Лягушка (Повесть и рассказы)

На химию, которая была вслед за литературой, Мурашов явился как ни в чем не бывало и даже получил четверку. А по дороге домой Эра увидела его возле лотка с беляшами — он набрал их полный пакет.

— Моя тетя называет их травиловкой, — поравнявшись с ним, сказала Эра.

— А мой дядя — вкуснятиной. И съедает их по сто штук за раз.

— Надеюсь, твой дядя не лопнет, — рассмеявшись, сказала Эра. — А вообще-то почему ты сегодня полез в бутылку? Не пойму я, какой во всем этом был смысл?

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — предложил он. — Например: почему ты живешь с теткой и куда подевались твои родители? Ответ, разумеется, не обязателен.

— Все очень просто… — охотно откликнулась она.

И вот они стояли уже, наверное, целый час, и никому не хотелось уходить. И как-то так получилось, что разговор их, описав зигзаг, опять вернулся к своему началу.

— Просто ты понимаешь неискренность, ну… как-то примитивно, что ли. Как вранье. А ведь это совсем не так. Это разные вещи, вот и все.

Эра задиристо сказала:

— Ты докажи сначала!

— Запросто. Вот самое элементарное. Ты увидела какую-нибудь знакомую, которую не встречала сто лет, она очень плохо одета, лицо у нее стало прыщавым, и к тому же она растолстела, как слон. И вот она тебя обняла и засыпает комплиментами — ну, твоя внешность, твои вид и прочее. А ты?

— Хитрый, — сказала Эра. — Я тоже ей скажу, что она ничего… Но я ведь о другом.

— О другом так о другом. Тебе нравятся все наши учителя?

— Так уж и все! Я была бы счастлива, если б химии не было вообще!

— А ты подойди и скажи это химичке.

— Сумасшедший! А потом — какой смысл? Она же все равно никуда не денется.

— Это уж точно. Потопали дальше. Допустим, ты врач и к тебе пришел больной. Ты знаешь, что через месяц он должен умереть и ему ничем, ну, абсолютно ничем нельзя помочь. Но он может прожить этот месяц более или менее спокойно, если ни о чем не будет знать. Как ты? Скажешь?

Эра замотала головой.

— Вот видишь. Теоретически никто не любит лгунов, все считают, что искренность — это очень прекрасно, а на деле… Если б я написал в сочинении какое-нибудь вранье, она была бы довольна. Вранье она почитала бы с удовольствием.

— А разве у тебя нет любимого человека?

— Нет, — сказал он жестко. — Уж такой я урод уродился. И потом, я не люблю, когда меня покупают. Право на искренность, знаешь, надо еще заслужить.

— Ты о чем?

— О том, что я предпочитаю писать про образы, — крикнул он, бросаясь к трамваю. — «Образ Онегина», «Образ Чацкого», «Печорин — лишний человек»!..

Это он прокричал уже с подножки трамвая.

Снова и снова вспоминала Эра их разговор. Наверное, он думал об этом и раньше — уж слишком гладко он говорил. В частностях оно вроде бы и было верно — и все равно Эре не хотелось с этим согласиться. Ведь только искренность сближает людей. Как можно дружить, не ожидая ответной искренности? И разве возможна без обоюдной искренности, например, любовь? У человека должен быть кто-то, с кем можно поделиться своими мыслями, мнениями, оценками, короче говоря — всем. Ну а границы искренности? Просто не надо делать людям больно. Но это не имеет ничего общего с враньем…

…Вечером к ним зашел Валерий Павлович, знакомый отца, к которому тот часто ходил играть в шахматы. Перед самым отъездом отец был у него и вернулся расстроенный: упал и куда-то закатился ферзь (а отец всегда предпочитал играть своими шахматами, они у него были из кости, старинной работы, оставшиеся еще от деда). Ферзь тогда так и не нашелся, и вот Валерий Павлович принес фигурку — она отыскалась за диваном.

Эра с тетей Соней ужинали, и тетя Соня поставила на стол третий прибор.

— Большое спасибо, но я никак не могу. — Валерий Павлович, высокий и седой, с задорной щеточкой усов, кланялся тете и прикладывал к груди руки. — У меня Тишка не кормленный, мой попугай…

— По-пу-гай? — в нос, а это служило у нее признаком величайшего неодобрения, переспросила тетя. — Да ведь они неприлично ругаются, эти попугаи!

— Мой не ругается, — обидчиво возразил Валерий Павлович. — Он вообще не умеет разговаривать.

— Вам попался такой глупый попугай? — удивилась тетя.

— Вовсе не глупый. Просто порода такая.

Валерий Павлович посмотрел на тетю, потом рассмеялся и… остался на ужин. И далее рот тети был наглухо закрыт, но зато глаза широко раскрыты. Знакомый отца оказался удивительно интересным рассказчиком. Он остроумно и ненавязчиво вел разговор, а когда тетя, не в силах удержаться от какой-нибудь колкости, все же бросала реплику, он парировал ее так забавно, что обижаться на него не приходило в голову даже тетушке.

— Еще чаю? — галантно предлагал он, не забывая следить за чашкой тети Сони.

Забывшись, тетя кивала, а через секунду возмущенно фыркала:

— Вы какого-то странного мнения о моих возможностях! При всей любви к чаю четыре чашки — это, согласитесь, слишком!

Валерий Павлович изумленно заозирался, как человек, проснувшийся после долгого сна и не способный сообразить, что с ним происходит.

— Как интересно! Никогда бы не подумал, что я нахожусь в Боливии!

— В Бо… — Тетя поперхнулась.

— Именно в Боливии. В этой удивительной стране кивок означает отрицание. Вы кивнули, следовательно, мне нужно было понять это как «нет».

— А если «да»? — спросила Эра.

— Тогда вам надо отрицательно покачать головой.

Тетя Соня несколько раз хлопнула в ладоши.

— Какая потрясающая эрудиция! — колко заметила она.

— Минуточку. Давайте уточним: мы в Англии?

— В Англии! — со смехом закивала Эра.

— В таком случае мне попросту предлагают убраться со сцены. Да и то: Тишка уже заждался. — Валерий Павлович вскочил со стула и взял свою шляпу.

— Но… почему? — неуверенно спросила тетушка.

— Потому что в Англии ритмичное хлопанье в ладоши — выражение крайнего неодобрения.

— Разумеется, мы не в Англии, — поспешно сказала тетя. — Где хотите только не в Англии. Хоть в Тибете!

— Слушаю и повинуюсь.

Валерий Павлович вдруг широко раскрыл рот, высунул язык и застыл так, преданно глядя на тетю Соню. Наверное, если бы перед тетей возник инопланетянин и широким жестом пригласил в свою летающую тарелочку, она поразилась бы в гораздо меньшей степени. Впав в столбняк, тетя Соня смотрела на своего гостя, а ее лицо из розового становилось пунцово-красным.

— Я… право… не давала ни малейшего повода… — собравшись с силами, выдавила она.

— Как истинный сын Тибета, я засвидетельствовал вам свое глубочайшее почтение.

— Но что это значит?! — вскричала тетушка.

— Это значит: «На моем языке нет злых слов для тебя». Однако я и вправду засиделся. — Валерий Павлович собрался уходить всерьез. — Тишка не привык засыпать в одиночестве!

— Заходите еще, — сказала тетя Соня, провожая Валерия Павловича в прихожую. И потом, когда дверь уже закрылась: — Ненавижу попугаев!

На следующий день Мурашов в школе не появился. Маргарита Викторовна, выслушав рапорт дежурного, с непроницаемым лицом отметила отсутствующих и начала урок. Эре вдруг сделалось как-то не по себе. С какой стати было ей волноваться? Ну мало ли что могло случиться: заболел ангиной, решил прогулять денек, приехала бабушка с Дальнего Востока… попал под машину, — услужливо подсказало воображение. «Хватит представлять чепуху, приказала себе Эра. — Достойно всяческого уважения лишь одно точное знание, как говаривал наш географ».

Не появился Мурашов ни на втором уроке, ни на третьем — и стало ясно, что сегодня он не придет. А тут еще Чеснокова, именинница месяца, подходила чуть ли не на каждой перемене:

— Эрочка, так я жду. Эрочка, не забудь.

Эра отмахивалась: «Само собой». Чеснокова отправлялась бродить по классу, уныло твердя: «Петечка, так я жду», «Валюся, не забудь». Традиция ежемесячных дней рождения как-то постепенно растворилась, и теперь каждый заботился сам о себе. «А раньше как хорошо было!» — подумала Эра, но эта мысль тут же исчезла, вытесненная мыслями о Мурашове.

После уроков Эра зашла в учительскую и попросила у Маргариты Викторовны адрес Мурашова. Маргарита Викторовна посмотрела на Эру, точно собираясь что-то сказать, но, так ничего и не сказав, молча переписала из журнала адрес и молча же вручила Эре. Эра уже взялась за ручку двери, но Маргарита Викторовна вдруг окликнула ее и, быстро написав что-то на листке, протянула Эре:

— Заодно отдай его родителям. Здесь просьба явиться в школу.

Пожалуй, если бы Эра знала, как встретит ее Мурашов, она поостереглась бы шутить.

— Кто там? — спросил его голос из-за двери.

— Милиция, — нагнувшись к замочной скважине, басом сказала Эра.

Мурашов распахнул дверь — бледный, с дрожащими губами. Увидев Эру, он отпрянул от неожиданности, а затем беззвучно выругался.

— Это я, — не успев убрать с лица улыбку, сказала Эра.

— Слушай, проваливай, а? — предложил он. — Доложи, что меня нет дома.

— Кому?

— Тому, кто тебя послал.

— Меня никто не посылал, я сама.

— Да?.. — протянул он. — Но дела это не меняет.

— Извини. — Она потопталась еще несколько секунд и пошла вниз.

— Ты что, обиделась? — окликнул он уже менее уверенно.

Эра задумалась на миг и честно ответила:

— Не знаю…

Остановившись на площадке между этажами, она глядела на Мурашова.

— Знаешь что… — Он засунул голову в прихожую, словно к чему-то прислушиваясь, потом махнул рукой, приглашая ее: — Заходи.

С непонятными предосторожностями, чуть ли не на цыпочках, Мурашов провел ее прямо в кухню, закрыл за собой дверь и, похоже, перевел дух.

— Прямо со школы?

Эра кивнула.

— Ясненько.

Мурашов зажег газ, поставил на огонь сковородку, достал из холодильника два яйца, бросил на сковородку масло и разбил туда яйца. Все это он проделал привычно небрежно.

— Ловко, — сказала Эра. — Ты, может, и борщ сваришь?

— Может, — сказал он. — Если будешь себя хорошо вести.

— Нет, правда!

— А что в этом такого? — Он усмехнулся. — Уверен, ты не можешь даже чай заварить. Не говоря уже об остальном.

— Во-первых, могу. Во-вторых — о чем остальном? И в-третьих — почему ты так считаешь?

Он начал с «в-третьих».

— Детки из благополучных семей обычно ни черта не умеют.

— Я не детка.

— Кто-то им готовит, кто-то убирает, кто-то снимает грязную постель и застилает чистое белье. Наверное, добренькие гномики. Живут под землей, а ночью выходят и делают добро хар-ро-шеньким деткам.

— А почему ты злишься?

— И не думаю.

— Нет, злишься. На меня?

— Вообще.

— Значит, ты злой?

— А ты, значит, добрая? Пардон, совсем забыл, — шутовски раскланялся он. — Ты ведь Эра Милосердия.

Мурашов вдруг умолк и, напрягшись, к чему-то прислушался. Эра тоже прислушалась. Из-за стены донеслись раскаты мощного храпа, потом какое-то бормотанье.