Роксолана Великолепная. Жизнь в гареме (сборник)

— И имел бы только рабыню… — спокойно ответила Настя.

— Понимаю. А как женщина ты хотела бы, чтобы твоей воле подчинялись все мои палаты. Правда?

— Нет, — ответила искренне как ребенок. — Не только палаты, но и вся твоя земля! — и вызывающе тряхнула своим золотом.

Сулейман был удивлен сверх меры. Тень жесткости совсем исчезла с его уст… Подошел к окну, вглядываясь в ясную ночь.

— Я задал тебе много вопросов… Спроси меня, о чем хочешь… — Повернулся к ней.

Настенька внимательно посмотрела на него — не глумится ли. Нет. Спросила серьезно:

— Почему у тебя покрасневшие глаза?

И снова был поражен султан.

— Потому дел было много… Но так спрашивала только одна женщина — моя мать, когда я был мальчиком… — Тихо сказал. — Какой подарок ты хочешь? Жемчуга, рубины? Что хочешь?

— Позволь мне читать книги… Люблю поэзию, особенно персидскую. Омара Хайяма всего. Он такой радостный…

— Ты знаешь персидский язык?

— И арабский тоже. Хуже, чем турецкий, но понимаю…

— Этого не может быть… — снова удивился Сулейман.

— Учитель Абдуллах давал мне читать и твои стихи… Они у тебя такие грустные. Меня это поразило… Видимо, ты очень одинокий…

Это окончательно ошеломило Сулеймана. Оцепенел. Неожиданно схватил ее за плечи и начал целовать со всей жаждой молодости. Защищалась изо всех сил. В борьбе с ней увидел молодой Сулейман серебряный крестик на ее груди, который держала она одной рукой, как если бы это был ее спасение.

И этот крестик действительно защитил Настю от первого взрыва султанской страсти. Встал Сулейман, снял свой золотой султанский сигнет (символ власти), положил на шелковую подушку со словами:

— Я снял свой сигнет, хотя это вопреки обычаям. Сними и ты свой крест.

Но Настя, хотя и была уставшая, покачала головой — нет, и готова была защищаться дальше.

И снова подошел Сулейман к окну, вглядываясь в звездное небо, а потом сказал тихо, не оборачиваясь:

— Ты самая удивительная женщина из всех, что я знал… Кто ты, откуда, как тебя зовут?

Настя смотрела на высокую фигуру Сулеймана с благосклонностью. Понравился он ей. Ответила, будто бы тихо пела:

— Я с Украины. В школе невольниц меня звали Хюррем, а здесь твой славный сын называет меня Роксолана… Отец мой священник православный. Твои татары вывезли меня силой из дома, в день венчания. И продали меня как невольницу…

— Ты была уже женой другого? — обернулся Сулейман.

— Нет, — ответила спокойно. — В день венчания вывезли меня.

— Как звали твоего жениха?

— Степан.

— Он красивый?

— Да.

— Красивее меня?

Настя промолчала. Султан немного нахмурился:

— Думаешь о нем?

— Да… — с достоинством ответила девушка. — Как и о матери, и об отце. Не знаю даже, живы ли они… Снятся каждую ночь… Ты этого не поймешь. Ты повелитель в своей стране, а я рабыня на чужбине…

Сулейман внимательно посмотрел на Роксолану — и, может, впервые в этой наложнице увидел не женщину, существо для наслаждений, а человека.

— Можешь идти…

Бесконечные коридоры гарема. Впереди молча шел Хассан. У смущенной Насти было впечатление, будто бы весь гарем не спал этой ночью… Раз за разом будто случайно отодвигались занавесы комнат и будуаров по обеим сторонам коридоров и выглядывали из них любопытные лица невольниц, одалисок… Ощущала на себе взгляды их удивленных глаз — то полных любопытства и зависти, то неприкрытой ненависти. Чувствовала раздражение в каждом своим нерве. Не знала, как идти, что делать с собственными руками, как держать голову. Шла, как между двумя рядами огней и розог. Едва сдерживала слезы.

Когда подходила к своей комнате — выглянула Махидевран, презрительно улыбнувшись. Настя поклонилась ей по-прежнему, как раньше, хотела остановиться, но Хассан шел вперед, и она последовала за ним. Хотела было войти в свою комнатку для рабынь, но Хассан покачал головой и направился дальше. Наконец открыл дверь…

Настя вошла — и чуть не утратила равновесия. Помещение было огромное, светлое, украшенное ценными коврами. Служанки и евнухи, находившиеся в нем, низко ей поклонились. Поклонился и Хассан перед растерянной девушкой:

— Благословенно пусть будет имя твое, Роксолана Хюррем, и пусть Аллах принесет через тебя добро и ласку свою в вельможный Дом Падишаха! Это твои слуги. Если эти комнаты тебе не понравятся, о, Хюррем, можешь взять другие.

— Эти комнаты превосходны… — ответила Настя и посмотрела в окно. Там уже светало и слышалось щебетанье ранних птиц в садах сераля.

— Спасибо за первое доброе слово, Хюррем, — сказал довольный, дал знак евнухам и слугам — все вышли, кроме двух невольниц. Они засуетились и принесли своей госпоже ночную одежду. Хотели надеть, но Настя отправила их, стала осматривать свои владения. Была здесь и купальня, и гардеробная с прекрасными флаконами дорогих духов.

Фаворитка гарема и ее слуги. Художник Шарль Амадей Филипп Ван Лоо

Чего там только не было! На маленьких столиках из черного дерева стояли благовония из Индостана, прекрасные масла и многое другое, чего Настя никогда не видела.

Настя села на ковер. Засыпая и шепча молитву она не выпускала из руки серебряный крестик.

Такой же крест возвышался на куполе церквушки в далеком Рогатине…

А было ли на самом деле: яблоневые сады, поля пшеницы, тихая река Липа, аисты над ней, и постаревшие отец с матерью во дворе дома. Прощались они со Степаном, собранным в дальнюю дорогу. Помогали ему зашить золотые монеты в пояс… Снаряжали телеги… Низко кланялись, благословляли, слезы проливали… Смотрели вслед ее суженому…

Часы на столе султана пересыпали без устали золотой песок. Ахмед-паша сидел на шелковой подушке перед Падишахом, который нервозно ходил по комнате. Наконец, немного успокоился.

— Мое сердце пленила христианская невольница необыкновенной красоты и ума. — Сказал. — Как высший хранитель Корана не хочу переступать святых заветов его и силой брать ее.

Визир не мог скрыть удивления:

— Тебе, о великий Падишах, посмела отказать рабыня в твоей спальне? Такого я еще не помню. Накажи ее!

— За что наказывать? — покачал головой Сулейман. — Она такая удивительная… Я такой еще не встречал. Изучала языки, науки, поэзию… С ней приятно говорить. Она умнее многих моих улемов… И ей же всего семнадцать лет!

— Дело женщины рожать детей, а не поэзия, о Великий султан… — спокойно уже вел беседу царедворец. — Я могу посоветовать лекарство от этой сладкой отравы…

— Какое же оно?

— Возьми ее силой! Утоли свою страсть. И эта рабыня станет такой же, как все остальные. Никто не посмеет что-либо сказать Падишаху.

И султан твердо отказал:

— Нет! Прошу тебя — освяти ее сердце благочестивой верой Пророка. Пусть она примет нашу веру!

Молча склонился в почтительном поклоне Ахмед-паша.

Настя играла с Мустафой. Теперь уже девушка была одета как пани. И за ней туда-сюда ходили две служанки — одна белая, одна черная. И новое положение не изменило Настю и ее взаимоотношения с маленьким мальчиком — радовались друг другу и шалили, на замешательство свиты царевича. Вот и сейчас играли в прятки. Мустафа нашел Роксолану за деревом, она, смеясь, побежала от него, а он — за ней. Вдруг зацепился за корни и упал. Ушиб колено. Больно было мальчику, но он крепился, не смел плакать. Роксолана бросилась к нему, подула на ранку, приголубила, искренне разделила его боль — он заплакал у нее на руках, обняв девушку.

Именно здесь перед ними появился суровый и неприступный Ахмед — паша. На этот раз он поклонился и перед царевичем, и перед Настей, поприветствовал их, а после сказал:

— Негоже наследнику престола слезы лить и искать жалости у женщины. Ты мужчина рода Османов, великих воинов и завоевателей!

— Он же еще ребенок! — не удержалась Настя. — Ему же больно!

Ахмед-паша потемнел от этих слов, и сказал:

— Позволь, о, наследник престола, поговорить с Хюррем. Пожалуйста, оставь нас. Тебя отнесут в палаты. Там доктор осмотрит твое божественное колено.

— Не пойду! — неожиданно заявил Мустафа. Он уже оправился, и еще крепче обнял Настю. — Хочу быть с Роксоланой!

Ахмед-паша удивленно замолчал. Неподалеку застыли слуги Мустафы с лектикой, готовые отнести мальчика.

Наконец Ахмед — паша, вздохнув, еще раз поклонился Насте:

— О Хюррем! Ценю твое доброе сердце, но в каждой стране свои обычаи. Тебе, на которую склонил свою десницу самый могущественный из султанов, следовало бы привыкнуть к жизни и законам нашего народа. Принять веру нашего Пророка. Многие новые и прекрасные тропы к счастью открылись бы перед тобой.

Роксолана улыбнулась:

— Я глубоко уважаю обычаи и культуру вашего древнего народа. Но разве для этого нужно отрекаться от Бога?

Ахмед — паша выпрямился, не стал больше уговаривать. Сказал с уважением:

— Я передаю тебе пожелания нашего повелителя Сулеймана.

Это он прислал меня к тебе. Думаю, что и царевич попросит тебя о том же.

Мустафа склонился к Насте.

— Прошу тебя, Роксолана! Разве ты не знаешь, что пророк Магомет самый могущественный и самый справедливый?

Но Настя покачала головой:

— Разве можно сравнивать богов разных народов… И наш Бог Христос могущественный и справедливый… Он все видит и все слышит… И знаешь, Мустафа, он может простить нам, грешным, любой грех, если видит покаяние… Но есть один грех, который он никому и никогда не простит… Знаешь, какой?

— Какой же? — спросил мальчик, забыв про колено.

— Богоотступничество! Потому что это предательство.

Замолчал Мустафа, обдумывая эти слова. Молчал и Ахмед-паша, тяжело глядя на Роксолану — он уже понял, что эта женщина действительно отличалась от всех.

Роксолана обняла мальчика, заглянула в глаза, в самую душу:

— Скажи, Мустафа — а ты мог бы изменить Пророку?

— Никогда! — вскочил Мустафа на ноги. Роксолана посмотрела на него внимательно и серьезно:

— Как же я могу предать Бога?

Молчал великий визирь Ахмед-паша.

Султан стоял и смотрел в окно. Там, вдали, виднелись его город, его владения, его земля. За море садилось солнце.

Был печальный, усталый, не прикоснулся к еде, стоящей на низеньком столике, украшенном слоновой костью и перламутром. Ахмед-паша только развел руками:

— Мой повелитель, нельзя из-за женщины, даже лучшей, запускать государственные дела… Убивают турецких послов. Надо готовиться к джихаду, священной войне с неверными. Иди на Запад! Твои храбрые янычары уже давно рвутся в бой. Застоялись в конюшне — может начаться мятеж…

Сулейман слушал визиря невнимательно. Вдруг вскочил:

— Я подумаю об этом.

Визир довольно улыбнулся. Но после султан сказал совсем не то, что хотел услышать старый державник: — Скажи ей, что я приду вечером! Ахмед-паша только покачал головой.

Решительным шагом шел султан по коридору гарема. Дверь комнаты Махидевран были открыты. Он увидел ее, напряженно-напыщенную, остановился на мгновение, прошел мимо и остановился перед другой дверью.

Настенька вышивала украинский узор. Встала, поклонилась султану. Ровно, спокойно, уважительно.

Повелитель мира был поражен. Перед ним стояла совсем другая Роксолана — та, которую он еще не знал. На ней уже не было серой одежды невольницы, которая скрывала ее красоту. Сквозь тонкий и белый как снег муслин просвечивалось ее розовое молодое тело. Наброшенный на плечи плащ и подшитый дорогим адамаском, ниспадал до маленьких ножек, обутых в туфли из белого шелка. На груди красовались прекрасные бусы из бело-матового жемчуга, а на золотистых волосах белый шелковый тюрбан на турецкий лад. На нем торжественно сверкал драгоценный алмаз. Выглядела Настя в этом наряде как настоящая султанша…

Но наибольшее впечатление производила она сама. Чем-то теплым, радостным, живым веяло от ее спокойного лица. И Сулейман растерялся… Наконец сказал:

— Ты собрана на выход?

— Да. Может, пойдем в парк?

Чудесная тишина ночи царила в величественном парке Дери-Сеалет. Над кронами столетних деревьев тихо плыл месяц в безграничную даль. И ярко светил девушке с неба родной Млечный путь.

Настя сорвала ветку жасмина с куста, и подала ее султану. И сказала тихо;