Логово белого червя

— Да, милая. Для такого дела и одного человека за глаза хватает. И пока ты здесь, я теряю время.

— Адам, я всегда думала, что мы с тобой должны разделять вместе все радости и опасности. Разве я не права, милый?

— Увы, но ты права. Я счастлив, что ты так считаешь. Хорошо, пошли вдвоем. Все в руне Божьей. И да будет воля Его, чтобы мы с тобой не разлучались до самого конца, где и когда бы он ни наступил.

И они осторожно пошли вдоль протянувшегося через всю аллею провода, стараясь не наступить на него ненароком. И хотя вокруг было темно, проволока четко выделялась на пыльной дороге, так что следовать за нею не составляло никакого труда. Она привела их в «Рощу Дианы».

Увидев, куда направляется черная нить, Адам выпрямился, и лицо его помертвело. Мими не поняла причин его тревоги, так как никакой очевидной опасности вроде бы не было. Дело объяснялось тем, что Адам хранил в тайне от жены свой план по начинению колодца взрывчаткой. Поэтому он попросил Мими вернуться на центральную дорогу и поискать там, не проглядели ли они в темноте каких-нибудь ответвлений от провода, ведущих еще куда-нибудь. Если она что-нибудь обнаружит, пусть предупредит его австралийским кличем «Коу!»

Но не успела она отойти, как высоко в вышине вспыхнул ослепительный свет, на несколько мгновений озаривший все окрестности. Он был первым аккордом небесной элегии, а за ним последовал ряд не менее ярких вспышек, сопровождаемых столь частыми раскатами грома, что они слились в один нескончаемый рокот.

Адам в ужасе крепко прижал жену к себе. Судя по интервалам между молниями и следовавшими за ними раскатами грома, эпицентр грозы все еще был далеко, так что большой опасности в данный момент для них это пока не представляло. Но, учитывая, с какой скоростью он обычно движется, можно было ожидать его прихода с минуты на минуту. Молнии вспыхивали все чаще и все ближе; гром гремел беспрестанно — каждый его новый раскат накладывался на предыдущий. Адам поискал глазами змея, но, полу ос лепленный молниями, так и не сумел его разглядеть.

И тут небо над их головами раскололось пополам жутким разрядом, осветившим все вокруг мертвенным светом. Молния чудовищным сверкающим разветвленным древом застыла в небе, и несколько бесконечных мгновений казалось, что мир навеки замер, затаив дыхание, и иным уже не станет никогда. А затем башня «Касгра Регис» полыхнула багровым пламенем и раздался чудовищный гром. На глазах Адама она зашаталась, дрогнула и рассыпалась словно карточный домик. Небо вновь потемнело, и в ночном мраке отчетливо стало видно бегущую со стороны Замка дорожку голубого свечения, прорезавшую аллею тонкой голубой жилкой. Она достигла «Рощи Дианы», нырнула в подвал погруженного в темноту дома, и из его окон полыхнуло огнем.

И в тот же момент, перекрывая рев тысячи взметнувшихся в черное небо языков пламени и треск ломающихся балок, раздался такой жуткий вопль, что даже отважное сердце Адама заледенело от ужаса. И хотя вокруг летели обломки камня и горящего дерева, Сэлтоны не могли сдвинуться с места; этот крик, полный муки, словно парализовал их. Здесь, рядом с ними, произошло что-то поистине ужасное! Вопль превратился в отчаянный визг и оборвался. И тут же раздался мощнейший взрыв.

От горящих «Кастра Регис» и «Рощи Дианы» вокруг стало светло как днем. И как только глаза молодоженов привыкли к свету, они смогли разглядеть происходящее во всех деталях. Жар был так велик, что даже железные дверцы стали плавиться. И вдруг, словно по своей воле, они распахнулись и открыли картину пожара внутри дома. Особенно хорошо была видна подвальная комната, где на месте бывшего колодца теперь была чудовищная воронка. Оттуда все еще доносились агонизирующие стоны и вопли, настолько душераздирающие, что от них кровь леденела в жилах.

Мими застыла как статуя и широко раскрытыми глазами смотрела на то, что казалось ей воплощением самых ужасных ночных кошмаров: вся округа выглядела так, словно на нее низверглось море крови, смешавшейся в жуткую массу с морским песком, выброшенным из колодца взрывом, и с каждым новым подземным взрывом из воронки вылетали огромные куски мяса и обрывки внутренностей. Часть из них разлеталась по комнате, часть падала назад, чтобы с новым взрывом взметнуться в воздух. Все они трепетали и бились, словно продолжали жить какой-то мистической жизнью, даже отторгнутые от тела, которое все еще боролось, о чем свидетельствовали непрекращающиеся вопли. Те отвратительные куски плоти, что были поменьше, кое-где сохранили обрывки белой кожи, похожей на человеческую, но те, что были больших размеров — и таких было гораздо больше — местами покрывала полусодранная чешуя, словно они были частями гигантской змеи. Воронка взбурлила наподобие гейзера и извергла фонтан крови и разорванных внутренностей, на гребне которого Адам разглядел часть торса леди Арабеллы. Постепенно куски, выбрасываемые взрывами, становились все крупнее и наконец одним из самых мощных взрывов из воронки вышвырнуло уже знакомую им с сэром Натаниэлем голову Белого Червя со сверкающими изумрудными глазами.

Но взрывы все продолжались, а ударная волна, по-видимому, только теперь достигла самого крупного заряда динамита. Результат оказался ужасающим. Земля содрогнулась, заходила ходуном и покрылась быстро расходящимися трещинами, из которых взметались тучи песка или же били фонтаны воды. Дом содрогнулся до самого фундамента, а затем превратился в жерло бушующего вулкана: к небу взмыл огненный столб, и во все стороны полетели огромные камни, некогда отшлифованные человеческими руками, хранившие на себе древние надписи, а теперь чудовищной силой оторванные друг от друга и поднятые в воздух вперемешку с вырванными с корнем деревьями, прежде росшими вокруг дома. Из воронки продолжали извергаться тучи песка и грязи и несло такой страшной вонью, что Адам, чувствуя, что им уже нечем дышать, схватил жену за руку и увлек ее подальше от пылавшего здания.

И тут все прекратилось так же внезапно, как и началось. Лишь земля еще несколько раз содрогнулась, и все успокоилось. Наступила тишина. Настолько полная, настолько совершенная, что казалась инкарнацией тьмы. Но для молодых людей после всех ужасов минувшей ночи она показалась Божьим благословением. Они наконец вздохнули с облегчением, разом освободившись от терзавших их последнее время страхов. А на востоке из-за моря уже показался краешек восходящего солнца, несущий в себе надежду на то, что вместе с приходом нового дня их жизнь изменится к лучшему.

Адам и Мими взялись за руки и пошли навстречу восходу. Они поднялись на Обрыв и долго стояли там. Им необходимо было прийти в себя и хотя бы на время выбросить из головы весь только что пережитый кошмар. Утро было тихим и ясным, как бывает порой после ужасной бури. И хотя на горизонте еще клубились тучи, они больше не казались ни мрачными, ни зловещими. Все кругом пробуждалось и радовалось жизни, словно и не было этой ночью жутких взрывов, разрушений и пожаров.

Единственным свидетельством катастрофы остались руины, торчащие безобразными обломками на месте стройной башни «Кастра Регис» и все еще окутанные клубами черного дыма. Что же до «Рощи Дианы», то с Обрыва место, где прежде стоял дом, выглядело так, словно его там никогда и не было. Все закрывали древние дубы, устоявшие, несмотря на все катаклизмы, хотя и не без потерь. Рощу окутывал легкий дымок, некоторые стволы были расколоты, ветви у многих деревьев были обломаны и перекручены, словно над ними пронесся смерч.

Адам, заметив, что Мими, измученная переживаниями минувшей ночи, еле держится на ногах и буквально засыпает на ходу, поспешил домой. Он отвел жену в спальню, уложил ее в постель и проследил, чтобы комната была ярко освещена не только солнцем, но и лампами. Но, чтобы смягчить солнечный свет, он задернул окно тонкой шелковой занавесью. Затем он сел рядом с постелью Мими, сжимая ее руку в своей: он знал, что его присутствие станет для нее лучшим успокоительным. И, лишь дождавшись когда сон наконец овладеет ее усталым телом, он тихонько вышел из комнаты. В кабинете он застал своего дядю и сэра Натаниэля, пивших первую утреннюю чашку чая. Адам сообщил им, что собирается вновь посетить пожарище, но что он не сказал об этом жене, так как не хотел ее беспокоить. Он надеялся, что длительный сон приведет в порядок ее нервы и принесет ей наконец долгожданный отдых.

Сэр Натаниэль согласился с ним:

— Мы уже знаем, мальчик мой, что несчастная леди Арабелла мертва и что Червя разорвало на куски. Дай Бог, чтобы ее нечестивая душа больше никогда не выползла из ада.

Первым делом они направились в «Рощу Дианы». Во-первых, она была ближе, а во-вторых, Адам хотел рассказать все, свидетелем чего он стал на том самом месте, где разыгралась трагедия. При дневном свете определить масштабы катастрофы было гораздо легче. Разрушения оказались ужасными. Сэру Натаниэлю достаточно было взгляда, чтобы понять, как все происходило. Но для Адама, участника событий, было все еще очень трудно сложить свои обрывочные яркие впечатления в стройную картину. Они осмотрели только задний фасад дома, точнее, то место, где он прежде находился. Там, под его обломками, древний кошмар, веками терзавший всю округу, нашел наконец свой последний приют.

Но за время после восхода солнца на пожарище многое успело измениться, как если бы сама Природа восстала против так долго царствовавших здесь сил зла и сделала все возможное, чтобы поскорее скрыть саму память о них. Да, в лучах солнца руины дома выглядели ужасающе, но самые страшные детали были погребены под ними. Повсюду валялись разбросанные каменные глыбы — расколотые, оббитые и исцарапанные. Сохранившаяся местами кладка фасада зияла ужасающими дырами, а в земле так и остались глубокие разверстые трещины. На месте колодца чернела воронка, настолько глубокая, словно она вела к самому центру земли. Но страшная куча останков разорванного на куски монстра, все его зловонные внутренности и кровавые лужи исчезли. Несколько последних взрывов пробили водоупорный слой, и на поверхность вырвался бурный поток подземных вод. Они омыли место катастрофы, затушили пожарище и стекли назад через воронку, унеся с собой все, что могли унести. Все вокруг покрывал слой серой грязи из смешавшегося с сырым песком пепла. Но эта корка, быстро подсыхавшая на солнце, не столько дополняла картину разрушения, сколько скрывала и камуфлировала ее отвратительные детали.

Через несколько минут, проведенных в наблюдениях над воронкой, стало ясно, что процессы, вызванные под землей взрывами, все еще продолжаются: вода, заполнявшая бывший колодец, периодически словно вскипала и начинала бурлить. Она вздымалась и опадала снова и снова, и на ее поверхности плавали ветки, различный мусор и кровавые куски того, что еще день назад было Белым Червем. Ночью они были отвратительны, но сейчас, при дневном свете и омытые водой, они стали омерзительнейшим зрелищем на свете. Плоть любого существа, погибшего от удара молнии, разлагается быстрее обычного. И останки монстра тоже уже начали разлагаться и были сплошь покрыты копошащимися насекомыми и червями. Вкупе с висевшим над воронкой зловонием вид их был просто непереносим. Здесь витал истинный «запах смерти». И друзья, не сговариваясь, развернулись и зашагали в сторону Обрыва, где гулял свежий морской бриз.

Поднявшись наверх и обозрев окрестности, они заметили далеко внизу странно выделявшееся на общем фоне яркое белое пятно. Оно настолько заинтересовало Адама, что он предложил спуститься вниз и осмотреть его подробнее.

— В этом нет необходимости; я знаю, что это такое, — улыбнулся сэр Натаниэль. — Вчерашние взрывы вызвали оползень, и то, что мы видим, есть всего-навсего вышедший на поверхность слой белой глины, сквозь которую Червь некогда пробил ход в свое логово. Это все, что осталось от древних непроходимых топей. Что ж, ее светлость не заслужила ни таких похорон, ни такого монумента.

События последних часов настолько потрясли Мими, что можно было опасаться серьезных последствий для ее нервов. Ей просто необходимы были положительные эмоции и покой.

— Ну, милые мои, — с лукавой усмешкой сказал мистер Сэлтон-старший, — теперь, похоже, у вас начнется настоящий медовый месяц.

Мими потупилась и украдкой бросила на мужа нежный взгляд, в котором было полное подтверждение словам его дяди.

Дж. Шеридан Ле Фану

Кармилла

Пролог

В своей статье, приложенной к сему повествованию, доктор Хесселиус весьма детально анализирует странные события, изложенные в рукописи. Сию таинственную тему он рассматривает со своей обычной ученостью и проницательностью, а также с замечательной прямотой и краткостью. Это эссе составит лишь один том в серии избранных работ этого замечательного человека.

Поскольку я публикую эту историю с единственной целью — возбудить интерес «обычного читателя», то ничем не стану предварять слова причастной к сему повествованию леди, и поэтому же, после размышлений, я решил воздержаться и не приводить доводы и выводы уважаемого доктора.

Обнаружив сии бумаги, я был охвачен желанием возобновить начатую много лет назад доктором Хесселиусом переписку со столь умной и осторожной персоной, какой мне показался его информатор. Однако вскоре я, к своему великому сожалению, узнал, что она уже скончалась.

Вероятно, эта женщина мало что смогла бы добавить к истории, изложенной на последующих страницах, причем изложенной, насколько я могу судить, с исключительной тщательностью.

Глава 1. Детские страхи

Никоим образом не будучи людьми выдающимися, в Стайрии мы, тем не менее, жили в замке, или, поместному, в «шлоссе». В этой части света даже наш небольшой доход воспринимается совсем иначе, а те восемьсот-девятьсот фунтов в год, которые богачи на родине сочли бы ничтожными деньгами, здесь воистину способны творить чудеса. Мой отец англичанин, и я тоже ношу английское имя, хотя никогда в жизни не видела Англии. Но здесь, в этих уединенных и примитивных местах, где все столь замечательно дешево, я даже не представляю, как любые дополнительные деньги способны прибавить нашей жизни комфорта или даже роскоши.

Мой отец был на австрийской службе. Уйдя в отставку и объединив пенсию с наследством, он почти за бесценок купил эту феодальную резиденцию и прилагавшееся к нему небольшое поместье. Трудно отыскать место более живописное или уединенное. Замок стоит в лесу, на невысоком холме. Очень старая и узкая дорога проходит перед его подъемным мостом, который на моей памяти ни разу не поднимали. В огороженном частоколом рву плавает множество лебедей, а водную гладь украшают белые флотилии лилий.

Над всем этим возвышаются фасад шлосса со множеством окон, его башенки и готическая часовенка. Лес перед воротами расступается весьма живописной прогалиной, а справа от ворот крутой готический мостик переносит дорогу через извилистый ручей, пересекающий густой тенистый лес. Я уже писала, что место это очень уединенное, так что о правдивости моих слов судите сами.

Если смотреть через двери главного входа в сторону дороги, то лес, в котором стоит наш замок, тянется на пятнадцать миль вправо и на двенадцать влево. До ближайшей населенной деревушки около семи ваших английских миль влево по дороге, а до ближайшего обитаемого замка, принадлежащего старому генералу Шпильсдорфу — двадцать миль направо. Я написала «ближайшей населенной деревушки», потому что всего в трех милях на запад по пути к шлоссу генерала Шпильсдорфа, находится заброшенная деревня с жалкой церквушкой, ныне лишенной даже крыши, в приделе которой можно увидеть замшелые могилы гордого семейства Карнштейнов, ныне полностью угасшего рода, некогда владевшего столь же заброшенным ныне замком, который, стоя в чаще леса, охраняет молчаливые останки деревушки.

Под стать заброшенности этого поразительного и меланхоличного уголка и местная легенда, которую я перескажу вам в следующий раз.

Теперь же я должна поведать вам, насколько немногочисленны обитатели нашего замка. Я не включаю в их число слуг или тех из работников, кто занимает комнаты в прилегающих к шлоссу строениях. Слушайте и удивляйтесь! Мой отец, добрейший человек на земле, но уже постаревший, и я, которой во времена, когда случились эти события, было всего девятнадцать. С тех пор прошло восемь лет. Вся наша семья в шлоссе состояла из меня и моего отца. Моя мать, уроженка этих мест, умерла, когда я была еще младенцем, но с той же младенческой поры при мне неразлучно находилась добродушная гувернантка. Я даже не могу припомнить времени, когда ее пухлое доброе лицо не было привычной картиной в моей памяти. То была мадам Перродон из Берна, чья забота и добросердечность отчасти возместили мне утрату матери, которую я даже не помню — настолько рано я ее потеряла. За нашим обеденным столом она была третьей. Четвертой стул занимала мадемуазель де Лафонтен, служившая в роли, как у вас говорят, «гувернантки по приличным манерам». Она говорила на французском и немецком, мадам Перродон на французском и ломаном английском, к которому мы с отцом тоже добавляли английский — отчасти для того, чтобы он не стал среди нас вымирающим языком, и отчасти по патриотическим мотивам. Мы разговаривали на нем каждый день. В результате у нас получилось вавилонское смешение языков, над которым насмехались незнакомцы и которое я не стану даже пытаться воспроизводить в этом повествовании. Кроме упомянутых дам мое общество составляли две-три юных леди примерно моего возраста, с которыми я поддерживала дружбу. Время от времени они наносили мне более или менее длительные визиты, а я столь же периодически навещала их.

Подобные визиты составляли всю нашу «светскую» жизнь, если, разумеется, не считать случайных визитов «соседей», живущих «всего» в пяти-шести лигах от нас. Тем не менее могу вас заверить, что жизнь моя была весьма уединенной.

Сами понимаете, что гувернантки имели надо мной власти не больше чем над любым довольно избалованным ребенком, чей единственный родитель позволял ему поступать по-своему почти во всем.

Первым событием в моей жизни, сумевшим произвести ужасное впечатление на мой разум и так никогда не изгладившимся из моих воспоминаний, стал один из самых ранних инцидентов моего детства. Кое-кто может счесть его настолько тривиальным, что оно не заслуживает упоминания здесь. Однако вы со временем поймете, почему я о нем сейчас пишу.

Я находилась в так называемой «детской» (хотя имела ее полностью в своем распоряжении) — большой комнате на верхнем этаже дамка, чей крутой потолок был обшит дубовыми досками. Было мне не более шести лет, когда однажды ночью я проснулась и, обведя взглядом комнату, не увидела ночную няню. Дневной няни тоже йе было; я осталась в детской совсем одна. Но я не испугалась, потому что принадлежала к тем немногим счастливым детям, совершенно не ведавшим историй о феях, привидениях и прочих существах, после которых дети закрывают лицо руками, услышав внезапный скрип двери или увидев, как огонек догорающей свечи заставляет шевелиться на стене тень кроватного столбика. Я была обижена и оскорблена, обнаружив себя брошенной, и начала хныкать, готовясь от души зареветь, и тут, к своему удивлению, разглядела возле кровати нахмуренное, но очень красивое лицо. То было лицо молодой женщины, стоящей возле меня на коленях. Я уставилась на нее с чем-то вроде приятного удивления и перестала хныкать. Женщина погладила меня, улеглась рядом и с улыбкой привлекла к себе. Мне сразу стало восхитительно спокойно, и я вновь заснула. Но тут же проснулась: мне показалось, будто мне в грудь очень глубоко вонзаются две иглы, и я громко вскрикнула. Женщина отпрянула, не сводя с меня глаз, соскользнула на пол и, как мне показалось, спряталась под кроватью.

И тут я впервые в жизни перепугалась и во всю мочь завопила. В детскую примчались обе няньки и дворецкий и, выслушав мой рассказ, зажгли свечу и принялись меня успокаивать. Но я, хоть и была еще ребенком, все же заметила бледность и тревогу на их лицах. Они принялись искать под кроватью и по всей комнате, заглядывать под столы и открывать шкафы, а дворецкий прошептал няне:

— Потрогай вмятину на кровати. Там точно кто-то лежал, и это столь же верно, как и то, что там не лежала ты, потому что простыня еще теплая.

Потом я помню, как ночная няня гладила и успокаивала меня, а затем все трое осмотрели мою грудь в том месте, где я ощутила уколы игл, и сказали, что никаких следов уколов там нет.

Дворецкий и двое других слуг, отвечавших за детскую, просидели рядом со мной до утра. С того дня каждую ночь в детской сидел слуга, и так продолжалось до тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать лет.

После этого события я долго была очень нервной. Вызвали доктора, бледного и старого. Я прекрасно помню его длинное угрюмое лицо, обрамленное каштановым париком. Он еще долго приезжал ко мне через день и давал лекарство, которое я, разумеется, терпеть не могла.

А наутро после ночного происшествия я была близка к ужасу и даже днем ни на секунду не желала оставаться одна.

Помню, как пришел отец, встал возле кровати, о чем-то весело со мной поговорил, задал несколько вопросов няне и рассмеялся, услышав какой-то ответ. Потом похлопал меня по плечу, поцеловал и сказал, чтобы я не боялась, что это был лишь сон и мне он никак навредить не может.

Но его слова меня не успокоили, ведь я знала, что визит странной женщины не был сном, и он меня ужасно напугал.

Меня немного утешили лишь слова ночной няни, заверившей меня, что это она приходила и смотрела на меня, а потом прилегла рядом, а я спросонья ее, наверное, не узнала. Но даже ее слова, хоть их и подтвердила дневная няня, не удовлетворили меня полностью.

И еще я помню, как в тот же день приходил старый священник в черной рясе. Он вошел в детскую вместе с нянями и горничной, поговорил немного с ними, а потом, очень приветливо, со мной. Лицо его было очень добрым, он сказал, что мы сейчас все вместе помолимся, сложил мне ладони и попросил повторять за ними: «Господь слышит все добрые молитвы, ради Иисуса». Думаю, слова были именно такими, потому что я часто повторяла их про себя, да и няня много лет просила произносить их в моих молитвах.

Я прекрасно помню задумчивое доброе лицо старого седого священника в черной рясе, как он стоял в той комнате с высоким потолком и коричневыми стенными панелями, заставленной мебелью, вышедшей из моды три столетия назад, и как скудный свет, просачивающийся в окошко, с трудом рассеивал тени по углам. Он опустился на колени, все три женщины присоединились к нему, и он стал молиться вслух искренним, слегка дрожащим голосом, и молился, как мне показалось, долгое время. Я практически не помню всю свою жизнь, предшествующую тому событию, да и некоторые последующие события также стерлись из моей памяти, но только что описанные сцены ярко выделяются изолированными картинами из фантасмагории окружающей их темноты.

Глава 2. Гостья

Теперь я собираюсь рассказать вам нечто настолько странное, что вам потребуется вся вера в мою искренность, дабы не усомниться в моих словах. Тем не менее это не только правда, но и правда, которую я видела собственными глазами.

Стоял теплый летний вечер, и отец пригласил меня, как он иногда делал, прогуляться с ним по чудесной лесной просеке, которая, как я уже упоминала, начиналась напротив шлосса.

— Генерал Шпильсдорф не сможет приехать к нам так скоро, как я надеялся, — сказал отец, когда мы отправились на прогулку.

Генерал уже несколько недель обещал нанести нам визит, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был привезти с собой юную леди — свою племянницу и подопечную мадемуазель Рейнфельд. Я ее никогда не видела, но мне ее описывали как очаровательную девушку, в чьем обществе я рассчитывала провести множество счастливых дней. Слова отца разочаровали меня куда сильнее, чем может вообразить щная леди, живущая в городе или в тех краях, где ее окружают многочисленные соседи. Приезд генерала и новое знакомство, которое он мне сулил, уже много недель занимали мои мечты.

— И когда же он приедет? — спросила я.

— Не раньше осени. Не менее чем через два месяца, — ответил отец. — И сейчас я очень рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Рейнфельд.

— Почему, — спросила я, одновременно обиженная и охваченная любопытством.

— Потому что бедная юная леди умерла. Я совсем забыл, что не сказал тебе об этом, но тебя не было в комнате, когда я сегодня получил письмо от генерала.

Я была потрясена. В предыдущем письме, присланном недель шесть или семь назад, генерал упоминал, что здоровье его племянницы оставляет желать лучшего, но ничто в его словах даже не намекало на опасность.

— Вот письмо генерала, — сказал отец, протягивая мне листок. — Боюсь, он сейчас в большом горе, ибо письмо показалось мне написанным почти под влиянием отчаяния.

Мы сели на грубую скамью под сенью нескольких величественных лип. Солнце садилось, разливая меланхоличное великолепие над невидимым горизонтом, а ручей, протекавший рядом с нашим домом и под крутым старинным мостом, который я упоминала, извивался почти у самых наших ног между групп благородных деревьев, отражая в своей глади пунцовость закатного неба. Письмо генерала Шпильсдорфа оказалось столь необычным, столь страстным, а местами и столь противоречивым, что я прочла его дважды (второй раз вслух для отца), но так и не смогла в нем разобраться. Я лишь поняла, что горе повлияло на ясность его мыслей. Он написал:

«Я потерял свое дражайшее дитя. Во время последних дней болезни моей любимой Берты я не мог вам писать, а до этого я и не представлял, какая опасность ей грозит. Я потерял ее, и теперь знаю все, но, увы, слишком поздно. Она умерла в блаженной невинности и с сияющей надеждой на благословенную райскую жизнь. Но причиной ее смерти стал демон, предавший наше гостеприимство. Я-то полагал, что приглашаю в дом невинность, радость и очаровательную подругу для моей утраченной Берты. О небеса! Каким же дураком я был! Я благодарю Бога за то, что мое дитя умерло, так и не заподозрив причину своих страданий. Она скончалась, не имея и малейшего понятия о причинах своей болезни и о проклятой страсти источника всего этого несчастья. Свои оставшиеся дни я посвящу поиску и уничтожению монстра. Мне сказали, что я могу надеяться на достижение своей справедливой и праведной цели. Пока что мне светит лишь слабый путеводный огонек. Я проклинаю свой самонадеянный скептицизм, свое презренное чувство превосходства, свою слепоту, свое упрямство — все сразу, и, увы, слишком поздно. Я сейчас не могу писать или рассуждать спокойно, ибо потрясен случившимся. Но как только немного приду в себя, то посвящу все свое время поискам, которые могут привести меня до самой Вены. Осенью, месяца через два или раньше, если буду жив, я приеду к вам — с вашего позволения — и тогда расскажу все, что ныне не осмеливаюсь доверить бумаге. Прощайте. Молюсь за вас, мой дорогой друг».

Так заканчивалось это странное письмо. И, хотя я никогда не видела Берту Рейнфельд, глаза мои наполнились слезами. Письмо меня растрогало, но в то же время и сильно разочаровало.

К тому времени солнце село, и я вернула отцу письмо генерала уже в сумерках.

Вечер был теплым и ясным, и мы шли неторопливо, обмениваясь догадками о смысле только что прочитанных фраз. Нам предстояло пройти почти милю до дороги, проходящей мимо шлосса, и, когда мы подошли к ней, в небесах уже ярко сияла луна. У подъемного моста мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен, которые вышли без шляпок насладиться лунным светом. Приближаясь, мы еще издалека услышали, как они о чем-то оживленно беседуют. Мы присоединились к ним возле моста и остановились, чтобы тоже восхититься великолепным видом.

Напротив нас виднелась просека, откуда мы только что пришли. Налево отходила узкая дорога, петлявшая среди рощиц величественных деревьев, теряясь в лесной чаще. Направо та же дорога пересекала крутой и живописный мост, рядом с которым возвышались развалины башни, некогда охранявшей переправу; сразу за мостом виднелся крутой холм, поросший деревьями и плющом, оплетавшим серые скальные выступы. В низинах и над покрытыми дерном лугами стелилось тонкое покрывало тумана, похожего на дымок и отмечающего расстояния полупрозрачной вуалью; кое-где в лунном свете тускло поблескивала река.

Трудно было вообразить сцену более мирную и успокаивающую. Только что прочитанные новости придали ей меланхоличность, но ничто не могло лишить ее умиротворенности, величественности и перспективы.

Мы с отцом стояли молча, любуясь живописным пейзажем. Обе гувернантки, чуть позади нас, уже насладились им и теперь обсуждали красоту луны.

Мадам Перродон, толстая женщина средних лет, отличалась романтизмом и говорила поэтически. Мадемуазель де Лафонтен, чей отец был немцем, унаследовала от него психологичность и мистицизм и теперь утверждала, что, когда луна сияет так ярко, как сейчас, то это, как хорошо известно, означает особую духовную активность. Влияние полной луны при такой яркости многократно усиливается. Она воздействует на сны, на подверженных лунатизму и просто нервных людей, и вообще луна обладает поразительным физическим влиянием на жизнь. Мадемаузель рассказала, что ее кузен, помощник капитана на торговом судне, как-то заснул на палубе в подобную ночь, лежа на спине и подставив лицо свету полной луны, и внезапно проснулся, когда ему приснился сон о том, как какая-то старуха царапает ему ногтями щеки. От страха его лицо жутко перекосилось и с тех пор так и осталось слегка перекошенным.

— Сегодня ночью, — сказала она, — луна полна идиллического и магнетического влияния. Да вы сами посмотрите: если обернетесь к шлоссу, то увидите, что все его окна светятся и мерцают от этого серебристого великолепия, словно невидимые руки осветили комнаты перед приемом волшебных гостей.

У человека наступает иногда некая вялость духа, при которой он, не расположенный говорить сам, утешает уши разговорами других. Вот и я в ту ночь стояла, с удовольствием выслушиваясь в щебетание дамского разговора.

— У меня сегодня тоже легкая хандра, — признался отец и, помолчав, процитировал по-английски Шекспира:

Воистину не знаю я, зачем я столь печален. Тоска меня изводит: говоришь ты, Она изводит также и тебя; Но у меня откуда? Мимо шел я…

— Дальше я не помню. Но мне кажется, что над нами нависло огромное несчастье. И полагаю, что чувство это навеяло на меня письмо несчастного генерала.

И в то же мгновение наше внимание приковал донесшийся с дороги шум каретных колес и стук множества копыт.

Судя по звукам, они приближались со стороны холма за мостом, и очень скоро экипаж показался над его гребнем. Затем мост пересекли сперва два всадника, за ними карета, влекомая четверкой лошадей, и следом еще два всадника.

На вид эта дорожная карета принадлежала знатной персоне, и это необычное зрелище немедленно приковало наше внимание. Через несколько секунд оно стало гораздо более интересным, потому что, едва карета оказалась на середине крутого моста, один из передних всадников поддался испугу, передав панику остальным, запряженные в карету лошади понеслись галопом, и она, протиснувшись между передними всадниками, с грохотов понеслась в нашу сторону со скоростью урагана. Охватившее всю сцену возбуждение еще более усиливали четко доносящиеся из окошка кареты женские крики.

Все мы невольно приблизились к дороге, охваченные любопытством и ужасом; я молчала, а остальные издавали возгласы, отражавшие различные степени страха.

Развязка наступила быстро. Как раз перед подъемным мостом замка, на пути приближающейся кареты, у обочины дороги стояла величественная липа, а напротив нее — старинный каменный крест, завидев который, лошади, мчавшиеся теперь с воистину ужасающей скоростью, свернули, и колесо кареты наехало на выступающие корни дерева. Я поняла, что сейчас произойдет, и закрыла лицо руками, не в силах видеть неизбежное. Я даже отвернулась, но тут же услышала возгласы гувернанток, чьи глаза оставались открытыми. Любопытство заставило меня повернуться обратно и открыть глаза, и я увидела сцену полной неразберихи. Две лошади лежали на дороге, карета опрокинулась набок, и два ее колеса все еще вращались в воздухе, мужчины торопливо распутывали постромки, а рядом с каретой стояла весьма величественная и властная на вид леди с прижатыми к груди руками, время от времени прикладывая к глазам платок. Вскоре из кареты извлекли юную леди, потерявшую сознание или даже саму жизнь. Мой отец уже стоял возле пожилой леди со шляпой в руке и, очевидно, предлагал ей помощь и ресурсы своего шлосса. Леди, казалось, не слышала его и не сводила глаз с хрупкой девушки, которую уложили на обочине.

Я приблизилась. Девушка, очевидно, пребывала в обмороке, но была, все всяких сомнений, жива. Отец, считавший себя врачом-самоучкой, прижал пальцы к запястью девушки и заверил леди, назвавшуюся ее матерью, что пульс хотя и слабый и нерегулярный, но четко различим. Леди хлопнула в ладоши и с благодарностью посмотрела на отца, но тут же вновь приняла прежнюю театральную позу, которая, как я полагаю, для некоторых естественна.

Она была из тех, кого называют «привлекательной для своего возраста», и прежде наверняка считалась красивой. Высокая, но не худая, она была облачена в черный бархат и выглядела довольно бледной, хотя лицо ее оставалось гордым и властным, но как-то странно возбужденным.

— Воистину я обречена на несчастья! — Услышала я, подойдя, ее слова. — Я сейчас в путешествии, от которого зависит жизнь и смерть, и в этой гонке потерять час означает, возможно, потерять все. Но сейчас никому неведомо, когда мое дитя оправится настолько, чтобы отправиться в путь. Я должна оставить ее, ибо не могу, не имею права задерживаться. Далеко ли отсюда ближайшая деревня, сэр? Мне придется оставить ее там и целых три месяца не видеть свое дорогое дитя и даже не иметь возможности получить от нее весточку.

Я дернула отца за сюртук и прошептала ему на ухо:

— О, папа, умоляю, попроси ее оставить девушку у нас. Я буду так рада! Попроси, умоляю!

— Если мадам доверит своего ребенка заботам моей дочери и ее гувернантки, мадам Перродон, и позволит ей остаться нашей гостьей под мою ответственность до возвращения мадам, — обратился к леди отец, — то это возложит на нас определенные обязательства, и мы станем обращаться с ней со всей заботой и рвением, к которым такое доверие обязывает.

— Я не могу согласиться на такое, сэр, ибо это подвергнет вашу доброту и благородство слишком жестокому испытанию, — ответствовала леди.

— Наоборот, вы окажете нам милость в тот момент, когда мы в ней весьма нуждаемся. Мою дочь только что постигло жестокое разочарование из-за некоего несостоявшегося визита, который она давно и с огромным нетерпением ожидала. Ежели вы поручите юную леди нашим заботам, это станет для нее лучшим утешением. Даже ближайшая на вашем пути деревня находится очень далеко, и в ней нет гостиницы, в которой вы согласились бы оставить дочь; вы ведь не можете допустить, чтобы она проехала некое значительное расстояние, подвергая свое здоровье опасности? И если, по вашим же словам, вы не можете отложить путешествие, то должны расстаться с дочерью сегодня, а кроме как здесь вам не найти места, где вы сможете быть уверены, что к ней отнесутся с искренней заботой и нежностью.

Во внешности и поведении этой дамы имелось нечто настолько изысканное и даже импозантное, а в манерах нечто столь властное, что одно это, даже если не считать вида ее экипажа, убеждало прочих в том, что она — влиятельное лицо.

К этому времени карету уже подняли, а лошадей вновь запрягли.

Дама бросила на дочь взгляд, показавшийся мне куда менее любящим, чем можно было предположить в начале этой сцены, а потом поманила отца и отвела его на несколько шагов в сторону, после чего заговорила с ним, имея выражение лица весьма строгое и ничуть не напоминающее то, каким оно было совсем недавно. Меня переполняли удивление — неужели отец не замечает этого изменения? — и невыразимое любопытство: мне хотелось узнать, что же она говорит ему почти в ухо с такой откровенностью и быстротой?

Разговор их продолжался минуты две или три. Затем она повернулась и подошла к месту, где лежала ее дочь, поддерживаемая мадам Перродон. Дама опустилась на колени и прошептала девушке на ухо, как предположила мадам, краткое благословение. Потом, торопливо поцеловав дочь, она встала, уселась в экипаж и захлопнула дверцу. Слуги в ливреях вскочили на запятки, передние всадники пришпорили лошадей, кучер щелкнул кнутом, лошади неожиданно пустились рысью, грозившей скоро перейти в галоп, и карета покатилась дальше, сопровождаемая по пятам двумя всадниками.

Глава 3. Мы сравниваем записки