Помоги проекту - поделись книгой:
— Ваш мир плох, иллюстриссиме, — говорил он. — Император, и короли, и князья жестоко угнетают вас, обращаются с вами, как с рабочим скотом. Люди трудятся до упаду, а плоды их труда идут на войны. Вы сгораете на огне собственного неведения, а вам остаются только дым и пепел.
— Так велит бог, — отвечал доктор и поправлял бородку, он красовался в щегольской шляпе, на красном шарфе у него висел длинный блестящий меч. — Добрый христианин заботится не о земной жизни, а о вечном спасении.
— Мне кажется, — медленно произнес Me Фи, — что я ошибся, когда отдалил его от тебя. — И указал на шприц.
Правая рука Фауста отскочила от бородки и начертила в воздухе крестное знамение. Голос был смиренный:
— Я грешен. Но я хочу проникнуть глубоко в корень загадок, потому и пре ил вернуть мне молодость.
Me Фи улыбнулся.
— Пока что ты проникаешь глубоко в женские сердца. Это нехорошо. Ты говорил, что брату Маргариты не слишком нравятся подарки, которыми ты добился ее благосклонности. Мудрый избегает опасности, а ты ее ищешь.
— Я не боюсь, — доктор положил руку на рукоять меча. — Вот что меня защищает.
— А наука? Почему ты не отдаешь силы устранению того, что гнетет ее?
Фауст пожал плечами.
— Потом…
Когда дверь за ним закрылась. Me Фи заиграл на клавиатуре своего широкого пояса. Путь тоннелем нулевого пространства был мгновенным — материя, стены, расстояния таяли перед мощным электромагнитным полем, которым снабдили его на Коре для полной безопасности.
В неприступной пещере, в глубине густых лесов, где раздавались только крики орлов и волчий вой, Ме Фи устроил себе временное жилище и лабораторию. Тут он собирал сведения от телеавтоматов, невидимые глаза которых носились над городами и селами, светясь рядами экранов и жужжа записывающими кристаллами. Куда приведет его пребывание на этой странной планете?..
Старт, короткая тьма в глазах у Ме Фи, потом сумрак… Красноватый жар очага, разбросанные книги, а посреди них доктор.
Некоторое время оба молчали.
— Послушай, — произнес Me Фи, — ты сделаешь для меня кое-что.
Me Фи знал, чего он хочет. В городе была чума.
Ее несли закутанные люди на носилках, с которых торчали желтые, костлявые ноги, изъеденные болезнью. Ее несли тучи воронов над грудами непогребенных трупов. Заупокойный колокол отбивал такт этому страшному призраку. Забытые двери были покрыты белыми крестами, отовсюду поднимался запах разложения. Ужас смотрел с исхудалых лиц, и священники в полупустых церквах служили реквием в тишине господнего отсутствия.
Двое прохожих прошли покинутыми воротами под угасшими взглядами стражников, неподвижные руки которых не выпустили оружия даже после смерти.
Тот, что был повыше ростом, задрожал от внутренней возмущения.
— Я не пойду дальше, — сказал он. — Ты знаешь, что нужно делать, знаешь, как найти меня.
Фауст кивнул: зрелище смерти не волновало его. Он шел дальше по тихим улицам, огибал лужи, отскакивал от голодных собак. Он постучался в ворота дворца. Долгое врем ему отвечало только эхо, потом засов отодвинулся, и ворота приоткрылись.
— Я врач, — быстро произнес Фауст.
— Тут исцеляет только смерть, — быстрым шепотом ответил слуга. — У князя заболела дочь, он никого не принимает. Уходи.
Доктор сунул ногу между створками двери.
— У меня есть средство против чумы, скажи это своем господину.
Дверь приоткрылась больше, выглянула растрепанная го лова с острым носом. В глазах было недоверие.
— Ты дурак или… — В руке сверкнула пика.
Доктор отскочил, но не сдался.
— Я думаю, князь не захочет, чтобы его дочь умерла, — сказал он и повернулся, словно уходя.
Слуга нерешительно глядел ему вслед, потом окликнул.
— Погоди, я скажу о тебе.
Князь был утомленным стариком в длинной парчовой одежде, расшитой золотом. На тяжелом столе стояла чаша в которой дымилось вино. На лбу у князя лежал компресс, пахнущий уксусом.
— Если ты говоришь правду, — медленно произнес он, — то получишь все, чего пожелаешь, если нет, тебя буду клевать вороны на Виселичной горе. Итак?
Доктор улыбнулся.
— Я не боюсь.
Князь смотрел не него, медленно гладя бороду, иногда нюхая губку, смоченную в уксусе.
— Дочь заболела перед полуднем, она горит, как огонь и бредит… Отец Ангелик дал ей последнее помазание. Ты хочешь попытаться?
— Веди меня к ней, — ответил Фауст.
Тонкая игла шприца слегка прикоснулась к восковой коже. По мере того как по ней струилась серебристая жидкость под кожей вырастало овальное вздутие. Доктор разгладил его и обернулся к князю.
— Теперь она уснет, — сказал он. — Через час жар у нее прекратится, но до вечера она должна спать. Она выздоровеет.
Взгляды присутствовавших следили за ним с суеверным страхом — его уверенность убеждала. Ему верили, как он верил Me Фи, но шаги стражи перед запертой дверью комнаты, в которую его потом ввели, отзывались в душе тревогой. В конце концов у врага есть тысячи путей, и замыслы его коварны. Время шло, а в мыслях у Фауста бились упреки и страх. Он беспокойно вертел в руках яйцеобразный предмет из голубовато-сияющего вещества; нажав красную кнопку на его верхушке, можно было вызвать Ужасного… но доктор не смел ее нажать.
Когда стемнело, загремел ключ. Слуги внесли блюда и запотевшие бутылки. Они поклонились ему, и это вернуло ему уверенность. Он ел и пил, и ему стало очень весело.
Потом он снова стоял перед князем, и у старика не было ни компресса, ни губки. Он смеялся и предложил доктору сесть.
— Прости, почтенный друг, тебе пришлось поскучать… Дочь моя спит, и лоб у нее холодный, тебя, наверное, послал всемогущий.
Священник в черно-белой сутане кивал в такт благодарственным словам. Доктору стало неприятно.
— Ах, нет, нет, ваша светлость. Это долг христианина и врача помогать страдающим…
— Достоин делатель мзды своей, — бормотал монах.
Князь всхлипнул.
— Ты великий человек, доктор… Есть у тебя средство, чтобы отогнать болезнь заранее? Люди у меня умирают, и поля опустели — кто их будет обрабатывать?
— А кто заплатит десятину? — спросил монах, перебирая четки костлявыми пальцами.
— Есть у тебя такое средство? — настаивал князь.
— Есть, — ответил доктор, и глаза у него алчно заблестела. — Но с условием…
— Согласен заранее, — начал было князь, но монах сжал ему руку и спросил:
— С каким, милый сын мой?
— С тем, что вы создадите рай на земле.
Молчание. Князь переглянулся с монахом. Доминиканец перекрестился и провел языком по губам.
— Мы не печемся ни о чем другом, сын мой.
Доктор нажал кнопку на яйцевидном предмете и положил его на стол.
— Тот, кто примет мое лекарство, забудет обо всем, что было, — сказал он. — Его мысль станет чистой, как неисписанный пергамент. Тот, кто примет мое лекарство, не будет знать болезни, и его уста не произнесут слов лжи…
— Когда грозит смерть, то это условие не тяжело, — сказал князь.
Но глаза у монаха сощурились.
— Только бог всемогущий имеет право решать о мере страданий, которыми грешники покупают свою долю в царствии небесном. И не человеку изменять его пути. От чьего имени ты говоришь, доктор? — неожиданно прошипел он…
Доктор окаменел, по спине у него прошел холод. Во что втянул его таинственный посетитель? Иногда он не сомневался в том, что это дьявол, иногда его речи звучали, как райская музыка.
Но разве сатана не сумеет превратиться в агнца, чтобы скрыть свои волчьи зубы?
Князь поднял руку, и лоб у него стянулся морщинами.
— Ты говоришь, они все забудут…
Это значит — забудут и то, кто господин и кто слуга, забудут о податях, и десятинах, и о ленных обязанностях?..
Доктор наклонил голову.
— Только бог может править судьбами людей, — строго произнес монах, впиваясь взглядом в лицо князя. — А тот, кто своевольно захочет вмешаться в дела божьего провидения, пойдет в адский огонь и в море смолы кипящей… Так вот, если они забудут, что должны служить тебе, Альбрехт, — насмешливо обратился он к князю, — то кто будет защищать тебя? Кто защитит тебя от мести врагов? Да и ты был бы рад забыть о многом, правда? — Его аскетическое лицо скривилось в усмешке.
Монах обратил свой горящий взгляд к доктору.
— А тебе, посланец темных сил, я говорю тут же и от имени божьего, что скорей позволю всему населению города умереть от чумы, чем позволю тебе закрыть им путь к вечному спасению…
Князь опустил глаза и слабо кивнул.
Доктор весь дрожал, он медленно отступал к двери, но сильные руки схватили его и снова подтащили к столу. Мрачное лицо доминиканца не предвещало ничего доброго.
— От чьего имени ты говорил? Кто тебе дал волшебное средство? Кто приказал тебе смущать добрых христиан?
Фауст знал — тот, кого инквизитор так допрашивает, уже не сможет оправдаться. Он кинулся к столу, где пылало голубое яйцо, но монах оказался быстрее.
— А, — вскричал он, — так это и есть дьявольский амулет? — И, сильно размахнувшись, швырнул яйцо о каменный пол, так что оно разлетелось на тысячу осколков. По комнате прошла какая-то волна, словно отзвук далекой музыки.
Доктор упал в кресло, побелев как мел. Он понял, что погиб.
— Это не я, я не хотел, нет, — бормотал он, и по щекам у него текли слезы. — Это он меня соблазнил, он, дьявол… Он вернул мне молодость, молодость… — Он положил руки на стол и уронил на них голову, горько рыдая. — Я знал, что это обман, и все-таки поддался ему. Он возвел меня на верх горы, а потом сбросил в пропасть…
Монах отпустил стражу движением руки и заговорил:
— Больше радости в небесах об одном обращенном, чем о тысяче праведников… Мне кажется, ты раскаиваешься в своем проступке… а церковь не жестока, церковь — это мать послушных детей…
Доктор поднял голову и непонимающе смотрел на него.
— Ты спас дочь его светлости, быть может, это было делом дьявола, ибо и дьявол, противно своему замыслу, может иногда творить добро… — Монах выжидающе умолк.
— Добро? — пробормотал доктор.
К князю вернулся голос.
— Ты говорил, что у тебя есть лекарство против чумы? — Доктор кивнул. — Скольких больных ты можешь вылечить?
— Двух, трех, я не знаю, государь… но, может быть…
Монах жестом прервал его. Взгляды обоих владык встретились, и доминиканец слегка кивнул.
— Дай нам лекарство, и я забуду обо всем.
— Дай лекарство, — усмехнулся князь. — И убирайся к черту.
Доктор повертел головой, словно желая убедиться, что она еще сидит у него на плечах.
— Ну что же? — спросил князь. — На Виселичной горе общество неважное… и там холодно…
— А костер чересчур горяч, сын мой, — прошептал монах.
Поделиться книгой: