Помоги проекту - поделись книгой:
– «Записки охотника»?
Кивают, не переставая отхлебывать из бутылки.
– Издалека приехали?
Оказывается, из Мценска, лежащего отсюда в двенадцати километрах. По совету учителя, на велосипедах решили объехать места, «про которые сказано у Тургенева»… По карте я помог мальчишкам определить дорогу на Бежин луг. Потом сидим, слушаем птиц.
Неопытный человек скажет, что все соловьи поют одинаково. Совсем нет. Даже в одном саду – певцы разные. И есть места в России, где соловьи поют особенно хорошо. Совсем не зря, например, вошли в поговорку «курские соловьи». В курских садах, по оврагам и над ручьями, заросшими черемухой, крапивой и ежевикой, живут певцы необычайного голоса и старания. Замечено это было давно. Это мнение знатоки не меняют и по нынешний день.
Трудно сказать, откуда в курских садах пошла «соловьиная школа». Но она существует. Соловей хоть и родится певцом, все-таки не станет мастером, если не будет учиться у стариков. Конечно, и тут все решает природное дарование. Один учись не учись – пять колен, и вся его песня. Много средних певцов – семиколенная песня обычное дело. Мастер же такие чудеса, такие тонкости выделывает – знатоки плачут от счастья, услыхав однажды такую песню. Десять – пятнадцать колен, и все отточено, отделано без путаницы и промедления. В одном коленце – черный дятел желна проплакал, в другом – разбойничий свист, потом коршун заклыкал: клы-клы-клы… Иной из певцов изобразит кукушкин клекот в момент перелета, птицей юлой затрепещет. И есть одно коленце, довольно распространенное, названное во всех местах одинаково – лешева дудка…
Лешева дудка! Произнесите вслух два этих слова, и вы почувствуете немой восторг человека, уловившего в песне что-то знакомое всякому, кто хоть один раз бывал ночью в лесу… О соловьях можно писать целый трактат. И в нем должное надо отдать не только таланту певца, но и, так сказать, композиторской способности соловьиного рода. С величайшим вкусом отбираются в песню самые яркие из лесных звуков. И эта счастливая работа лучше всего получается у соловьев курских.
Соловьев в усадьбе Тургенева, видимо, следует называть орловскими соловьями. Это близкая родня курским. И хотя тургеневский Ермолай без большой похвалы отзывался о местных певцах, для новой стереофонической пластинки лесных голосов Борис Вепринцев решил записать именно спасско-лутовиновских соловьев… И вот мы выбрали, кажется, самое подходящее время. Наплывает ночная гроза. Где-то уже не очень далеко погромыхивает. Тишина и темнота навалились на черный оцепеневший парк. Все живое умолкло. Кроме соловьев… Вот она, лешева дудка! Рядом, кажется, рукой шевельни и распугаешь певцов. Борис не спешит развязывать мешочки с магнитофонами. По всему парку россыпи соловьев, можно не спеша выбирать. Кажется, там, вдалеке, – лучшая песня… Теплые облака почти опустились на верхушки деревьев. Фонариком освещаем тропу. Стволы лип кажутся белыми. Соловьи не боятся света, но все-таки не спугнуть бы. В темноте, выставив вперед руки, добираемся наконец к пруду. Ощупью укрепляем два микрофона. Щелчок. Слышу, как в рюкзаке у Бориса начинают вращаться катушки. Когда-нибудь, наверное, точно на этом месте ночью стоял Тургенев. И так же слушал. Сейчас поет очень дальний родственник того соловья… Борис передает мне наушники. Слышно все: гром, неистовый соловьиных свист, невнятный шум поезда и… странный шорох – пошел дождь. Скорей, скорее сматывать провода и бегом через парк. Зашумели верхушки лип. Свет. Удар грома. Еще вспышка. Усадебный дом ослепительно белым квадратом на мгновение является из черноты. Ветер треплет сразу отяжелевшие ветки…
Отряхиваемся под крышей. Буря утихомирилась. На землю, постепенно редея, падает тихий дождь.
– Поют…
Обстановка старого дома Тургеневых хранится в Орле. Богатая библиотека – пять тысяч старинных книг; стол, на котором ребенком Тургенев делал уроки и за которым потом писал; бильярдный стол, кровать; большая черная икона в серебряном окладе, будто бы пожалованная роду Тургеневых Иваном Грозным; и тут же – красная мантия Оксфордского университета, портрет писателя в этой мантии.
– Все подлинное – часы, рояль… – Провожавший нас хранитель музея, симпатичный, знающий и, видно, очень любящий свой Орел человек, поднял крышку рояля и тронул желтую клавишу. Бум-ум… протяжный, немного печальный звук. Мы все улыбнулись:
– Подлинный…
Я не знаю города, который не гордился бы кем-нибудь из своих земляков. В поездках эта мысль приходила множество раз. Какой-нибудь маленький Рыльск, и вдруг узнаешь: отсюда пошел знаменитый путешественник Шелихов. Острогожск – жили Крамской, Рылеев, Маршак. Тобольск – родина Менделеева, город сказочника Ершова… В общем, нет такого «заповедника», где бы таланты «сеяли и выращивали». Любой угол земли может подарить миру способного человека. И все-таки есть места, загадочно богатые знатными земляками. И в этом смысле орловская земля выходит едва ли не на первое место. В городском музее писателей под портретом Бунина я прочитал слова: «Я рос… в том плодородном подстепье… где образовался богатейший русский язык и откуда вышли чуть ли не все величайшие русские писатели во главе с Тургеневым…» Не слишком ли сказано? Начинаем вспоминать: сам Бунин, Тургенев, Фет, Тютчев, Лесков, Писарев, Леонид Андреев, Пришвин… Если же взять подстепье шире Орловщины, то надо продолжить: Лев Толстой, Кольцов, Андрей Платонов, Есенин… Можно гадать: откуда такая чаша талантов? Бунин говорит о рождении именно в этих краях русского языка… Можно утверждать: и природа этих широт России не в малой степени служила колыбелью писательства. Перечислим отдельно людей, для которых творчество немыслимо без присутствия в нем природы: Тургенев, Кольцов, Фет, Тютчев, Бунин, Пришвин, Есенин. Это все уроженцы полустепной России. Вспомним о соловьях, лучше всего почему-то поющих в садах и перелесках под Курском… Есть у земли какие-то тайны.
Брестская крепость
Широка страна моя…
Брестская крепость. Район цитадели.
22 июня. Двадцать шесть лет назад началась война…
С годами подробности больших событий постепенно теряются. Память хранит только узловые драматические моменты. Заговорите о нашествии Наполеона, и сразу вспомнятся Бородино, пожар Москвы, Смоленская дорога. От последней войны не забудутся: сражение под Москвой, Сталинград, Севастополь, Ленинградская блокада, Курская дуга, Берлин. И это – 22-е число в июне.
Под обвалами Брестской крепости найден будильник. Ему не суждено было прозвенеть утром 22 июня. Помятые взрывом стрелки остановились в четыре часа. За пятнадцать минут до этого немецким репортером сделана фотография: офицеры штаба Гудериана в ожидательных позах возле границы. Светает. Пятнадцать минут до начала войны… Гудериан вспоминал потом: «Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов…»
Первую минуту нашествия видели неспавшие пограничники. Из них мало кто уцелел. Уцелевшие рассказали: «Впереди, за пограничной чертой, на западном крае чуть светлевшего неба, среди звезд, вдруг появились красные и зеленые огоньки. Они усеяли собой весь горизонт. С их появлением оттуда, с Запада, донесся рокот множества моторов. Сотни самолетов с зажженными бортовыми огнями стремительно пересекали границу». А в это время в Брестской крепости у чьей-то кровати мирно двигались стрелки будильника…
Что было потом с крепостью, никто не мог рассказать. И только случайно во время войны из захваченных документов немецкого штаба стало известно: «Русские в Брест-Литовске боролись исключительно упорно, настойчиво, они показали превосходную выучку пехоты и доказали замечательную волю к борьбе…» И более позднее свидетельство немецкого генерала: «Там мы узнали, что значит сражаться по русскому способу…» Заметим, речь идет не о Сталинграде, не о Курской дуге и Севастополе. Речь идет о самой первой минуте, о первых неделях войны…
На этом снимке – Брестская крепость. Вернее, только малая центральная часть ее. Мысленно надо продолжить и замкнуть кольцом двухэтажный кирпичный пояс казарм. Разрушенная церковь-клуб стоит в центре почти двухкилометрового кольца цитадели. Сегодня кольцо во многих местах разорвано. До сорок первого года оно было сплошным, с тремя воротами. Крепость окружена водой двух сливающихся в этом месте рек: Западного Буга и Мухавца. На двух островах, прилежащих к острову-цитадели, – продолжение крепости: валы, мощные укрепления, обводные каналы. Когда-то здесь стоял город Брест. Его перенесли в сторону, и на этом очень выгодном для обороны месте поставили крепость. В этом году исполняется 125 лет со дня окончания громадного по тем временам строительства. Крепость со множеством укреплений, валов, казематов и подземных каменных сооружений была неприступной, пока существовали гладкоствольные пушки. Постепенно крепость теряла неуязвимость. С появлением авиации и тяжелых фугасных снарядов крепость перестала быть крепостью в старом понимании слова и была местом расположения армейского гарнизона. Стоит крепость на самой границе. Лента воды отделяет ее от зарослей, в которых немцы в канун вторжения накапливали артиллерию, пехоту и средства для переправы. Нельзя сказать, чтобы с нашего берега этого не заметили. Кое-кто из командиров открыто говорил о близости войны. Но из центра приходил неизменный приказ: «Сохранять спокойствие, усилить наблюдение» – Москва хотела всеми силами оттянуть роковой день, не дать повода к нападению. 21 июня в Брестской крепости были пойманы переодетые в красноармейскую форму диверсанты. Позже оказалось: в крепость проникло большое число диверсантов. В ночь на 22 июня они резали электрические провода, занимали выгодные позиции для стрельбы…
Руины в центре крепости.
«22 июня под утро я поднялась покормить годовалую девочку. Тронула выключатель – лампочка не зажглась. Я прилегла и вдруг – гром, свет, рама упала на пол… Муж, схватив портупею с наганом, успел только поцеловать меня и сказать: «В подвал! Детей держи возле себя. Война…» Больше я его не увидела». Этот маленький эпизод первой минуты войны я записал позавчера со слов Лидии Михайловны Крупиной, приехавшей из Магадана «проведать места 41-го года».
Рассвет 22 июня. Офицеры штаба Гудериана вблизи от границы. 15 минут до начала войны… (Снимок немецкого фотографа.)
Считанное число людей осталось в живых из тех, кто был участником или свидетелем героической драмы. По их рассказам, по найденным в развалинах останкам, оружию и документам прояснилась после войны картина многодневной схватки на берегах Буга и Мухавца. Глядя на снимок, мы можем представить сейчас место, где на резиновых лодках после артиллерийской бомбежки переправились немцы. Они ворвались в ворота цитадели. Сразу же захватили ставшую теперь руинами церковь-клуб. Отсюда удобно было держать под обстрелом «двор» цитадели. Отсюда гитлеровцы вели по радио управление артиллерийским огнем. И казалось – все! К половине дня, как и намечалось планами, крепость падет. Но после первых минут замешательства крепость вдруг ощетинилась огнем и штыковыми ударами. И все пошло не так, как наступавшие предполагали. Пришлось отказаться от лобовой атаки и начать осаду. Фронт ушел далеко на восток, а тут, возле самой границы, били тяжелые, полуметрового калибра пушки. Самолеты бросали двухтонные бомбы, а перерывах между бомбежками вкрадчивый голос из репродуктора уговаривал сдаться. Но как только все утихало и поднимались немецкие автоматчики, крепость давала бой. Силы были неравными. Против самолетов, против танков и тяжелых орудий у осажденных были только винтовки и пулеметы. Кое-где не хватало даже винтовок. В рукопашных схватках добывались немецкие автоматы…
Люди не знали, как сложилась война. Окруженные со всех сторон, первые два дня они ждали помощи. Радисты беспрерывно посылали в эфир позывные, пока не кончилось питание в батареях. Потом стало ясным: смерть придется встречать в этих стенах. Было несколько попыток прорваться. Возвращались, оставляя убитых товарищей. Так день, и два, и три… Есть кадры немецкой хроники: дым, обвалы, обезумевшая белая лошадь в дыму и тени автоматчиков. Немцы несли большие потери. Эта «крупная остановка» на фоне победного наступления по всем фронтам их раздражала. И с каждым днем все тяжелее становились удары снарядов и бомб. Все меньше защитников оставалось в крепости. Тут вместе с ними были дети и женщины, тут же умирали раненые. Кончались патроны. Не было пищи, не было воды. Вода текла от стен в десяти метрах, но добыть ее было нельзя. Смельчаков, ночью рискнувших ползти к берегу с котелками, сейчас же настигали пули. Пробовали рыть в казематах колодцы, на веревках бросали в реку простыни и, подтянув назад, выжимали из них в котелок грязную жижу. От гари, от пыли и трупного смрада невозможно было дышать. Но как только немецкие автоматчики поднимались, обреченная крепость открывала огонь. Уже пал Минск, 16 июля немцы вошли в горящий Смоленск, а крепость продолжала бороться. В десять раз превосходящие силы немцев расчленили оборонявшихся, но не могли их сломить. К бойницам и амбразурам фашисты подвели огнеметы. Нельзя без содрогания думать о том, что было в подземных казематах. Кирпич от огня и тот плавился и застывал черными сосульками. Крепость истекала кровью, но не сдавалась.
До двадцатых чисел июля в крепости не стихали взрывы гранат и выстрелы. Кое-где огонь вели уже одиночки, оставлявшие для себя последний патрон. На стенах спустя три года мы прочитали последние слова, обращенные к нам: «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина. 20/VII-41».
Это было только начало войны.
Никакой памятник не может сообщить человеку большего волнения, чем изуродованные взрывами, изъеденные пулями и осколками, опаленные красные кирпичи крепости. Стена цитадели местами исчезла, местами проломлена. Приходящему сюда покажут, где было зарыто знамя полка, где у стены был расстрелян немцами комиссар Фомин, покажут похожий на огромную подкову героический Восточный форт, которым командовал человек удивительной воли и мужества – майор, ныне Герой Советского Союза Петр Гаврилов. Стоят в центре крепости величественные руины церкви-клуба. Камни и кирпичи поросли березками и бурьяном. Гулкий и жутковатый холод идет из подвалов. После сильных дождей то в одном, то в другом месте вдруг оказываются позеленевшие патроны, белые кости, оружие. Из семи тысяч стоявших тут насмерть в живых осталось немногим более трехсот человек. Все они после войны побывали в крепости. Встречались и узнавали друг друга. Видавшие эти встречи рассказывают: седые, немолодые теперь уже люди, обнявшись, рыдали и становились на колени около опаленных стен…
Для этих школьников июнь 41-го – далекое прошлое…
Есть у крепости еще один настоящий солдат. Воевал он в других местах. Но крепость и ему обязана славой. Этот солдат – журналист Сергей Сергеевич Смирнов. У брестского подвига так или иначе нашелся бы летописец. Счастье, что он нашелся вовремя и оказался достойным тех, о ком написал.
В крепости каждый год бывает полмиллиона людей. Тут проводятся слеты и встречи. Но мы все еще недостаточно хорошо поняли, как велика цена этих красных развалин. Они дороже нам любого мраморного дворца. Тут не надо наводить лоск, делать дорожки и цветочные клумбы. Но надо, не скупясь на затраты, бережно сохранить эти стены. И они будут вечно служить делу, во имя которого люди умерли тут летом 41-го года.
Горная нива
Широка страна моя…
На этом снимке одна из долин Киргизии, одна из бесчисленных речек и одна из многих тысяч овечьих отар. Для Киргизии эта картина так же характерна, как березы и поле ржи для средней России.
В Киргизии есть и равнины с полями свеклы, пшеницы, опийного мака, хлопка и винограда, с поселками, издалека заметными по темному гребешку тополей. Но с любой равнинной дороги, в любом месте увидишь горы. Справа, слева, а то и сразу кругом: то белые, то дымные, то синие, то еле заметные за туманом и облаками – горы, горы… Равнина в этих местах немало дает человеку, но главный доход дают Киргизии все-таки горы.
Как и всюду, теперь на здешних дорогах великое число автомобилей. Но так же часто вы тут встретите всадника. И бывает сезонное время в году – хозяевами дорог становятся овечьи отары. Автомобили замедляют движение, а то и вовсе на сезон становятся возчиками овец. Иногда считается выгодным перебрасывать отару высоко в горы даже и самолетом (при перегонах овцы сильно тощают). Тут у холодных речек на зеленых травяных склонах копится летом основное богатство Киргизии.
На этом снимке – ранее утро. Солнце только-только заглянуло в долину. Пастухи, выпив кумысу, оседлали лошадей и теперь поднимают отару. Пастбище – выше в горах. Весь день овцы будут ходить там, где недавно еще лежал снег, а поздно вечером отара опять вернется к реке. Все лето пастух в горах. Часто вместе с ним в палатке живет семья: жена, ребятишки, и потому место для стойбища выбирают удобное и живописное. Рано ложиться спать не принято. До полуночи будет гореть костер у палаток. Возле кипящего котла с бараниной неторопливо обсуждаются дневные новости, бренчит в темноте комуз. Впрочем, комуз теперь часто заменяет «Спидола», да и кизячный костер у палатки все чаще заменяет огонек газа.
В Киргизии теперь насчитаешь сотни профессий: агрономы, шоферы, врачи, конструкторы, авиаторы, металлисты. Но главной по-прежнему остается древняя профессия пастуха. Одиннадцать миллионов овец ходят летом на пастбищах. Это ходят по горам шубы, воротники и валенки, нарядные кофты и солдатские сукна, варежки, свитеры, войлок и дорогие костюмы… Казалось, синтетика переведет овец. Но странное дело – синтетика заполонила рынок, а спрос на шерсть не уменьшился. Наоборот, рынок все больше и больше требует шерсти. Натуральное волокно, меха и кожи – все-таки нарядней и долговечней искусственных. К тому же по горам, по долам, кроме шуб и кафтанов, ходят еще шашлыки и овечий сыр. По этим причинам профессии овечьего пастуха не грозит кризис. И горные жители всегда будут убирать урожай со своей нивы.
Волчонок
Волчонок родился в лесу. Он еще не знал, что местные ели издалека в хорошую погоду кажутся синими, а в плохую – черными. Внизу, где кончается лес, колотилась о камни река, а дальше было светлое зеленое пространство. Оттуда мать приносила ягнят.
Однажды, когда мать отлучилась, а братья на солнышке задремали, волчонок спустился к реке. Он навострил уши и долго с любопытством разглядывал берег. Волчонок первый раз видел отару овец, людей и костер. Тут у воды его и увидел сын пастуха. Волчонок отпрыгнул и спрятался за большой камень, но было поздно. Мальчишка вернулся к юртам с добычей.
– Ага, попался, – сказал старший пастух. – Ну, что же, будем шкуру снимать…
Волки в здешних местах неуловимы. Схватил ягненка – и в лес. Поди догони. И уж если догоняла волка пастушья пуля – радость была на неделю. Теперь все с любопытством разглядывали волчонка. Прибежала из своей будки радистка Люба. Ей было скучно на стойбище. За много дней это был первый случай, когда Люба смеялась, и пастухи вдвойне были счастливы. Люба нашла, что волчонок очень похож на щенка. Пастухи улыбались – им-то хорошо известно: долгое время волчонка почти и невозможно отличить от щенка. Приемщик на базе будет придирчиво разглядывать шкурку и, чего доброго, откажется принимать. За каждого волка – маленький он или большой – полагается премия: деньги и хороший баран. Того и гляди найдется обманщик, подсунет вместо волчьей собачью шкуру.
– Пусть подрастет, покажет себя, – сказал старший пастух.
Люба в этот вечер вместе со сводкой погоды передала в поселок первую за много дней новость: «А мы волчонка поймали. Живет он в ящике из-под спичек».
В ящике из-под спичек была дыра, и волчонок видел теперь: ели в лесу в солнечный день были синими, а в плохую погоду черными. Ночами волчонок несколько раз слышал вой матери. Она искала, звала его. Он откликнулся неумелым гавканьем. Возле юрты забрехали собаки, вышел с ружьем пастух. Он походил, посветил фонарем и, догадавшись, в чем дело, накрыл ящик овчиной.
Как раз в эти дни у пастухов случилось событие. Петляя между вершинами гор, в ущелье прилетел самолет и сел рядом с юртами. Радистка Люба чуть не заплакала от радости. Самолет привез кино, газеты и самое главное: летчики взялись починить движок радиостанции.
Корреспондент, прилетевший вместе с летчиками, полез на гору искать хорошую точку для съемки. Сверху ему было видно: летчики чинят движок, рядом с ними в новом платье стоит счастливая Люба, а в стороне от юрты пастухи расстилают ковер и ставят на нем самовар.
Потом все собрались на ковре и уже выпили по одной пиалушке чаю, когда вдруг сидевший крайним пастух закричал и выронил пиалу. Гавкала, не сходя с места, лохматая старая собака, а по зеленому пространству к лесу бурым клубочком катился волчонок. Все сразу: пастухи, летчики, корреспондент и даже радистка Люба кинулись догонять беглеца.
Летчики оказались самыми резвыми. Они настигли волчонка. Но поймать его никак не могли. Волчонок кувыркался, делал петли, увертывался и лязгал зубами. Люди запыхались, скинули пиджаки, и вся большая полянка заполнилась одним суматошным криком:
– Лови, лови!..
Лес был уже близко. Осталось совсем немного до первых кустов. Уже один только летчик бежал за волчонком. И тут в общем крике раздался отчаянный голос:
– Убегай! Убегай! Убегай! – Это кричал мальчишка, сын пастуха.
…Волчонка все-таки поймали. Летчик изловчился и сбил его брошенной курткой. У самовара летчик попросил Любу забинтовать ему палец. Весело обсуждалась погоня. Оказалось: привязанная у юрты лошадь почуяла запах волчонка, пришла в возбуждение и опрокинула ящик. Чтобы случай не повторился, ящик перенесли на новое место и придавили еловым бревном.
Вот и вся история о волчонке. Я думаю, он пока еще жив, потому что по-прежнему еще похож на щенка. Ящик с волчонком стоит возле юрты, там, в долине. В этой долине удивительно стройный, прохладный лес. Высокие ели от самого корня покрыты густыми ветками. В солнечный день ели кажутся синими, а в пасмурный – черными.
Бежин луг
Тут не случилось великой битвы, нет на этом месте ни деревянных, ни каменных древностей. Луг этот похож на тысячу других российских лугов. И все-таки луг необычный…
Пятеро ребятишек сто лет назад ночевали на этом лугу у костра. Фыркали в темноте лошади, плескалась рыба, тревожно кричала ночная птица. На огонек вышел заблудившийся в перелесках охотник. От него мы знаем, какая ночь стояла над лугом, о чем говорили мальчишки. Мы помним по именам этих мальчишек: Федя, Павел, Илюша, Костя и Ваня. Вот несколько слов давнего разговора:
«– А ведь вот и здесь должны быть русалки…
– Нет… здесь место чистое, вольное. Одно – река близко…»
Уже сто лет мы знаем эту ночь и этих мальчишек… Оказалось, без большого труда можно отыскать этот луг. Мы немного поколесили по перелескам на краю Тульской области и, наконец, встречный сказал: «А вот сразу за ржаным полем…»
Почти по Тургеневу «был прекрасный июльский день, один из тех дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго». Мы оставили на бугре машину и почти скатились вниз с крутого, заросшего травой обрыва. Стадо телят паслось возле кустов. Мы разыскали пастуха, чтобы спросить, тот ли луг.
Бежин луг, 1967 год.
– Бежин луг, – сказал он, потягиваясь после дремоты. – Деревня тоже называется Бежин луг… А вы, наверное, юристы?
Мы не сразу поняли, а когда поняли, не удержались от смеха.
Поделиться книгой: