Приключение второго пятна

Холмс холодно поклонился и указал даме на кресло.

– Ваша милость ставит меня в очень щекотливое положение. Прошу вас сесть и объяснить, чего вы желаете, но, боюсь, я не могу ничего обещать заранее.

Она прошла через комнату и села спиной к окну. Настоящая королева – высокая, грациозная, неизъяснимо женственная.

– Мистер Холмс, – сказала она, и, пока она говорила, ее руки в белых перчатках сжимались и разжимались. – Я буду откровенна с вами в надежде, что это может подвигнуть вас на ответную откровенность. Между мной и мужем нет тайн, за одним исключением. Это политика. О ней он хранит полное молчание. Никогда не говорит со мной о ней. Мне известно, что вчера ночью у нас в доме произошло нечто весьма прискорбное. Я знаю, что исчез документ. Но так как это дело сопряжено с политикой, мой муж отказывается довериться мне безоговорочно. Однако совершенно необходимо, повторяю – совершенно необходимо, чтобы я все полностью поняла. Вы – единственный, кто знает истинные факты, не считая этих политиков. Так я умоляю вас, мистер Холмс, рассказать мне точно, что именно произошло и к чему это приведет. Скажите мне все, мистер Холмс. Не позволяйте вашим обязательствам в отношении интересов вашего клиента понудить вас к молчанию, так как, заверяю вас, его интересы, будь он способен это увидеть, только выиграли бы, если бы он доверился мне до конца! Что за документ украли?

– Сударыня, то, о чем вы меня просите, неисполнимо.

Она застонала и спрятала лицо в ладонях.

– Вы должны понимать, сударыня, что это так. Если ваш муж считает необходимым держать вас в неведении относительно случившегося, могу ли я, узнавший истинные факты, дав обещание свято соблюдать профессиональную секретность, сказать вам то, чего не говорит он? Просить меня об этом нечестно. Просить вы должны его.

– Я его просила. И приехала к вам в последней надежде. Но и не говоря ничего конкретного, мистер Холмс, вы можете оказать мне огромную услугу, если просветите меня касательно одного.

– Чего же, сударыня?

– Насколько вероятно, что политическая карьера моего мужа пострадает из-за случившегося?

– Что же, сударыня, если ничего не удастся исправить, это, безусловно, может иметь самый нежелательный эффект.

– А!

Она судорожно вдохнула воздух, словно все ее сомнения рассеялись.

– Еще один вопрос, мистер Холмс. По словам, вырвавшимся у моего мужа в момент потрясения, я поняла, что утрата документа может привести к страшным последствиям для страны.

– Если он сказал так, я, безусловно, не стану этого отрицать.

– Но какого характера?

– Нет, сударыня, вы вновь хотите узнать у меня больше, чем я вправе ответить.

– Тогда я не стану дольше занимать ваше время. Я не могу винить вас, мистер Холмс, за отказ говорить более свободно и не сомневаюсь, что вы, со своей стороны, не станете думать обо мне хуже из-за того, что я желала разделить тревоги моего мужа даже против его воли. Еще раз прошу вас не упоминать про мой визит.

В дверях она обернулась на нас, и я в последний раз увидел прекрасное, искаженное мукой лицо, испуганные глаза и сжатые губы. Затем она ушла.

– Прекрасный пол – это по вашей части, Ватсон, – сказал Холмс с улыбкой, когда удаляющееся шуршание юбок завершилось стуком захлопнутой двери. – В чем суть игры прекрасной дамы? Чего она хотела на самом деле?

– Но ведь ее собственные объяснения достаточно ясны, а ее тревога вполне естественна.

– Хм! Подумайте о ее наружности, Ватсон, ее манере держаться, подавляемом волнении, встревоженности, настойчивых вопросах. Вспомните, что она принадлежит к сословию, члены которого умеют прятать свои эмоции.

– Да, она, бесспорно, пребывала в крайнем волнении.

– Вспомните также странное упорство, с каким она уверяла нас, что для ее мужа будет лучше, чтобы она знала все. Что она подразумевала под этим? И, конечно же, вы заметили, Ватсон, как она старалась, чтобы свет падал на нее сзади. Она не хотела, чтобы мы читали по ее лицу.

– Да, она выбрала именно такой стул.

– И тем не менее побуждения женщин так непостижимы. Помните женщину в Маргейте, которую я заподозрил по такой же причине. Отсутствие пудры на ее носу – вот в чем была разгадка! Как можно что-либо строить на таких зыбучих песках? Их самые тривиальные поступки могут означать неизмеримо многое, а причина крайне странного поведения может объясняться шпилькой или щипцами для завивки. Доброго вам утра, Ватсон.

– Вы уходите?

– Да. Я скоротаю утро на Годолфин-стрит с нашими друзьями регулярных сил поддержания порядка. Решение нашей проблемы связано с Эдуардо Лукасом, хотя, должен признаться, я не имею ни малейшего представления, какую форму оно может принять. Кардинальная ошибка – строить теории без фактов. Прошу, останьтесь на посту, мой добрый Ватсон, и принимайте новых визитеров. Присоединюсь к вам за вторым завтраком, если сумею.

Весь этот день, и следующий, и следующий Холмс пребывал в настроении, которое его друзья назвали бы молчаливым, а все прочие – угрюмым. Он прибегал, убегал, непрерывно курил, играл какие-то отрывки на своей скрипке, погружался в размышления, поглощал сэндвичи в самые неположенные часы и почти не отвечал даже на посторонние вопросы, которые я ему задавал. Мне было очевидно, что его розыски складываются не слишком удачно.

О деле он не заикался ни словом, и я узнавал подробности следствия из газет – об аресте с последующим освобождением Джона Миттона, камердинера убитого. Присяжные коронера вынесли очевидный вердикт «Предумышленное убийство», но кем именно оно было совершено, оставалось по-прежнему неизвестным. Никакой идеи о мотиве. Комната была полна дорогих вещей, но все они остались нетронутыми. К бумагам покойного не прикоснулись. Они были тщательно изучены и показали, что он внимательно следил за международной политикой, был жаден до сплетен и слухов, был полиглотом и вел обширную переписку. Был на дружеской ноге с ведущими политиками нескольких стран. Но ничего сенсационного в документах, заполнявших его ящики, найдено не было. Что до его связей с женщинами, они оказались многочисленными, но, видимо, несерьезными. Много знакомых, но мало близких приятельниц, и ни единой, кого бы он любил. Его привычки были регулярными, поведение безобидным. Смерть его оказалась абсолютной загадкой и грозила остаться такой.

Что до ареста Джона Миттона, камердинера, это был жест отчаяния, альтернатива к полному бездействию. Но предъявить ему было нечего. В этот вечер он навещал друзей в Хэммерсмите. Непоколебимое алиби. Правда, что домой он отправился в час, который позволил бы ему оказаться в Вестминстере до времени совершения убийства, но его объяснение, что часть пути он прошел пешком, выглядело достаточно убедительным, так как ночь была чудесной. Добрался он до Годолфин-стрит в двенадцать часов и, казалось, был сокрушен нежданной трагедией. С хозяином он всегда был в хороших отношениях. В ящиках камердинера были найдены кое-какие вещи покойного – в частности, коробочка с бритвами, но он объяснил, что все это было ему подарено хозяином, и экономка подтвердила его слова. Миттон прослужил у Лукаса три года. Примечательно, что Лукас не брал Миттона с собой на континент. Иногда он отправлялся в Париж на три месяца, но Миттон оставался оберегать дом на Годолфин-стрит. Что до экономки, то в ночь преступления она ничего не слышала. Если у ее хозяина был посетитель, он впустил его сам.

Такой, судя по газетам, тайна и оставалась утром после трех дней. Если Холмс знал больше, он этим со мной не делился, но, поскольку он сказал мне, что инспектор Лестрейд советовался с ним по этому делу, мне было ясно, что ему известны все новые обстоятельства, если такие появились. На четвертый день была напечатана длинная телеграмма парижского корреспондента, которая словно бы исчерпывала вопрос.

«Парижская полиция (сообщала «Дейли телеграф») только что совершила открытие, которое отдергивает завесу над трагической судьбой мистера Эдуардо Лукаса, который стал жертвой убийства ночью в прошлый понедельник на Годолфин-стрит (Вестминстер).

Наши читатели, конечно, помнят, что покойный джентльмен был найден заколотым в своей гостиной, и некоторые подозрения пали на его слугу, но его алиби положило им конец. Вчера слуги дамы, известной как мадам Анри Фурнэ, проживавшей в небольшом особняке на рю Аустерлиц, сообщили надлежащим властям, что она помешалась. Врачебное обследование показало, что она действительно страдает опасной и неизлечимой манией. Полиция затем установила, что мадам Анри Фурнэ в прошлый вторник только что вернулась из поездки в Лондон, и есть основания считать ее причастной к преступлению в Вестминстере. Сравнение фотографий неопровержимо доказало, что мсье Анри Фурнэ и Эдуардо Лукас – одно и то же лицо и что покойный по какой-то причине вел двойную жизнь в Лондоне и в Париже. Мадам Фурнэ, креолка по происхождению, от природы крайне возбудима и в прошлом страдала припадками ревности, переходившими в бешенство. Предположительно именно в таком исступлении она и совершила ужасное преступление, вызвавшее в Лондоне такую сенсацию. Ее передвижения в понедельник ночью еще не установлены, но, несомненно, во вторник утром на вокзале Чаринг-Кросс сходная с ней по описанию женщина привлекала всеобщее внимание своим диким видом и яростностью жестикуляции. Поэтому, предположительно, преступление было совершено либо в припадке безумия, либо его совершение тут же вызвало помешательство у бедной женщины. Пока она не в состоянии дать сколько-нибудь связное объяснение случившегося, и врачи не дают никакой надежды на то, что рассудок к ней вернется. Есть сведения, что женщину, которая могла быть мадам Фурнэ, ночью в понедельник видели, когда она в течение нескольких часов следила за домом на Годолфин-стрит».

– Что вы думаете об этом, Холмс? (Я прочел ему заметку вслух, пока он кончал завтракать.)

– Мой дорогой Ватсон, – сказал он, встав из-за стола и прохаживаясь по комнате, – вы сверхтерпеливы, но если я ничего вам не говорил в прошлые три дня, то потому лишь, что сказать мне было нечего. Даже теперь это известие из Парижа для нас не так уж и полезно.

– Но оно же бесспорно разрешает вопрос о смерти этого человека.

– Смерть этого человека всего лишь побочный, тривиальный эпизод в сравнении с нашей настоящей задачей – выследить этот документ и предотвратить европейскую катастрофу. За последние три дня случилась только одна важная вещь: не случилось абсолютно ничего. Я почти каждый час получаю известия от правительства, и, вне всяких сомнений, нигде в Европе не возникло никаких тревожных признаков. Ну, если письмо отослано… нет, оно не могло быть отослано… так где же оно? У кого? Почему его придерживают? Вот вопрос, который стучит у меня в мозгу, будто молот. Действительно ли всего лишь совпадение, что Лукаса постигла смерть в ту же ночь, когда исчезло письмо? И вообще, попало ли письмо к нему? Если да, то почему оно не найдено среди его бумаг? Или его сумасшедшая жена унесла письмо? Если так, находится ли оно у нее в доме в Париже? Как я сумею добраться до него, не вызвав подозрений французской полиции? В этом деле, дорогой Ватсон, силы закона и порядка не менее опасны для нас, чем преступники. Все и вся против нас, но на карту поставлены колоссальные интересы. Если я доведу его до успешного завершения, оно, бесспорно, станет венцом моей карьеры. А вот и последнее известие с фронта! – Он торопливо прочел доставленную записку. – Эгей! Лестрейд как будто обнаружил что-то интересное. Берите вашу шляпу, Ватсон, и мы вместе прогуляемся до Вестминстера.

Я в первый раз посетил место этого преступления – высокий, обшарпанный, узкогрудый дом, чинный, респектабельный и солидный, подобно столетию его постройки. В окне возникло бульдожье лицо Лестрейда, и он тепло поздоровался с нами, когда могучий констебль открыл дверь и впустил нас внутрь. Комната, в которую нас проводили, была той, где совершилось преступление. Но от него не осталось и следа, кроме безобразного, неправильной формы пятна на ковре. Этот небольшой квадратный, грубого тканья ковер посреди комнаты больше походил на половик, окруженный широким пространством прекрасного старомодного паркета, натертого до блеска. Над камином красовались великолепные образчики холодного оружия, и одно из них было пущено в ход той трагической ночью. В оконной нише стояло бюро чудесной работы, и все остальные предметы в комнате – картины, ковры и занавески, – все указывали на вкус к роскоши, граничивший с изнеженным сибаритством.

– Видели парижские новости? – осведомился Лестрейд.

Холмс кивнул.

– Наши французские друзья как будто на этот раз попали в точку. Нет никаких сомнений в том, что все произошло так, как они утверждают. Она постучалась в дверь – нежданный визит, полагаю, так как он разгораживал свою жизнь глухими стенами, – но он ее впускает, так как не может оставить стоять на улице. Она объясняет ему, как выследила его, осыпает упреками. То, другое, третье, и благодаря кинжалу, столь удобно оказавшемуся у нее под рукой, быстро наступил конец. Однако не мгновенно, так как стулья все были сдвинуты вон там, а один он сжимал в руке, словно пытался удержать ее на расстоянии. Все это настолько ясно, точно мы видели происходившее своими глазами.

Холмс поднял брови.

– И все-таки вы послали за мной?

– А, да. Кое-что другое, сущий пустяк, но из тех, какие вас интересуют – необычный, понимаете? Чудной, если можно так выразиться. К главному факту он никакого отношения не имеет, то есть судя по всему.

– Так что же это?

– Ну, вы знаете, при такого рода преступлениях мы тщательно следим, чтобы все оставалось на своих местах. Ничего здесь не было сдвинуто или переставлено. Констебль дежурит тут днем и ночью. Нынче утром, поскольку покойника похоронили и расследование закончилось, то есть насколько оно касалось этой комнаты, мы решили немного прибрать тут. Этот ковер, как видите, ничем не закреплен, а просто расстелен. Нам понадобилось его приподнять. Мы обнаружили…

– Да? Вы обнаружили…

Лицо Холмса тревожно потемнело.

– Ну, я уверен, вам и за сто лет не догадаться, что мы там обнаружили. Видите это пятно на ковре? Но много крови должно было просочиться сквозь него, верно?

– Да, разумеется.

– Ну, так вы удивитесь, услышав, что на белом паркете соответствующего пятна нет.

– Нет никакого пятна? Но должно же…

– Да, как вы и говорите. Но факт остается фактом: его там нет.

Он ухватил ковер за угол и, отогнув его, доказал правоту своих слов.

– Но с изнанки ведь есть такое же пятно, и след должен был остаться.

Лестрейд радостно подхихикнул, озадачив прославленного эксперта.

– А теперь я покажу вам объяснение. На полу второе пятно имеется, да только не там. Вот, поглядите сами. – Тут он отвернул другой край ковра, и действительно, на белом квадрате старомодного паркета багровело бесформенное пятно. – Что скажете, мистер Холмс?

– Ну, это достаточно просто. Пятна совпадали, но ковер повернули кругом. А так как он квадратный и не закреплен, сделать это было легко.

– Столичная полиция, мистер Холмс, не нуждается в вашем заключении, что ковер повернули. Это очевидно, так как, если ковер снова повернуть, пятна совпадут. А узнать я хотел бы, кто переложил ковер и для чего.

По напряженному лицу Холмса я понял, что он сдерживает дрожь внутреннего волнения.

– Послушайте, Лестрейд! – сказал он. – Констебль в коридоре все время находился тут?

– Да, конечно.

– Ну, я посоветовал бы вам тщательно его расспросить. Но не в нашем присутствии. Мы подождем тут. Отведите его в заднюю комнату. Вы скорее добьетесь от него признания с глазу на глаз. Спросите его, как он посмел впускать людей в эту комнату и оставлять их тут одних. Не спрашивайте его, поступал ли он так. Утверждайте это. Скажите ему, что вы ЗНАЕТЕ, что в комнате кто-то побывал. Надавите на него. Скажите ему, что спасти его может только полное признание. Сделайте все так, как я вам говорю.

– Черт возьми! Если он что-то знает, он мне скажет! – воскликнул Лестрейд, бросился в коридор, и через несколько секунд из задней комнаты донесся его грозный голос.

– Есть, Ватсон, есть! – воскликнул Холмс с отчаянной поспешностью. Вся демоническая сила его натуры, замаскированная апатичной манерой держаться, вырвалась наружу в пароксизме бешеной энергии. Он отдернул ковер в сторону и во мгновение ока уже, упав на четвереньки, принялся ковырять обнажившиеся квадраты паркета. Один, подцепленный его ногтями, откинулся, будто крышка коробки. Открылось темное углубленьице, Холмс обрадованно сунул туда нетерпеливую руку и выдернул ее с гневным проклятием разочарования. Там было пусто.

– Быстрей, Ватсон, быстрей! Наведем порядок!

Деревянная крышка водворилась на место, а ковер только-только был расправлен, когда голос Лестрейда донесся уже из коридора. Он увидел Холмса, небрежно опирающегося на каминную полку, скучающе и терпеливо подавляя неудержимую зевоту.

– Простите, что заставил вас ждать, мистер Холмс. Вижу, вам это дело надоело до смерти. Ну, так он признался. Идите-ка сюда, Макферсон. Пусть эти джентльмены послушают про ваш неизвинительный проступок.

Могучий констебль, весь красный и кающийся, бочком проскользнул в дверь.

– Так я же по оплошке, сэр, и ничего такого не думал. Вчера вечером в дверь постучала молодая женщина. Ошиблась домом, вот что. Ну, и мы разговорились. Скучно ведь, весь день один на дежурстве-то.

– Ну, и что произошло потом?

– Ей захотелось посмотреть место, где произошло преступление. Сказала, что прочитала про него в газетах. А сама такая респектабельная молодая женщина, сэр, и выражается не по-уличному, ну, я и подумал, что беды не будет, если дать ей взглянуть одним глазком. Чуть она увидела пятно на ковре, так и хлопнулась на пол и лежит, будто мертвая. Я сбегал за водой, но в чувство ее не привел. Тогда я сбегал за угол в «Плющ» за бренди, а когда вернулся, ее и след простыл, верно, пришла в себя и ушла. Может, стыдно ей стало, ну, и не захотела меня дождаться.

– Ну, а ковер почему перестлали?

– Так, сэр, когда я возвратился, он же весь был в складках. Понимаете, она же на него упала, а пол под ним натертый, а он к нему не прикрепленный. Вот я его потом и расправил.

– Это вам урок, констебль Макферсон, что вам меня не провести, – сказал Лестрейд с достоинством. – Вы, конечно, воображали, что ваше нарушение служебного долга обнаружено не будет, и все же одного взгляда на ковер мне было достаточно, чтобы понять, что в комнату кого-то впустили. Ваше счастье, милейший, что ничего не пропало, не то вы бы так легко не отделались. Крайне сожалею, мистер Холмс, что побеспокоил вас по такому пустяку, но я подумал, что несоответствие одного пятна второму вас заинтересует.

– Вне сомнений, это очень интересно. А эта женщина была тут только один раз, констебль?

– Да, сэр, только один.

– Кто она?

– Имени не знаю, сэр. Пришла по объявлению о печатанье на машинке и ошиблась номером, очень приятная благовоспитанная барышня.

– Высокая? Красивая?

– Да, сэр, рослая такая барышня, сэр. И, думается, вы сказали бы, что красивая. Может, некоторые сказали бы, что даже очень красивая. «Ах, констебль, позвольте мне взглянуть одним глазком!» Держалась так мило, ласково, можно сказать, сэр, вот я и подумал, что не будет вреда позволить ей сунуть голову в дверь.

– Как она была одета?

– Скромно, сэр. В длинной мантилье почти до полу.

– В котором часу это было?

– Только чуть смеркаться начало. Когда я возвращался с бренди, фонарщик как раз зажигал фонари.

– Очень хорошо, – сказал Холмс. – Идемте, Ватсон, думаю, нас ждет одно важное дело.

Лестрейд остался в комнате, а раскаивающийся констебль открыл перед нами входную дверь. На крыльце Холмс обернулся и показал ему что-то, зажатое в ладони. Констебль внимательно вгляделся.

– Господи, сэр! – вскричал он, и на его лице отразилось изумление. Холмс прижал палец к губам, опустил руку в нагрудный карман и, когда мы пошли по улице, расхохотался.

– Превосходно! – сказал он. – Идемте, друг Ватсон, дан звонок для поднятия занавеса перед последним действием. Полагаю, вы с облегчением услышите, что войны не будет, что блистательная карьера достопочтенного Трелони Хоупа останется незапятнанной, что опрометчивый монарх не понесет никакой кары за свою опрометчивость, что премьер-министру не придется иметь дело ни с какими европейскими осложнениями и что благодаря капельке такта и ловкости с нашей стороны никто ни на йоту не пострадает от того, что могло бы обернуться очень скверным инцидентом.

Я преисполнился восхищения перед этим необычайным человеком.

– Вы все раскрыли! – воскликнул я.

– Да нет, Ватсон. Некоторые моменты остаются по-прежнему темными. Но мы уже знаем столько, что будем сами виноваты, если не сумеем узнать остального. Немедленно отправимся на Уайтхолл-Террас и покончим с этим делом.

В резиденции секретаря по европейским делам Шерлок Холмс осведомился, дома ли леди Хильда Трелони Хоуп. Нас проводили в утреннюю гостиную.

– Мистер Холмс! – сказала дама, и ее лицо порозовело от возмущения. – Это же крайне нечестно и невеликодушно! Я ведь объяснила, что хочу сохранить мой визит к вам в секрете, чтобы мой муж не подумал, будто я вмешиваюсь в его дела. А вы компрометируете меня, явившись сюда и таким образом показывая, что между нами существуют какие-то деловые отношения.

– К несчастью, сударыня, ничего другого мне не остается. Мне поручено вернуть этот чрезвычайно важный документ. А потому я вынужден, сударыня, попросить вас отдать его мне.

Она вскочила на ноги, и вся краска исчезла с ее прекрасного лица. Глаза ее остекленели, она пошатнулась, и я подумал, что она лишится чувств. Затем с величайшим усилием она справилась с собой, и ее лицо отражало теперь только величайшее удивление и негодование.

– Вы… вы оскорбляете меня, мистер Холмс.