Все источники бездны

— Не знаю. — Лиза недоуменно нахмурилась. — Я об этом не думала.

— Теперь, после всего что ты рассказала… Послушай, завтра с утра я подниму вырезки, а потом подъеду, поговорю с его следователем. Или еще с кем-нибудь. С тем же патологоанатомом. Следователь — человек подневольный, а тут… может, что и удастся вытрясти. В каком морге он лежал?

— В Черемушках, — устало сказала Лиза. — Институт физиологии человека и животных знаешь? Там во дворе морг. Туда свозят всех погибших не своей смертью. Это от Новых Черемушек автобусом. Я только не помню, каким. Я ничего не помню.

— Ничего, я на машине!

— Там перед входом еще такая скульптура странная стоит.

— А, теперь поняла. Это Сидур. Их всего две в городе, его скульптуры, одна там. Знаю я это место. Ладно.

Сидур так Сидур. Лиза так и не поняла — то ли это фамилия, то ли название какого-то материала. Но выяснять ей не хотелось — хватит того, что Регина поняла, о чем речь идет.

— Может, что-то и удастся из этого патологоанатома выжать, — продолжала Регина. — Так что я тебе завтра позвоню. Как только узнаю хоть что-нибудь. А хочешь, поживи пока тут. Если тебе дома страшно одной оставаться.

— Нет, — покачала головой Лиза, — я пойду.

Дома — это все-таки дома. А тут ей места не было. Похоже, ей нигде больше не было места.

И опять, подходя к обшарпанной двери своей квартиры, Лиза ожидала неизвестно чего: что на плечо ей, пока она ковыряется в замке, опустится чья-то тяжелая рука; что дверь окажется открыта, и на нее глянут из тьмы пустой квартиры слепые глаза существа из давешнего кошмара.

Но дома все было тихо. Слишком тихо.

Какое-то время она стояла, положив пальцы на телефонную трубку. На душе у нее было муторно. Она попыталась вызвать в памяти Андрея — его лицо, насмешливую улыбку, прищуренные серые глаза; но черты лица расплывались, менялись — и вот в памяти не осталось уже ничего, кроме туманного силуэта.

Лиза вздохнула и, взглянув на подсунутый под телефон квадратик бумаги, набрала номер.

— Да, — раздался в трубке негромкий мужской голос.

— Стас? — сказала она неуверенно. — Не знаю, вы меня еще помните… Это Лиза.

— Да, — подтвердил он, — не так уж часто удается спасти от грязных насильников молодую красивую женщину.

— Я хотела вас поблагодарить, — сказала она. И замолчала, не зная, что добавить. «Зачем я вообще позвонила?» — спрашивала она себя.

На том конце провода он тоже молчал.

Потом сказал:

— Вам очень плохо?

— Что?

— Вам плохо. Иначе бы вы мне не позвонили.

Она вновь помолчала.

— Да, — призналась она наконец. — Мне очень плохо. И… мне страшно.

— Я сейчас приеду, — деловито сказал он.

— Нет-нет, — поспешно отозвалась она, — не надо… я просто…

— Понимаю, — сказал он, — вам просто захотелось услышать чей-то голос. Может быть, если сегодня вы слишком устали, я завтра вечером заеду за вами и мы пообедаем где-нибудь?

— Хорошо, — согласилась она и сама удивилась такой своей сговорчивости. — Только… где не слишком шикарно.

— Заметано, — ответил он, и по его голосу Лиза почувствовала, что он улыбается.

«Понял, что мне нечего надеть в приличный ресторан, — подумала она. — Что поделать! Я уже столько лет никуда не выходила — только в гости к тому же Сереге или к Варваре и… и все».

— Значит, я позвоню, — сказал он, — и чтоб к моему приезду вы были в лучшем виде!

Она уже хотела запротестовать, сказать, что передумала, но он успел положить трубку.

«Что я делаю, — промелькнуло у Лизы в голове. — Зачем?» Но она отлично понимала — зачем. Земля уходила у нее из-под ног, и ей необходимо было за что-то ухватиться. А память об Андрее уже не могла ее удержать — не было такого человека. О ком вспоминать? О безликой, изменчивой тени?

* * *

Свет здесь был зеленоватый и какой-то неправильный, муторный. Он лился из скрытого источника, освещая плавные изгибы стен, холодный блеск странных инструментов, разложенных на плоской поверхности. «Где я?» — подумала Лиза. Она понимала, что спит, но место ей приснилось очень уж поганое, и теперь она отчаянно старалась проснуться, чтобы выбраться отсюда, или усилием воли, как это бывает лишь во сне, перенестись в какой-нибудь другой пейзаж, поприятней. Но ничего не получалось. Она напряглась, пытаясь скинуть с себя путы сна, и тут поняла, что есть и другие путы — что-то мягкое, липкое охватывало ее запястья и щиколотки так, что она не могла пошевелиться. Раздался тихий низкий гул, и из потолка выдвинулся странный раструб, который стал медленно приближаться к ее лицу.

— Нет! — попыталась закричать Лиза.

И поняла, что не в состоянии крикнуть, — лицо у нее было стянуто какой-то плотной маской, не мешающей дышать, но не дающей открыть рот. Какая-то тень мелькнула там, за раструбом, — и ей показалось, что она узнала Андрея. Он стоял в углу, наблюдая за ней, и спокойно улыбался. Потом что-то случилось: то ли зеленоватый свет был тому виной, то ли зыбкий кошмар вконец овладел ею, но лицо его стало постепенно меняться — и вот это уже не Андрей, а некто чужой, незнакомый… и вообще… черты лица сгладились, пропали, остались одни лишь огромные глаза на белой плоской поверхности. И эти глаза наблюдали за ней… внимательно, неотступно. В них не было ни тепла, ни жалости. И это и было самое страшное.

— Нет! — вновь в ужасе попыталась крикнуть Лиза.

И усилие было таким отчаянным, что разбудило ее.

Она лежала на своей кровати, а электронные цифры на часах в изголовье освещали комнату призрачным зеленоватым светом.

* * *

Регина сложила разбросанные на рабочем столе бумаги в аккуратную стопку, потом, поколебавшись немного, спрятала их в портфель и, склонившись над телефоном, набрала номер. Когда на том конце провода сняли трубку, она сказала, прикрыв ладонью микрофон:

— Ты дома? Хорошо.

— Ну что там? — встревоженно спросила Лиза.

— Да.

— Что «да»?

— Только одно слово — да.

— Ты откуда говоришь? — наконец сообразила Лиза. — С работы, что ли?

— Ага. Слушай, ты не дергайся. Сиди дома. Я еще в морг съезжу, а потом сразу к тебе, ладно?

— О Господи, — почти беззвучно произнесла Лиза на своем конце провода.

— Послушай, — досадливо поморщилась Регина, — я сейчас не могу с тобой разговаривать. Подожди, пока я приеду.

— Это неправда, — как-то механически произнесла Лиза. — Ты, наверное, все-таки ошиблась.

— Правда.

В трубке воцарилось молчание. «Бедняга, — подумала Регина. — И как она все это выдержит? Хотя девочка крепче, чем кажется на первый взгляд».

Регина накинула пальто и, небрежно кивнув коллегам, направилась к выходу.

— Что, Регинка, наклевывается что-то? — окликнули ее.

— Так, — сказала она небрежно, — по мелочи.

Дверь за ней закрылась.

— Везет этой Регинке! — вздохнула ей вслед какая-то бесцветная редакционная девица. — Все при ней. И талант, и лицо, и фигура. Живет небось в свое удовольствие!

Белый автомобиль затормозил у странно перекрученной, но чем-то выразительной скульптуры перед воротами института. Надпись на вывеске гласила: «Институт физиологии человека и животных АН СССР». «Забыли сменить», — подумала Регина. Калитка была открыта — видимо, жесткой пропускной системы тут не было. Да ей и не нужно было в институт — обогнув его, она остановилась перед приземистым одноэтажным зданием морга. Ей показалось, что изнутри тянуло холодом, точно из глубин Дантова ада.

Какая-то пожилая женщина, пошатываясь и прижимая к глазам скомканный носовой платок, вышла из тьмы и остановилась на пороге, отшатнувшись от солнечного света, как от удара. Женщина помоложе, но также скромно одетая, вышла следом, обхватила ее за плечи.

— Пойдем, пойдем, мама…

«Сколько горя», — подумала Регина. Обычно она старалась не пропускать чужое страдание через себя: от журналиста уже по роду работы требуется холодная наблюдательность и самообладание, почти душевная черствость.

Миновав эту скорбную пару, она еще на миг задержалась в дверях, внимательно вглядываясь в крохотное зеркальце. За время своей работы она хорошо усвоила, как много значит для женщины внешность, — красивой женщине легче пройти туда, куда дурнушке путь заказан, а мужчины, стараясь ей услужить, становятся гораздо откровеннее. Женщин, правда, на эту удочку не поймаешь — скорее наоборот. Но женщины никогда ее особенно не интересовали.

Подкрасившись, поправив прядку и вновь мельком взглянув в зеркальце, чтобы убедиться, что выглядит безупречно, Регина небрежной и плавной походкой вошла в залитый холодным светом люминесцентных ламп коридор морга.

В таких учреждениях ей бывать приходилось, правда, не часто — криминальной хроникой она не занималась никогда. Но она все же знала: для того, чтобы выяснить желаемое, вовсе не обязательно рыскать по огромному холодильнику, где лежат распотрошенные покойники… в любом заведении, даже в таком мрачном, всегда есть дежурка, где сотрудники могут выпить чаю или кофе, перекурить, расслабиться и поговорить о чем-нибудь более привлекательном, чем накрытые белыми простынями холодные тела за перегородкой.

А потому она, намеренно звонко цокая каблучками по бетонному полу, направилась туда, где из-за полуприкрытой двери доносились громкие голоса и смех.

То, что люди могут смеяться в таком неподходящем месте, ее уже не удивляло. Такое уж существо человек: привыкает ко всему. Регина побывала в таких переделках, вела репортажи из таких мест, где, казалось, люди, поставленные на грань биологического существования, должны были бы забыть про то, что на земле существует радость. Но при этом они продолжали жить, улыбаться, крутить романы, словно не замечая тех нечеловеческих условий, в которых все это происходило.

Она рывком распахнула дверь и остановилась на пороге, отлично сознавая, какой эффект произведет такое появление.

Перед патологоанатомами, лаборантками и практикантами в изъеденных кислотами и заляпанных побуревшими застарелыми пятнами халатах в дверях возникла женщина, отвечающая стереотипным представлениям об удаче, молодости и физическом совершенстве. О таких в объявлениях по найму пишут: «европейская внешность». Трудно объяснить конкретно, что это значит, поскольку пройти конкурс наравне с белокурой валькирией может и загадочная азиатка, и длинноногая негритянка, но все отлично понимают, что имеется в виду.

Молодость, здоровье, красота. Удача. И кто бы знал, каких усилий требуется, чтобы держаться в этой форме, — с годами все больше и больше.

— Добрый день, — ослепительно улыбаясь, сказала Регина, — прошу прощения, но мне нужна ваша помощь.

— Вы по какому вопросу? — сухо спросил немолодой мужчина в очках. «Такого с налету не возьмешь, — подумала Регина, — этот навидался всяких разных женщин. В том числе и на каталках, укрытых простынями. Заведующий? Или как там называется эта должность у них в морге?»

— Простите, пожалуйста, — сказала она, автоматически убрав белозубую улыбку и придав лицу соответствующее обстановке скорбное достоинство, — я бы очень хотела поговорить с тем, кто… Шесть дней назад к вам поступил Андрей Панин. После перестрелки на Профсоюзной.

Про перестрелку на Профсоюзной знали все — такие события нечасто происходят почти в центре города да еще среди бела дня, на глазах у изумленных прохожих.

— А вы кто? — спросил старший, подозрительно ее разглядывая.

Она с достоинством вздернула голову и поглядела ему в глаза из-под опущенных ресниц натурального (в отличие от ослепительного золота ее волос) черного цвета.

— Сестра, — сказала она без выражения. — Я живу в Мурманске. Телеграмма пришла поздно. Пока я добиралась… вот…

— У него вроде жена есть, — сказал старший. — Почему она с вами не приехала?

— Она убивается очень, — мягко объяснила Регина, — не может тут появляться. Хотите, я ей позвоню? Пусть приедет. Ей, конечно, дорого это обойдется, бедняге. Где тут у вас телефон?

— Ладно-ладно. — Видимо, медик представил рыдающую в дежурке женщину, которую придется отпаивать корвалолом, — Не нужно. Но я все-таки не понял. Что вы хотите выяснить?

— Я и сама не знаю. — Регина продолжала честно смотреть ему в глаза. — Но я хотела бы поговорить с человеком, который… может, он хоть объяснит мне, как все произошло. Он хоть… — она начала рыться в сумочке в поисках носового платка, — по крайней мере, не мучился?

— Господи! — поморщился медик.

— Я поговорю с ней, Лев Семенович, — вмешался молодой человек, на халате которого разноцветные пятна имели особенно причудливые очертания, — поговорю. Вы тут хотите побеседовать? — обратился он к Регине.

— Нет, если можно, — ответила она, утирая платком сухие глаза. «Хоть бы одну слезу выдавить», пронеслось у нее в голове, ведь она так плакала, когда Андрея хоронили. Что же все так быстро ушло? — Тут слишком много народу.

— Тогда пойдемте.

Она уже полагала, что он заведет ее в какой- нибудь уютный закуточек за каталками, но он повел ее в коридор, где в торце неохотно пропускало солнечный свет поразительно грязное окно.

Он, легко подпрыгнув, присел на подоконник.

Регине это не понравилось — она осталась стоять напротив, на виду, освещенная хоть скудным, но безжалостным апрельским солнцем, выдающим то, что она хотела бы скрыть, — мелкие морщинки у глаз, темнеющие корни волос, застарелую усталость и жесткость взгляда. Сам он едва виднелся на фоне окна смутным силуэтом — темным и безликим.

— Так все-таки о чем вы хотели поговорить, — спросил он, — и, простите, как вас зовут?

— Регина, — сказала она, — Регина Гальперина. А вас?

— Лукин. Павел Лукин.

Он с минуту помолчал, разглядывая ее. Потом спросил:

— Вы правда его сестра?

Регина на миг заколебалась, пытаясь оценить обстановку. Соврать? Либо он поверит — тогда все в порядке. Либо насторожится. И с чего ему тогда откровенничать, если она с самого начала не сумеет расположить его к себе!

— Нет, — сказала она.

И рассчитала правильно.