Помоги проекту - поделись книгой:
Я подтягиваю, путаясь в словах. К концу песни мы как раз выходим на трассу. Из головы постепенно исчезают все мысли, остается только чувство ватных ног, да автомат бьет прикладом по заднице, не давая отрубиться окончательно.
Киплинг прав: в аду нет ни тьмы, ни жаровен, ни чертей. Достаточно одной пыли. Красная пыль была везде: она скрипела на зубах, забивалась в любую щель и намертво въедалась в одежду. После первых же километров грунтовки мой УАЗик из белого становился светло-кирпичным. Ничего не поделаешь, сухой сезон. Добро пожаловать в Африку.
До Солвези, ближайшего зачатка цивилизации, оставалось еще шестьдесят километров. Мне надлежало получить на складе бухту оптокабеля, а в госпитале — новую канистру спирта. На добрый медицинский спирт у негров можно выменять что угодно, от интервью до живой курицы, и мы этим нагло пользуемся.
Я проезжаю мимо остовов тридцатитонных TEREXов, застывших на краю карьера, как мертвые киты. Мимо экскаватора, бессильно склонившего шею в земном поклоне равнодушному богу. Подождите, родные, мы доберемся и до вас. А пока ребята из геологоразведки решили «потыкать веточкой» шахту Лумвана, очень надеясь успеть до дождей.
А я каждые три-четыре дня глотаю пыль, подменяя водителя: тот поймал особо злобную дизентерию и улетел в Кабве на санитарном автожире. Добрался что кум королю: для «Мухи» нет ни колдобин, ни пыли, ни даже воздушных ям. Я кручу баранку, слушаю урчание дизеля, и радуюсь, что у меня машина с мягким верхом, наезжая на очередную кочку. До Солвези еще больше часа…
Госпиталь Советского Красного Креста стоял на отшибе, рядом с маленькой рощицей. Двухэтажная коробка основного блока да флигель-полусфера, где врачи оставались ночевать, если некогда было ехать домой. Дальше шли облупившиеся лачуги, огороды, а за ними, насколько видел глаз, тянулась красно-рыжая степь, поросшая засохшей травой и кустами. Нераспаханный африканский буш.
Доктор Роговский, исправно пополнявший наши запасы, укатил в Лусаку, готовить курсы для местных санитаров. «Зайдите к Ире» — вот и все, что он успел нам отписать.
Экран со списком персонала, как и в любой советской больнице, висел на первом этаже, сразу напротив входа. Ирина Волынина, фельдшер-ассистент, кабинет 202. Имя было подсвечено красным, но я не обратил на это внимания.
Я поднялся на второй этаж, нашел нужную дверь и постучал. Примерно через полминуты мне открыла девушка, закутанная, словно мумия. Между колпаком и маской виднелась только пара зеленых глаз да вопросительно поднятые брови.
— Прощу прощения, видимо, я не вовремя.
— Мы скоро закончим, подождите внизу.
Ира вышла минут через пятнадцать. Вместо операционной робы, заляпанной красным и желтым, на ней был белый халат, застегнутый на все пуговицы, несмотря на жару.
— Курт Ланге. Для своих — просто Курт.
— Ира. Для своих — она покосилась на очередь к регистратуре — Ирина Алексеевна. Чем обязаны?
— Ребята с Лумваны прислали за новой порцией. Дядя Костя сказал зайти к тебе.
— Племяннички… Недавно же приходили? Вы им что, машины заправляете?
— …
— Приходи к восьми сегодня, как у меня смена кончится.
— Сейчас не до того, извини. От нас и так половину народа забрали. Я теперь ассистирую, Сашка пробирки крутит — так и живем.
— Много больных?
— А то не видно. Только за утро две ампутации, ладно хоть чистые. Привозят поздно, никакой ингибитор не поможет.
— Главное, они будут жить?
— Жить будут. Знать бы еще, на что жить…
— Проживут, с нашей помощью, — мне хотелось хоть чем-то ее ободрить.
— …
— Что-то ты совсем загрустила. Вечером сделаю тебе маленький сюрприз в честь приятного знакомства.
— Господи, у нас и так каждый день одни сюрпризы.
Каждый второй с букетом, каждый пятый вообще на позитиве — холодное личико скривилось, словно от зубной боли — Что задумал?
— Такую девушку сам бог велел пригласить в кино. В этих краях есть неплохой кинозал, о котором не все знают — по субботам зал закрывался, но за сходную цену Мозесмеханик дал бы мне ключи: русским здесь верили на слово.
— Там же по-английски?
— Специально для тебя сегодняшний фильм будет на русском — я попытался изобразить самую обаятельную улыбку, какую только мог.
— Веди, кавалер. Если не понравится — ничего вам больше не дадим — она нервно усмехнулась, но, одернув себя, снова насупилась и пошла обратно к лестнице.
Мы сидели в центре крошечного зала и смотрели «Апельсиновый день». Если утром она была снежной королевой, то теперь корка льда как будто растаяла. Халат заменило разноцветное платье, а волосы, раньше стянутые медицинской резинкой, рассыпались по ее плечам. Под конец фильма она взяла меня за руку, а потом — положила голову мне на плечо и… тихо заснула. Выключив проектор, я осторожно перенес ее на диван, стоящий сзади кресел, и укрыл курткой, а сам — достал из машины свернутый матрас и плюхнулся рядом, прямо на полу.
Что-то случилось — это я понял, еще подъезжая к бомо. На взлетке, развернув винты кверху, стояли два наших К-16, а съезд на трассу преграждал усиленный пост полиции. Из сбивчивой тарабарщины полицейских я смог понять только «хоспитал».
Главный корпус стоял на своем месте, но от полусферы жилого блока осталась только передняя стенка: из белой с красным крестом она стала желто-бурой. Бельмо выбитого окна смотрело на рощицу, откуда и прилетела термобарическая смерть. На парковой скамейке сидел Роговский — почему-то без своей шляпы. На мой вопрос об Ире он молча протянул мне фляжку. Я пил из нее, и мир становился серым, как будто кто-то выкрутил насыщенность в ноль.
Через пару минут ко мне подошел солдат из оцепления: он вырвал у меня фотоаппарат и с каким-то остервенением стал снимать, обходя площадку кругами. А потом мир выключился. Остался только запах солярки и жженого пластика, в котором мне чудилась вонь паленого мяса.
За полученные материалы, в том числе фотографии того солдата, меня наградили премией Полевого. Второй степени. Я слушал речи ребят, которых награждали вместе со мной — умные, искренние, попадающие в тему — и прокручивал в уме свою. Назвали и мое имя. Я пожал руку главреду СовНов'а, взял конверт с сертификатами и подошел к микрофону. В этот момент любые слова показались мне лишними. В конце концов, это всего лишь слова.
— Спасибо — я развернулся и прошагал на свое место.
— Тебе в RedChan приглашают. Пойдешь?
— Мое место там, в Африке. Север для меня вреден.
— Нам всем место в Африке — эту фразу я не понял, но переспрашивать не хотелось. — Надоест разъезжать или остепениться решишь — дай знать. Хомут найдется, была бы шея.
С тех пор я так и не остепенился: сменилось целое поколение, а я продолжал ездить в командировки. А в перерывах — учить щеглов из новых наборов своей нехитрой науке.
Наверное, мы неплохо делали свое дело, если в сороковом году ОКНШ разразился Актом о защите медиапространства. Печально известным MSPA, что превращал «журналистов вероятного противника в зоне боевых действий» (то есть нас) в цели высшего приоритета, чем собственно «враждебные элементы». Акт снова и снова объявляли фальшивкой, а мы снова и снова испытывали фальшивку на себе.
Впрочем, MSPA только подтвердил сложившуюся практику: за нас взялись всерьез еще в начале 38-го. А года с 39-го вместо надписи PRESS мы могли рисовать на бронежилетах мишень — разницы не было никакой. В «Double Helix» показывали, как советские террористы из Spetsnaz маскируются под советских же репортеров — в реальности было строго наоборот. Мы работали под солдат, техников, гражданских и Бог знает кого еще — вплоть до торговца оружием или муллы-шиита. Многие выдавали себя за сотрудников Reuters и CNN. Или мучились с чудовищными гиростабилизированными телевиками, прячась за километры от цели.
Вот и сбылась мечта идиота. Старого упрямого идиота. Физнормативы сданы, наземный инструктаж пройден, визы — получены. Я шел к метро, ощупывая в кармане новенький шлюзовой пропуск. Завтрашним утром мне предстоит вылет из Воропаева на объект № 5, он же — станция «Север», перевалочная база доброй половины марсианских грузов. Там нас подберет «Капитан Колесников».
Я шел через пустеющий парк, вращая головой по сторонам, как будто стараясь наглядеться. Отец тащил домой отчаянно сопротивляющихся детей, заигравшихся в оборону Момбасы, сделанной из десятка картонных коробок. На дальней скамейке лопоухий матрос обнимал свою подружку, раскрасневшуюся так, что это было заметно даже в сумерках, при свете фонаря. Впереди меня возвращались со спектакля в «Бревнах» несколько студентов да женщина лет сорока. Ветер доносил обрывки их разговоров.
— …ставь ИнСис, там хоть исходники посмотришь, хрен с ней, с поддержкой…
— …Веня, мальчик мой, ты свою тетку сегодня в театр приласил, или на ChipInfo ваше проклятое?..
— …я говорю: девушки, разрешите к вам подсоединиться. А одна мне и отвечает: только через ICR, и в режиме slave…
Навстречу — почти никого, только перед самым входом в метро я встретил троих крепких ребят в одинаковых брезентовых куртках. Бритые черепа и окладистые бородищи, не хуже моей собственной, выдавали в них коммунаров, причем — старой школы, уважающих традиции. У одного из них борода почти сливалась с лицом от характерного северного загара. Троица растворилась в людском потоке раньше, чем я успел разобрать эмблему на их нашивках.
Когда-то таким был и я. Что же, по крайней мере, у нас будет неплохая замена…
Из трех десятков молодых балбесов нашей группы в живых осталось пятеро. Пятеро старых битых псов. Остальные, большей частью, в бессрочной командировке от Катанги до горючих песков Тобрука, пропитанных пролитой нефтью пополам с пролитой кровью.
Пятеро стариков: Казакевич, Проценко, Вася Рахманов, да мы с Бахтадзе — он и рекомендовал меня на Марс штатным корреспондентом. Я так и не узнал, что «дядя Гиви» написал Персову, известному своей нелюбовью ко всем «дармоедам с зеркалками», если мне не только проставили открытую дату убытия, но и взяли на грузовой рейс вместо третьего экспедитора. Видимо, наша с Гиви репутация чего-то стоит не только среди профи.
Когда я добрался домой, было уже далеко за полночь.
Рюкзак, перешитый из десантного, стоял в углу. В нем лежал старенький Nikon E50I, обычный «полтинник», только в индустриальном исполнении, да набор объективов: ЛОМО нынче не уступает даже Карлу Цейссу.
Все вещи убраны или выброшены. Рабочий стол, обычно заваленный бумагами, стерильно чист, только на краю сиротливо улыбается небольшая фотография. Черно-белая фотография. Зеленые глаза на ней кажутся серыми, а темно-каштановые волосы — угольно-черными. Я запер ее в сейф и вышел на балкон.
Луна только что зашла, и звездное небо на горизонте сливалось с ночными огнями земли. Я смотрел в темноту, и мне казалось, что оттуда на меня ободряюще смотрят мои друзья: все, и мертвые, и живые. Смотрел, видя там и ее добрый взгляд.
Наверное, где-то далеко-далеко, за гранью расползшейся во все стороны ночи, в стороне от всех городов, она машет мне на прощанье рукой.
Ава Рламова
О гвоздях и ошибках второго рода
Джеггинс слег утром. То есть еще ночью, наверное. Раст не знал точно, сам он всю ночь проспал как убитый, даже снилось что-то такое из модных реконструкций пренатальных ощущений, какой-то липкий аэрозоль со всех сторон. Или он сквозь сон продолжал чувствовать кожей вязкий тропический воздух, влажный, как кошачий язык.
Разбудила его пощечина Эммельсент и, похоже, не первая. У Эммельсент хватало сил злиться, значит, чувствовала она себя неплохо, уж точно лучше бедняги Джеггинса. Раст толкнул его в плечо раз, другой, позвал, но без особой надежды — с такими сизыми кругами под глазами и цианотичными пальцами не встают даже в кинобоевиках.
Эммельсент снова говорила что-то об «этом проклятом колодце», пока Гарсиа не велел ей заткнуться, и еще немного после, и была, конечно, права. Говорят, женщины переносят анемию легче. А Раст был виноват, кругом виноват. Надо же было так облажаться перед самым уходом. Как это только вышло…
Поработал Джеггинс качественно, вырубил все, что было у них с собой и могло принимать и подавать сигнал больше чем на десять миль. Отсидеться необнаруженными позволило бы только это, никакой программный блок из тех, что Раст мог в такой спешке устроить, не был достаточно надежен. Не против вгрызающейся в здешние кимберлиты «Хоум Ги Лтд». Не против прощупывающей чужие разработки в электронике на алмазных подложках «Мэриголд Тек».
Софт-взломщиком Раст был хорошим, не выдающимся, но хорошим, а командиром — не очень-то. По-настоящему командиром его считал только Джеггинс, тот никогда не позволял себе обсуждать приказы, хотя и мог бы: оффлайн-друзья детства как-никак, редкость ведь, и потом годы удаленной работы бок о бок и дюжина тихих, беспроблемных европейских миссий вдвоем. Долгожданное повышение — и где они теперь? Джеггинс в отключке с лихорадкой, а Раст без связи и плана действий с двумя недовольными агентами-боевиками в подчинении. В темноте душного леса, где во все стороны (и вверх) одинаковые корявые влажные стволы, ползучие лианы и кусачие твари.
Нет, твари, конечно, разные. И Эммельсент была не вторым боевиком, а психоманипулятором, просто характер у нее был невыносимый, а Раста она ненавидела настолько, что вместо политкорректного «софт-взломщик» употребляла устаревшее ругательство «хакер» всегда, когда он мог услышать.
Китайцы, говорят, еще хуже русских. Может, они уже обнаружили утечку из хранилища. Может, ждут у ближайшей дороги (где она, Раст в любом случае не знал). Может, прочесывают и бездорожье.
Зато про «Мэриголд» всем все было известно точно. Что они сделают, если передача данных все же не удалась. Что сделают, если получат претензии от «Хоум Ги».
Все окей, предусмотренные контрактом риски. У Лу Джеггинса были старики в Оклахоме, и отцу, славному мистеру Джеггинсу, нужна регенерационная квота. У мрачного здоровяка Гарсиа — восемь сестер в бразильской дыре, в пластиковой фавеле. У Эммельсент, наверное, тоже кто-то был, Раст иногда думал, что дети. А у самого Раста просто не было мозгов. По крайней мере, если верить Эммельсент.
Раст копался в железе несколько часов. Без толку. Ничего, кроме слабых SOS-сигналов физиорегистратора с браслета Джеггинса. По всему выходило, что надо идти наудачу, и как можно скорее. А тех, кто идти не может — бросить, иначе они все сдохнут в этом чертовом лесу. По всему выходило, что Джеггинса надо бросить, и Раст ничего не мог сделать для него напоследок — даже пакетов с физраствором не осталось. Он не хотел дожидаться, пока кто-нибудь (Эммельсент, конечно) скажет это вслух.
Когда Гарсиа выдернул из его уха микронаушник и ткнул пальцем куда-то в сторону просеки, Раст в тысячный раз вспоминал, как пообещал мистеру Джеггинсу приглядеть за Лу: как всегда, как обычно, беспечно пообещал после пирога с яблочным джемом, слегка отдающим машинным маслом…
Раста мутило от приближающегося гула мотора и треска веток, от мысли о перестрелке и напряженного ожидания. Вчерашняя лихорадка, похоже, снова давала о себе знать. Когда стало действительно громко, Гарсиа поднял пистолет, а Раст сразу два: свой и тот, что на всякий случай незаметно вытащил у Эммельсент. Что бы это ни было, уничтожать это стоило только в самом крайнем случае. Обезвредить, изучить, использовать, вдруг это шанс. Или нет, стрелять сразу, опередить? Если бы знать, если бы только знать…
— Стоять! — крикнул Раст, выходя из зарослей.
Гость остановился. Это был не поисковый патруль, а всего лишь один человек на заляпанном грязью квадроцикле. Молодая загорелая женщина, одетая в костюм химзащиты, больше похожий на исследовательский, чем на военный. Она тяжело дышала, приоткрыв рот, и показывала Расту свои поднятые ладони.
— Я не представляю угрозы. Вам нечего опасаться. Я знаю, что вам требуется помощь.
У нее был мягкий, правильный английский с канадской протяжностью, какой бывает у выпускников дальневосточных обменных программ. Раст был знаком с парой таких, стажировавшихся в «Мэриголд», загоняли они его за два месяца работы по-советски.
«Я не представляю угрозы», кто вообще так говорит? Уж точно не люди.
— Кто такая?
Она постучала двумя пальцами по громоздкому смартбраслету на предплечье, Раст навел сканер своего на непонятные крючки на голографическом экране и прочитал в окне автоматического переводчика «Лидия А. Смирнова, специалист, Всесоюзный ресурсный центр инженерной микробиологии» и длинный адрес с «областями» и «отделениями».
— Вашему товарищу нужна помощь, не так ли? По дороге я поймала сигнал с его физиорегистраторного блока, — специалист Смирнова смотрела не на них и их пушки, а на Джеггинса.
Заставить ее вытащить их отсюда, вот что нужно.
Эмельсент шагнула вперед, не дожидаясь приказа.
— Мы не просили о помощи.
— Верно. Но он отказаться уже не может. А через пару суток и вы не сможете.
— Пропустим разговор об альтруизме?
— Пропустим. Все люди сестры, — Смирнова протянула руку, и Эммельсент, помедлив, крепко пожала открытую ладонь. Они улыбнулись друг другу по-деловому, одновременно равнодушно и понимающе. Как умеют люди, привыкшие делать вид, что все в порядке, когда вокруг постоянно какой-то трэш, вроде медсестер из гнойной хирургии (этой метафорой с Растом потом поделился Гарсиа, который говорил редко, но иногда неожиданно поэтично). Наверное, у Эммельсент действительно были дети. Или дело было в победившем феминизме.
Поделиться книгой: