нем есть политического, меньше всего ассоциировано с Брежневым или даже с его эпохой. Политический образ брежневизма — это созданный им самим "этикетный" образ всего СССР "от Ленина до… 100-летия со дня рождения Ленина". И хода к этому политическому наследию через личность самого Брежнева — нет. Однако эта внеисторичность, этикетность "жизни по-Брежнему" совсем не означает, что мы должны отказаться от того, чтобы оценить исторический ход и исторический смысл эпохи и, в частности, самого Брежнева как ее ведущего деятеля.

Хрущевская дорога к обрыву

Брежневская эпоха была продолжением хрущевской, не историческим, но логическим. Противопоставить их так, как можно было противопоставить сталинскую и хрущевскую, решительно невозможно. Сохранены были все основные политические темы, основные символы, основные установки хрущевской эры. Убран был лишь человек, который своим хаотическим характером, своей мегаломанией и реформаторским зудом мешал последовательному проведению в жизнь этих установок. По сути же, Брежнев не добавил ни одного нового сюжета к тому, что создал Хрущев, по крайней мере на первый взгляд. Будучи "сталинцем" по генетическому происхождению, он не решился даже на частичное восстановление сталинизма хотя бы по той формуле, которая потом была блестяще реализована в Китае в отношении Мао Цзэдуна. В хаотических набросках Хрущева брежневская система выделила целостную смысловую фигуру и воплотила в жизнь именно ее, отбросив хаос. В результате от начала и до конца своего правления Брежнев был заложником выбранного Хрущевым стратегического курса, реализовывал этот курс с трудолюбием, прилежанием и организаторскими способностями, добивался на пути этого курса (который, по недоразумению, считал "ленинским") значительных успехов. И именно этот курс привел послебрежневский СССР к катастрофе, которую приходится считать почти неизбежной. "Почти", поскольку эпоха сама, помимо Брежнева, создавала новые сюжеты и предлагала новые стратегии, которые могли бы увести от обрыва. "Неизбежной", поскольку именно предзаданность хрущевской стратегии удерживала власть от выбора в пользу этих новых сюжетов.

В чем же состояли "стратагемы" Хрущева, в их противопоставлении сталинским стратагемам и в их продолжении Брежневым.

Потребление социализма

Стратагема первая — переориентация советской системы с производства социализма на его потребление. Сталинская политэкономическая идеология была всецело подчинена идее экономического роста и на обогащение отдельного человека смотрела в рамках общенационального обогащения. В этом смысле сталинский социально-экономический идеал был искренне социалистическим и даже коммунистическим по своей сути: экономический рост в СССР в условиях отсутствия эксплуатации человека человеком и направления всех "излишков" на создание общенародного благосостояния рано или поздно приведет к тому, что все получат все и станут по-настоящему обеспечены всем необходимым. Именно поэтому Сталин в своих последних экономических работах предостерегал против переноса центра тяжести советской экономики с "производства средств производства" на "производство средств потребления". При этом сталинизм предполагал "иерархическую" модель вхождения в социализм, то есть вначале желанное "всё" получает только элита, а затем, постепенно, круг приобщенных к благам расширяется и доходит до низов. Зримым символом этой установки было капитальное строительство 1940-50-х — выполненные по проектам лучших архитекторов, часто представляющие собой архитектурные шедевры, жилые дома и "офисы" были предназначены для элиты, но стояли зримым обещанием того, что послезавтра так будут жить все. Если вспомнить один из основных символов позднего сталинизма, предполагалось, что "цена на коммунизм" постепенно будет снижена.

В отличие от Сталина, Хрущев был никаким теоретиком и очень плохим марксистом, зато он верил в коммунизм искренней верой "простого рабочего парня". Именно отсюда проистекла идея перехода советской системы к немедленному удовлетворению "нужд трудящихся" в том объеме, который могла обеспечить советская промышленность этого периода. Экономический рост, бывший для Сталина задачей и проблемой, представлялся Хрущеву чем-то само собой разумеющимся, неизбежно вытекающим из социалистической природы советского строя и энтузиазма масс. Отсюда вполне искренняя вера Хрущева и в то, что социализм "закопает" капитализм, и в наступление коммунизма к 1980 году. Хрущевский "коммунизм" и в самом деле должен был наступить быстрее сталинского, поскольку предполагал не медленное "вползание", а переход того предела экономического роста, когда блага "первой необходимости" в представлении Хрущева будут производиться в том количестве, которое сделает их бесплатными и общедоступными. Люди хрущевского "коммунизма" все как один должны были питаться говядиной и кукурузой, жить в "хрущобах" и ездить на "Москвичах".

Вместо использования результатов экономического роста для еще большего роста СССР начал потреблять свой экономический рост. Это сделало хрущевскую систему в каком-то смысле "социализмом с человеческим лицом". Однако, как и предупреждал в конце жизни своих соратников Сталин, — законы экономики можно оседлать (как это делал он), но нельзя отменить. "Человеческое лицо" хрущевского социализма оказалось ущербным, количество того, что можно было потребить всей страной — мизерным: результатом стали дефицит мяса, немыслимые, даже в войну, очереди за мукой, и самодискредитация власти. Хаос был порожден кризисом планирования и распределения, когда, пытаясь дать все всем, не давали ничего никому.

Брежнев вместе с Косыгиным, сохранив основную установку Хрущева на "потребление социализма", попытались, и весьма успешно, согласовать эту установку с реальностью. Прежде всего вместо хаотических попыток дать всё всем была выработана стратегия "послойного" обеспечения народа товарами народного потребления. Желанные предметы потребления были разделены на категории — на те, которые экономика могла обеспечить в достаточном количестве прямо сейчас, те, которые были в "дефиците", и, наконец, "редкие" товары, по сути — предметы роскоши. На последнюю категорию повышались цены, чем людей заставляли финансировать производство остальных категорий. "Дефицит" же потому и был "дефицитом", что в экономику закладывалось его недопроизводство, чтобы с гарантией обеспечить каждому товары первой необходимости. Постепенно многие товары утрачивали дефицитный характер. Неуклонно, слой за слоем, советская экономика клала асфальт всеобщего обеспечения и резонно гордилась тем, что в рамках "развитого социализма" товары первой необходимости доступны каждому.

Однако за удовольствие доступа к редким товарам конкретному гражданину надо было платить, причем платить не в качестве взноса на экономику вообще (как от него требовали сталинские "займы"), а за конкретные товары. И второй выразительной чертой брежневской экономической системы стало резкое повышение заинтересованности в оплате труда, именно в брежневский период "материальная заинтересованность" становится важным стимулом к деятельности для многих категорий советских граждан. Причем возможность обогащения была встроена в саму экономическую систему, а не оставалась ее теневой стороной. Напротив, брежневскими "стахановцами" были те, кто способен был заработать более всего денег, и, прежде всего строители.

Эта система дала впечатляющий результат. Брежневу удалось создать модель вполне работающего "шведского социализма по-советски", то есть социализма, распыленного на 250 миллионов человек. Однако "послойная", не индивидуализированная система удовлетворения потребностей программировала отставание советского потребления от западного. Вместо "всего", тому, кто может заплатить, давали "то что можно дать" тем, на кого хватало. Психологический эффект от сочетания потребительской установки и экономического рационализма всем хорошо памятен до сих пор. Райкинский "дефсит", очереди и легенды о тоннах никому не нужных товаров памятны и до сих пор.

Догнать Америку при невозможности перегнать

Вторая стратагема Хрущева лишь осложняла положение, создававшееся в результате следования первой. Речь об установке на социально-экономическое соревнование с Западом. Установке, о которой речи не могло быть при Сталине, при котором априори предполагалось, что советский человек живет лучше, поскольку не подвергается эксплуатации. Сталинская модель была экономически и психологически автаркична и никакого соревнования по принципу "у нас не хуже" не предполагала. Сталин исходил из того, что СССР заранее находится в ущербной стартовой позиции, поэтому нужно всеми силами преодолевать отставание от Запада. Однако сама советская система мыслилась не как равноправная с Западом, а как более молодая, и потому обреченная сменить Запад вне зависимости от его уровня жизни. В конце концов римские латифундисты жили лучше варваров, а средневековые графы — лучше буржуа. Но побеждала система более эффективная сама по себе. Следуя этим принципам, Сталин создал автаркичную, замкнутую на себя экономическую систему, практически выключенную из "мирового рынка", и, в силу этого, лишь ограниченно подпадающую под действие основных экономических законов капитализма. То же самое "снижение цен" было осуществимо лишь в закрытой, но развивающейся экономической системе.

Хрущевское "догнать и перегнать Америку" разом рушило все аксиомы сталинской экономики. Во-первых, с США предлагалось соревноваться "на равных", во-вторых, появлялось общее поле для такого соревнования, причем самое невыигрышное для СССР, — потребление, коль скоро именно "потребление" социализма сделалось главной целью советской социально-экономической системы. В третьих, из той же логики "соревнования" вытекало требование "конкурентоспособности" советских товаров на мировом рынке, а тем самым и выход на этот рынок.

Именно в брежневскую эпоху эта стратегия была продолжена и доведена до своего логического конца. СССР интегрировался в мировой рынок, причем на самых невыгодных условиях, в качестве поставщика сырья, и импортера высоких технологий, с одной стороны, и предметов потребления — с другой. СССР, безусловно, старался создать зону наибольшего благоприятствования для своих товаров в виде СЭВ, и именно на брежневский период приходится расцвет деятельности СЭВ, однако, в конечном счете, советская экономика стала заложницей мировых кризисов, подъемов, спадов, колебаний цен, то есть утратила ту независимость, которой так гордился и так дорожил Сталин. Еще при Брежневе, под влиянием потока не "живых", но вполне реальных денег, произошла функционализация советской экономики, заданная именно требованиями мирового рынка, а не программой национального саморазвития, так что эти требования и эта программа в какой-то момент попросту пришли в противоречие.

Внешнеполитиxеский мессианизм и утрата суверенитета

Наконец, с утратой экономической независимости тесно была связана утрата независимости внешнеполитической, навязанная третьей стратагемой Хрущева, — идеей активного, просветительского политического мессианизма СССР как авангарда мирового социализма. Сталинизм был основан на идее "социализма в одной стране". Строго говоря, в логике сталинской мысли, не предполагалось развития социализма в других странах, но только расширение территории и влияния "одной страны". После войны Сталин выстроил вокруг СССР систему геополитических буферов, для которых социализм был средством политического контроля, а не социально-экономической программой. Единственным неприятным сюрпризом оказался тот факт, что существует еще одна великая страна, планирующая действительно построить социализм в своей "одной стране" — Китай, однако политика Сталина доказала, что он воспринимает Китай не как часть "социалистической системы", а как великую социалистическую державу, имеющую право на собственную внешнюю политику, но и выступающую для СССР объектом вполне расчетливой политики. Социализм и коммунизм понимались Сталиным как средства политического контроля и влияния, но не как установки, накладывающие "интернациональные обязательства" непреодолимой силы. Чтобы понять степень "антимессианизма" Сталина, достаточно вспомнить ту настойчивость, с которой он добивался превращения Германии в единое, нейтральное (и не социалистическое) государство, или всякое отсутствие у него энтузиазма по поводу Корейской войны.

Хрущевская внешняя политика, и это, опять же, хорошо известно, была политикой социалистически мессианской и "глобалистской". СССР втянулся в игру на "большой шахматной доске", причем, чем дальше, тем более становились непонятными конечные цели этой игры? Чего СССР, собственно, добивался? Победы социализма во всем мире? Вряд ли в это всерьез верил даже Хрущев. Реальным содержанием внешней политики стало геостратегическое соперничество с США, однако шло оно по заданным Америкой правилам, как конкуренция за поддержку и влияние в странах "третьего мира". Конкуренция, вызывавшая, кстати, резкое народное отторжение, выражавшееся в насмешках по поводу любимца Хрущева Насера.

И здесь брежневская политика была "модерированием" стратегической линии предшественника, но не более того. Хрущев резко "потянул канат на себя", что позволило Брежневу закрепить на какое-то время среднее положение, относительное дипломатическое и военно-политическое равновесие СССР и США. Вторжение в Чехословакию, а затем Хельсинкские соглашения обеспечили СССР действительно необходимое политическое признание незыблемости результатов Второй мировой и неприкосновенность "полосы отчуждения" вокруг советских границ. Однако это обеспечение было получено за счет теснейшего встраивания в глобальный миропорядок с его собственными, по сути, отчуждающими национальный суверенитет, правилами игры. При этом сам СССР строил этот миропорядок с редкостным энтузиазмом, и сам затем страдал, когда пришлось платить по хельсинкским "правозащитным" счетам.

Размывание внутренней национальной и культурной субъектности