Подчини волну!

И вот тут Иза накрыло осознание полного и необратимого конца — будто он со всего размаха прыгнул в черную, без единого проблеска света, воду. И непонятно, что разумнее: выныривать или послать весь мир к чертовой матери и тихонько опуститься на дно.

* * *

Приглушенный свет ночников, включенных в приемной, через стеклянные двери пушистыми пятнами ложился на крыльцо. В этом было что-то очень уютное и родное, как будто офис улыбался Вейр. Пожалуй, он был рад ее видеть даже сейчас, когда всем приличным людям уже полагалось одеть мягкий домашний костюм, толстые шерстяные носки и устроиться на диване перед телевизором с бокальчиком вина.

Она тоже была рада вернуться. Ее кабинет, пожалуй, был единственным местом, в котором Ли могла оставить свою неврастению за порогом. Набирая на панели код безопасности, доктор подмигнула ослику, радостно скалившему с вывески белые, здоровые зубы.

Сигнализация пискнула, соглашаясь и двери дрогнули, как будто ослабнув в пазах. Из приемной моргнули красные огоньки видеокамер, нацелившихся на дверь. Напоминая, что все находится под контролем. Под ее, Вейр, контролем.

Доктор подняла руку, приложив ее к сенсорной панели замка. Стеклянные створки с сухим, приятным шорохом раздвинулись, выпустив на крыльцо теплый воздух, пахнущий чистотой и молотым кофе. Ли шагнула и… Ее как будто кто-то в плечо подтолкнул — не сильно, но настойчиво, заставив пробежать вперед, чтобы не упасть.

Доктор, обеими руками вцепившись в стойку регистрации, обернулась. И ничего не поняла. Ей показалось, что светло-бежевую приемную затопила темнота. На фоне которой плоскими блинами белели чьи-то лица. Мужские лица. И их было много, целый хоровод.

Вейр разглядела почти упершийся ей в грудь ствол пистолета, тоже черного, наверное, вылепленного все из той же тьмы, яснее ситуация не стала. Перед глазами маячила какая-то абстракция, ничего общего не имеющая не только с обычной жизнью, но и просто с предметами, которые можно было бы назвать привычными.

И только когда взгляд — сначала скользнув мимо, а потом вернувшийся — зацепился за жутко шрамированное, будто сшитое из неподходящих друг другу лоскутов лицо, доктор стала что-то соображать. Хоть и медленно, со скрипом. Но эти шрамы стали крючком, подцепившим реальность и начавшим связывать детали, набирая их, как петли.

Тьма вовсе не была тьмой. Просто несколько весьма габаритных мужчин, одетых в темное, как в униформу, почему-то оказались в ее приемной. Их было не так уж и много — человек пять или шесть. Но они действительно казались очень большими. А светлое помещение по сравнению с ними — маленьким.

И вот тут доктор поняла, что дырка, упирающаяся куда-то в район живота, вовсе не нора в ад. А дуло самого настоящего, хоть и очень большого, пистолета. Или как там эта штука называлась?

— Где я могу найти доктора Вейра? — спросил кто-то из громил.

Фраза, произнесенная абсолютно бандитским, хриплым, сорванным голосом, казалось такой нелепой, что доктор хихикнула. И, как будто испугавшись, сама себе зажала рот ладонью.

— Ну? — поторопили ее.

Опустить руку, а, заодно, и выпрямиться, переставая цепляться за стойку, было невероятно тяжело. Как будто все ее тело целиком, вместе с мышцами и сухожилями, превратилось в сталактит. Вроде мягкое, но распрямить не проще, чем железный штырь. Но доктор справилась, встала ровно. Только вот на черное дуло перестать коситься одним глазом, как коза, не смогла. Зато сумела ответить.

— Я доктор Вейр, — голос ее хрипел и сипел ничуть не хуже, чем у спрашивающего. — Доктор Ли Вейр.

— Она ж баба, — Ли опять не поняла, кто из них это сказал. И не только сказал, но еще и сплюнул. — На кой нам баба?

— Заткнись, — коротко посоветовал тот, кто стоял впереди всех, наставив «пушку» в ее собственный — докторский — живот. Оказывается именно он и обладал тем дивным, «вороньим» голосом. — Других врачей тут нет?

— Это кабинет частной практики. Кроме меня тут никого нет, — спокойно ответила Вейр, поражаясь сама на себя.

Ни истерики, ни паники не наблюдалось. Только это самое окостенение. Ну, может быть, еще некоторую заторможенность. Вероятно, как раз все это и попадало под понятие шока. Собственно, это состояние ее вполне устраивало. По крайней мере, в падучей она пока не билась.

— А ваш муж?

— Мой муж погиб. Но и тогда он был не врачом, а адвокатом.

— Простите, я не знал, — Вейр подумала, что если этот громила сейчас галантно поклонится, то она не выдержит и начнет ржать. — Тогда придётся просить об услуге вас.

Он кивнул куда-то в сторону. И в голове улеглась еще одна деталь-картинка. Двое из этих черных придерживали третьего. Который, кажется, был без сознания. Ну, или пьяным. У нормальных людей голова до груди обычно не свешивается.

Левая его рука, перекинутая через невероятно широкое, обтянутое чем-то черным, плечо, была странно багровой. Как будто он пальцы в банку с краской окунул. И эта краснота оставляла на куртке подпирающего мужчины густые, маслянистые мазки.

— Он ранен? — тупо спросила доктор.

На риторические вопросы ребята в черном отвечать, видимо, были не настроены. Вейр потерла лоб, как будто это могло стимулировать мозги. Мысли то стопорились, будто ржавыми шестеренками цепляясь друг за друга, то проскальзывали в холостую.

— А теперь скажите, что это шутка, — попросила она у каркающего, который у них, видимо, был за главного. — Я — стоматолог, педиатр. Детский врач. Я даже не детский хирург! Что вы от меня хотите? Чтобы я ему зубки посмотрела?!

Вейр хихикнула и сжала кулаки, понимая, что утверждение об отсутствии истерики было преждевременным.

— Тир… — подал кто-то голос из темной толпы.

— Заткнись, — ассортимент команд у этого начальника не блистал разнообразием. — Госпожа Вейр, вы врач. И от вас требуется только обработать парня так, чтобы он дотянул до наших спецов. Ничего невозможного, верно?

— Не верно! — доктор оперлась на стойку за своей спиной обеими руками, как будто она ей устойчивости могла добавить. — У меня даже инструментов нет! А если у него шок? Чем я его купировать буду? Аспирином?

— Но ведь вы постараетесь? Госпожа Вейр, мы не воюем с человеческими женщинами. И я бы очень не хотел угрожать вам, но…

Действительно, смысла угрожать не было никакого. Если бы ей дали хотя бы минуточку на то, чтобы подумать спокойно, Ли и без чужой помощи нафантазировала все, что нужно. Что не нужно представила бы тоже.

В башке почему то всплыло невесть когда и где подхваченное знание. Собачьей своре нельзя показывать свой страх. Иначе они точно набросятся. Если сделать вид, что ты полностью уверен в своих силах, то можно попытаться с ними разминуться.

— Я вижу, как вы с женщинами не воюете! — нервно хмыкнула доктор, закусывая щеку. — Несите вашего… парня в смотровую.

— Ну, видите как все просто? — порадовал ее командир, еще одним кивком отдав распоряжение.

По крайней мере, Вейр это движение головой восприняла именно как приказ. Потому что «темные» не то чтобы забегали, но как-то рассредоточились по офису, переставая изображать собой толпу.

— Все совсем не просто. И никаких гарантий я вам дать не могу, — она сунула стиснутые кулаки в карманы жакета.

И задрала голову, потому что только в таком положении могла заглянуть в лицо каркающему. Доктор никогда не обладала модельным ростом. Да еще и этот человек действительно отличался внушительными габаритами. Не секвойя, конечно. Но дуб точно.

Только вот о внешности его Вейр все равно ничего сказать не могла. Она просто не видела черт его лица. То есть, нос, рот, два глаза — все было на месте. Но «смотреть» и «видеть» — вещи разные. Все же, действительно, ее состояние было слишком далеко от спокойствия.

— А я у вас их и не прошу. Сделайте то, что в ваших силах, — он как-то задумчиво, словно что-то прикидывая, рассматривал ее. При этом слегка похлопывая себя по ноге опущенным, наконец-то, пистолетом. Это похлопывание Вейр нервировало даже больше, чем наставленный на нее ствол. — Вы же будете давать ему какие-то лекарства, верно?

— Не знаю, по обстоятельствам. Тяжесть состояния больного я не оценивала. Да и еще раз повторяю, никаких особых препаратов я в своем офисе не храню. Если только что-то в пробниках есть и…

— Он — акшара[2], — спокойно заявил Каркун.

— Хорошо, я учту… — по инерции согласилась Вейр, направляясь в смотровую. И застыла на месте. — Кто?

— Акшара, — не менее спокойно подтвердил командир.

И вот тут доктору все стало предельно ясно. На тот свет ее проводят не просто террористы, а самые натуральные психи. Впрочем, почему бы людям, пытающимся добиться каких-то там завиральных целей с помощью размахивания оружием и подрыва поездов, не быть сумасшедшими? Скорее вопрос стоял по-другому: разве они могут быть нормальными? Кто-то считает себя воплощением Бога. Кто-то, более скромный, объявляет себя божественным войском. А эти вот, пожалуйста — акшары.

— Так, хорошо, — кивнула Вейр, — акшара так акшара. Спасибо, что предупредили.

Каркун как-то нехорошо усмехнулся, огляделся, словно искал что-то и, потеснив доктора с дороги, шагнул вперед. Его заинтересовала вешалка для верхней одежды. Когда-то Вейр оценила эту конструкцию именно за ее монументальность — толстую стальную трубу на литом основании сшибить было непросто. А ее пациенты частенько отличались грацией слонят. И примерно их же способностью сносить все на своем пути.

Вот эту вешалку и взял командир, предварительно аккуратно сняв и положив в кресло халат секретарши, одиноко болтавшийся на стальном роге. Взял он ее так, словно стойка вообще ничего не весила. Внимательно оглядел, хмыкнул… и завязал узлом. Про завязывание узлом кочерги Вейр слышала. Про такой же фокус, проделанный с трубой толщиной с ее запястье — нет.

— Акшара, — повторил Каркун, протягивая вешалку доктору.

В ответ она только головой покачала, отказываясь от подарка. И судорожно пытаясь припомнить все, что когда-нибудь об акшара слышала.

* * *

— Игры с генетикой, дорогие мои, весьма опасные игры, — вещал седенький профессор, возбуждено посверкивая очками.

Впрочем, в аудитории он был единственным возбуждённым. Общую теорию генетики преподавали едва ли не факультативно. И не получить по ней зачет мог только очень, ну очень ленивый студент. А смысл изучать предмет углубленно, если все исследования в этом направлении закрыты добрых полвека назад? И даже к термину «генетические заболевания» относятся с такой осторожностью, что вслух его не каждый рискнет произнести.

Собственно, из всех «генетических заболеваний» в отечественной медицине один синдром Дауна и остался. Все же остальные патологии кокетливо называли «наследственными». То есть, вроде как, к генам отношения не имеющими. Мало ли как они там по наследству передаются? Может, с помощью магии крови?

— Задумайтесь! Всего каких-нибудь три века назад был настоящий бум генной инженерии. Ученые пытались перекроить геном не только растений и животных, но и человека. И вдруг, буквально в один прекрасный день, в большинстве государств на них наложили вето. Почему, кто мне ответит?

— Эксперименты с генетикой не отвечают общепринятым этическим нормам, — подала голос староста группы.

Не потому, что ее интересовала генетика, а потому что она всегда и везде отвечала.

— А каким именно нормам они не отвечают? — прищурился профессор.

— Ну… Нельзя вмешиваться в природу человека, — растерялась девица.

— Вот как? Значит, пластическая хирургия неэтична? Собственно, удаление воспаленного аппендикса тоже с такой точки зрения недопустимо. Это ведь процесс, который вписывается в «природу человека». Молчите? Вот тот же! Не задумываетесь вы, молодые, над такими проблемами.

Профессор навалился грудью на кафедру, как будто стараясь дотянуться до аудитории.

— Основные этические вопросы, касающиеся генномодифицированных людей, в отсутствии однозначных определений. Человек это или уже не человек? Гражданин государства или нет? А знаете, откуда растут ноги у данной дилеммы? Акшара!

Преподаватель поднял палец вверх, акцентируя внимание на этом термине. Впрочем, в акценте необходимости не было. Аудитория проснулась и с готовностью ему внимала. Сказки любят все дети. Особенно, если сказка страшная. Первокурсники от этой любви еще не успели избавиться. И, в принципе, с одинаковым удовольствием послушали бы и про акшара, и про человека-паука. И тот и другой — плод генетических изменений. И тот, и другой — герои комиксов. Разница только в том, что акшара на самом деле существовали. Вроде бы. Когда-то. Давно. Хотя, кто сказал, что человека-паука никогда не было?

— А скажите-ка мне, кто больше всего был заинтересован в экспериментах с человеческим геномом? — плутовато прищелкнул пальцами преподаватель.

— Военные! — уверенно выкрикнул кто-то с места.

— Конечно, военные! Идея эдакого «универсального солдата» мучила милитаризированные умы, наверное, с тех пор, как появилось само понятие «воин». Магические декокты, эликсиры, увеличивающие силу. Амулеты, дающие суперспособности. Впрочем, о таких артефактах вы можете рассказать куда больше моего. Но все сводится к одному. Точнее, к четырем, превосходящим нормы, характеристикам: сила, выносливость, скорость и регенерация. То есть, цели, для генной инженерии вполне достижимые.

— Подождите, профессор, — в третьем ряду поднялся студент, явно принадлежащий к категории, изменяющей со временем свое название, но не меняющей сути — «ботан». — Вы говорите о временах, когда отдельная боевая единица, а тем более человек, солдат, утеряла свое значение. Упор делался на развитие техники и дистанционное поражение.

— Безусловно, мальчик мой, безусловно! — пребывая почти в экстазе, всплеснул руками профессор. — Конечно, мы говорим сейчас не об армии супер-солдат — она и вправду никому не была нужна. Речь идет, скорее, о спецподразделениях. Разведчики, диверсанты, снайпера, прочие узкоспециализированные профессии. Где-то больше силы, где-то больше ловкости. И везде, заметьте, везде нужны именно человеческие мозги. С ними ни один компьютер сравниться не может. Так что, можно сказать, что человечество было обречено на появление акшара.

Преподаватель откашлялся и залпом выпил стакан воды. Аудитория молчала, терпеливо дожидаясь продолжения сказки.

— Геном акшара шлифовался почти двести лет. На это потребовались колоссальные усилия и средства. И результат — очень хороший и показательный результат — был достигнут. Более того, начались проводиться эксперименты по наследованию данного генома. То есть, мужчина и женщина акшара должны были автоматически, без вмешательства генетиков, родить ребенка, подобного себе. Но…

Профессор взял паузу, хитровато прищурившись, обводя студентов взглядом.

— Но акшара все еще оставались людьми. И у них стали возникать вполне закономерные вопросы. Главными из которых стали два. Первый: почему мы обязаны служить? Почему мы не можем выбирать свою судьбу? И второй: если я лучше человека, то почему он мной правит, а не я им? Я уже упоминал, что идея создать универсального солдата стара, как мир. И в эту мечту закладывается еще один принцип — безусловное подчинение. Но его, увы, генетически вывести невозможно.

— Но возможно воспитать! — выкрикнул кто-то с места.

— Конечно, возможно, — кивнул седой головой профессор. — И, поверьте, акшаров так и воспитывали. Более того, рискну предположить, что в данном вопросе можно говорить не только о воспитании, но и психокодировке. Но любые блоки можно обойти — дело в мотивации. И, надо думать, желание иметь право на самоопределение плюс, вполне обоснованные, амбиции и не совсем обоснованное чувство превосходства может послужить великолепной мотивацией. К счастью, до открытой войны дело не дошло. Бунт подавили в зародыше.

— Профессор, — поднял руку все тот же дотошный пацан. — Я понимаю, эксперименты запретили. Но что сделали с уже живущими акшара?

— А вот тут мы подходим к той самой морально-этической проблеме, о которой я говорил. До того, как гнойник недовольства генномодифицированных людей созрел, они считались такими же гражданами, как и все. Заговорщиков и зачинщиков, естественно, покарали по закону. Но где гарантии, что поймали всех? Где гарантии, что те акшара, которые не участвовали в бунте, никогда не устроят новый заговор? Куда девать оставшихся? Понятно, что к силовым структурам их допускать нельзя даже близко! А для иной деятельности они, в полном смысле этого слова, не созданы. И что делать? Всех убить? Изолировать? Но ведь это самый натуральный геноцид!

— И что же предприняли власти? — не отставал «ботан».

— Кто знает, что было сделано на самом деле, — развел руками профессор. — Считается, что каждый акшара в течение всей своей жизни находился под наблюдением. Их более или менее успешно социализировали. А потомства они иметь не могли — эксперименты-то, посвященные наследственности, были в зачаточном состоянии. Но, так или иначе, а акшара служат нам постоянным напоминанием о том, насколько опасны и неоправданы попытки взять на себя роль Бога!

* * *

Вейр, открыв дверь смотровой, обернулась к Каркуну.

— Я ничего не знаю о физиологии акшара. Я понятия не имею, чем и как вы отличаетесь от людей…

— Зашибись! — отзывался «темный», стоящий с боку от нее. — Сколько времени прошло, а мы все «нелюди».

— Простите, — вполне искренне извинилась доктор, действительно не собирающаяся никого унижать, — я имела в виду, генномодифицированные люди…

Один из мужчин, занесший раненного внутрь, заглянул ей через плечо, нависнув сверху, как скальный выступ. И медленно, как показалось доктору, нарочито медленно, отправил в пасть пару подушечек жвачки. Говорил он также медленно:

— Детка, иногда лучше жевать, чем говорить…

— Оставьте ее в покое, — прокаркал хриплый, — дамочка, сделайте все, что можете. И — Дева Непорочная! — хватит тянуть время. Мое терпение не резинка… — он кашлянул, будто смутившись, — не резиновое оно.

И вот только тут Вейр стало страшно. Не до потери сознания и дрожащих рук. Но под ложечкой противно и тоненько засосало. Она осознала, что сам процесс перехода от жизни к смерти ее не пугает. Против него доктор ничего не имела. А вот ждать, когда это дело будет запущено — страшно. И еще до нее дошло, что ожидание может стать и болезненным. Вот этот самый громила, старательно пытающийся быть вежливым, может сделать его очень болезненным.

Доктор вытерла о юбку взмокшие ладони и шагнула в смотровую, старательно глядя перед собой. Как и всякий нормальный человек, ожидание она приятным не считала. Как и боль.

Проектировщики кресла, хоть и современного, с контролируемыми размерами, все-таки, рассчитывали на детей, а не на здоровенных мужиков, сравнимых ростом с баскетболистами. И раненый свешивался с него, как осьминог со стола шеф-повара — все конечности в стороны. Впрочем, пожалуй, ему было все равно. Когда находишься без сознания, не до удобства.

А вот тот факт, что он не приходил в себя даже тогда, когда его таскали, настораживал. Первое правило оказания экстренной помощи: осмотри тех, кто молчит. Если у пострадавшего хватает сил орать, то, скорее всего, ничего серьезного с ним не случилось. А вот если он лежит в «отключке» — дело плохо.

Раздеть парня, конечно, никто не удосужился. Пришлось Вейр самой и кресло в кушетку раскладывать, и инструменты из автоклава доставать. Пальто на пациенте она просто распахнула. Потому что сшито оно была из материала, здорово смахивающего на натуральную кожу — ножницы его не брали. А вот водолазку под ним доктор просто разрезала. Ткань была мокрая насквозь. Видимо, кровил раненый изрядно.

Стянув к бокам лоскуты, Вейр цокнула языком. Интуиция, имеющаяся у каждого хорошего врача, с самого начала приговаривала, что ничего хорошего она не увидит. Но реальность превзошла все ее ожидание. Одна пуля сидела у парня в плече — оттуда кровь и натекла в рукав. А две — в животе, пониже ребер. И вот это было совсем плохо.

— Все, что я могу — это перевязать. Приостановить кровотечение, обезболить пожалуй найду чем. Но ему надо к хирургу и срочно, — врач подняла голову, глядя прямо на командира и пытаясь всем своим видом убедить, что она говорит правду, только правду и ничего кроме правды. — Могу помочь при транспортировке. У меня есть закись азота. Я, конечно, не анестезиолог, но, думаю, с дозировкой справлюсь.

— Что такое закись азота? — прокаркал хрипун.

— Наркоз. Мы его используем для хирургической стоматологии… — Вейр потерла лоб, — веселящий газ.

— Действуйте, — кивнул головой командир.

Пистолет он свой так и не убрал, продолжая похлопывать им по бедру. И доктору казалось, что именно от этого навязчивого движения у нее начинает мерзко, тошнотворно ломить висок.

Но кое-как с работой она справились. Конечно, пациент не применил осложнить ей жизнь. Когда она заливала пластырем последний тампон, парень вдруг резко, как манекен, открыл глаза, вздохнул судорожно, толчками пропихивая в горло воздух. И схватил Вейр за руку.