Приморские партизаны

– Родные земляки. Вашему краю выпала честь первой оказать сопротивление ментовскому произволу. Наша родная милиция давно легла под еврейскую, давайте говорить прямо, под еврейскую мафию. С этой мафией боролся Соломон. С этой мафией борются и те, кто сегодня стреляет ментов. С этой мафией будем бороться мы!

Когда генералу Сороке покажут видео с речью полковника, он обратит внимание, что на словах о еврейской мафии московский брюнет наклонился к редактору местной оппозиционной газеты – что сказал, слышно не было, но по выражению лица было понятно – эй, что он несет, что он несет?

– И если здесь кончается Россия, отсюда начинается она! Вперед, Россия! Слава России! – полковник сжал кулак и выбросил руку вверх. Площадь ответила овацией.

Некто в штатском, стоящий у кормы грузовичка, включил рацию и, Шиша и Химич слышали, проговорил в нее – «седьмой второму, седьмой второму, он сказал слава России!» – рация в ответ что-то хрипела, но можно было расслышать «хуй с ним». Некто в штатском кивнул и прошел вглубь толпы – последним выступал как раз оппозиционный редактор, по его поводу местные силовики давно не беспокоились. А когда полковник спускался с грузовичка, его за рукав схватил Химич и по-московски запросто сказал, что если полковнику хочется сейчас пообедать, то мы с другом знаем отличное место совсем недалеко.

– Эшники, что ли? – развеселился полковник. Повернулся к брюнету, который уже тоже спустился, сказал ему: – Пойдем обедать, тут эшники с нами пообедать хотят.

И так и ушли с площади вчетвером, никому больше до них не было дела.

23

– А ты ему зачем звонил? – перебил брюнета полковник.

– Ну так положено, этика такая, – брюнет поморщился. – Если ты приезжаешь в регион, надо позвонить губернатору, сказать, так и так, вот я к тебе приехал, ничего нехорошего не замышляю, не волнуйся.

– У кого так принято? У меня не принято, – не успокаивался полковник. – Я же ему не звонил.

– Так ты и депутатом не был. А мы с ним оба депутаты были, понимаешь? Если бы я был губернатором, он бы наоборот, мне позвонил.

– Да ты и не будешь губернатором никогда! – полковник уже злился.

– Губернатором не буду, – соглашался брюнет, – возраст уже не тот. В моем возрасте только в президенты.

Брюнет еще не знал, что пройдет пять лет, и его совсем как Соломона застрелит на мосту около Кремля старший лейтенант чеченского МВД, и такой же митинг, как сегодня, случится и в Москве, и все тоже будут говорить, что это красная черта и точка невозврата, но, что бы они ни говорили, после этого убийства тоже ничего не изменится; может быть, вообще никогда ничего не изменится.

Шиша и Химич скучали. Хотели пообщаться с полковником, а оказались на спектакле с участием двух усталых поп-звезд второго эшелона – звезды красовались друг перед другом, во вторую очередь перед зрителями, пили оба немного, говорили о скучном, даже когда хотели об интересном.

– Ты мне скажи – стрелял в него? – спрашивал у полковника брюнет.

– Присяжные решили, что не стрелял, – полковник умел быть дипломатом.

– Тогда ты скажи, в твоей России будут суды присяжных?

– Оставлю один из уважения, – обещал полковник-дипломат.

– А меня оставишь? – спрашивал брюнет.

– А это уж как присяжные решат, – и дружный хохот.

На Шишу и Химича гости внимания не обращали – пусть скажут спасибо, что сидят с ними за одним столом, когда такое счастье еще выпадет.

Брюнету надо было в Москву последним рейсом, и его сажали в такси, полковник лез обниматься. Такси уехало, и полковник не выдержал:

– Парни, при нем не хотел, а теперь скажите – ментов-то кто режет? Известно что-нибудь?

– Я думаю, эфэсбэ, – мрачно ответил Шиша. – Кто их еще может резать, кроме эфэсбэ?

Проводили полковника до гостиницы, заходить не стали, и слава Богу – на ресепшне его уже ждал настоящий эшник, то есть опер из центра «Э» (экстремизм), который, извинившись за позднее вторжение и заверив в огромном уважении, задержал полковника по уголовному делу о призывах к насилию по статье 282 УК РФ – речь на митинге послушали в Москве и решили сажать; утром полковника этапируют в Москву.

24

А Шиша и Химич, взяв бутылку какого-то виски, сидели у костра, то есть это глядя со стороны в темноте можно было подумать, что они сидят у костра, а вообще-то это тоже была натуральная статья 282, потому что костер был вечным огнем, а площадка, посреди которой он горел – это был мемориал, так называемое «тыща двести», потому что по периметру площадки под гранитными плитами похоронены (видимо, примерно) 1200 солдат, погибших при штурме города в сорок пятом году. Городская святыня, Шишу и Химича здесь двадцать лет назад принимали в пионеры, да и у обоих в детстве была традиция ходить сюда с родителями и их родителями девятого мая, но это было давно, с тех пор много всего прошло, и новая мода праздновать день победы прошла мимо обоих, и оба уже черт знает сколько лет тут не были, а теперь решили выпить, а лучшего места было не найти. Вроде и центр города, но место достаточно глухое, жилых домов нет, по одну сторону дороги – полуживой научный институт, по другую – заросший парк и за ним железная дорога, а тут вечный огонь, и как будто действительно у костра сидишь, и виски в пластмассовых стаканчиках.

– А ты ведь хотел ему сознаться? – спрашивал Шиша. Химич молчал.

– Да все нормально, я сам чуть не проболтался, а потом подумал – ну какого черта, они же убогие все, оппозиция, не оппозиция. Гринберг покойный такой же был – что-то говорит, а глазки бегают, мутный, смешной. Настоящая оппозиция – это прежде всего мы, понимаешь?

– Нет, не понимаю, – Химич пьянел, ему это не нравилось. – А те черти из Гусева – это мы или не мы? А генерала вон грохнули – даже про него мне иногда кажется, что это мы, но я же понимаю, что это не мы.

– А что ты понимаешь? Мы придумали крутую штуку, она уже работает без нас. Эти из Москвы – думаешь, они о таком не мечтают? Мечтают, но ссут. Полковник же нас поэтому и спрашивал – это конкуренция, как у нас в порту. Ты придумал разгружать контейнер как-нибудь по-новому, конкурент к тебе придет и скажет – эй, ты чего творишь, давай по-старому, а то так неизвестно до чего дойти можно. Вот уверен я, что он про нас спрашивал, чтобы самому нас сдать – мы для него еще опаснее, чем любая ФСБ, он говорит, а мы делаем.

– Но не мы же уже делаем.

– А неважно, неважно. Придумали мы, значит, делаем мы, это наше.

– Хорошо, а зачем? Это же даже уже не месть, я давно не хочу никому мстить.

– Значит, не месть. Понимаешь, если чему-то нет названия, это ведь не значит, что этого нет. Есть, просто названия не придумали. Мы же не гуманитарии, в конце концов.

– То есть надо позвать гуманитария, чтобы он нам объяснил, что мы сделали?

– Хочешь, зови, конечно, но где ты его будешь искать? Были бы мы музыканты, нам был бы нужен продюсер, а так – кто нам вообще нужен?

– Священник, может быть? Я иногда думаю, что было бы здорово поговорить об этом со священником.

– Священника я знаю, – Шиша засмеялся, – он у нас норвежскую рыбу грузит. Не сам, ООО-шка а него, но хороший мужик, нормальный. Познакомить? Может, и по рыбе договоритесь, тебе же надо как-то зарабатывать.

– Да по какой рыбе, при чем тут рыба вообще. Мы с тобой людей убивали, тебя это не расстраивает, спишь нормально?

– Мы убивали ментов. Вот ты опять начинаешь – людей, людей. Договорились же – люди это мы, а не они.

– А ты уверен, что так бывает, чтобы кто-то не был человеком, потому что мы с тобой так решили? У нас вообще есть такое право?

– Какой-то совсем дурацкий вопрос. Если права нет, то как же мы им с тобой воспользовались? А мы же им воспользовались, и нам ничего за это не было.

Налили еще, замолчали. Химич смотрел на огонь и думал – ну хорошо, вот завтра он проснется президентом, мало ли как бывает, должен же кто-то быть президентом, пусть будет он, Химич. Надо как-то решать милицейский вопрос – сколько их в России, миллион, два, три? Целый город, причем немаленький. Что с этим городом сделать? Смертной казни в стране нет, и хорошо, что нет (посмотрел на Шишу – вдруг что-нибудь скажет про смертную казнь? Но Шиша молчал, тоже что-то думал), но есть уголовный кодекс. Допустим, честных милиционеров не существует вообще, кто-то убивает, кто-то ворует, кто-то деньги вымогает, кто-то сам дает взятки – для каждого есть уголовная статья. Надо, наверное, всех судить, то есть вот берешь этот миллион, или два, или три, тащишь в суд, и миллион процессов, миллион приговоров, миллион мест в тюрьмах – массовые репрессии как они есть, сталинизм какой-то, не получится, только хуже будет. А что еще можно сделать? Ну допустим, амнистия всем. Все преступления, совершенные до какого-то числа, прощаются. Ну ладно, не все, а только те, которые не против личности – воровство, коррупция, превышение полномочий. Амнистия в обмен на – на что? Химич вспомнил, как когда-то ездил с друзьями по монастырям Вологодской области, мертвые деревни на пути, выбитые или заколоченные окна, борщевик вдоль дорог. Вспомнил того Романовского-отца, задушенного стальным тросиком. Нестарый же был мужик, крепкий, и чего бы ему вместо этой дурацкой стоянки не жить в большом деревянном доме, растить картошку какую-нибудь, сдавать ее оптовикам, или бычков каких-нибудь выращивать. Эти мужики в милицейских погонах – они ведь не сами эту жизнь устроили, просто вот есть такая в обществе возможность для мужчины – надеть погоны и ничего не делать, и жить преуспевая. Не было бы этой возможности, не было бы и миллиона ненаказанных преступников. И значит, когда Химич проснется президентом, он их всех амнистирует – каждого в обмен на расписку, что амнистируемый обязуется взять кредит в сельскохозяйственном банке и уехать в деревню заниматься крестьянским бизнесом. Миллион преступников легко превратить в миллион крестьян, отличная идея.

– И это лучше, чем стрелять, – сказал Химич вслух.

– А? – переспросил Шиша, но Химич уже не ответил, потому что через площадку мемориала к ним шли двое – в темноте совсем как тени, но тени очень узнаваемые, в милицейских картузах и с привязанными к поясу дубинками. Пока они приближались, Химич оценивающе, даже не как президент, а как помещик, смотрел на них – Боже, ну разве это крестьяне? Нет, нет, совсем утопия, только убивать. Двое тем временем подошли к вечному огню.

25

– Все в порядке, жить будет, – врач снял маску и открыл воду в умывальнике, намыливал руки. – Просто потеря сознания из-за асфиксии, вообще ничего не задето, вы зря так переполошились. Это же вы его задушили, да? – весело посмотрел на Альгиса, а сам так и мыл руки. Мыл, мыл, мыл, Альгис молчал.

– Не нарочно, – нашел он наконец подходящий ответ. Врач улыбнулся еще раз.

– Дрались, что ли?

– Да нет, играли, – Альгис сначала сказал, потом подумал. Играли, ага – приволок друга в больницу без сознания и со следами скотча на шее, отличная игра, конечно.

– А, секс, так бы сразу и сказали, – врач закрыл воду. – Секс – уважительная причина. В милицию, я так понимаю, не звонить?

Альгис кивнул, сам подумал – сейчас денег попросит, но врач, видимо, был порядочным человеком, а может, и извращенцем, поэтому версия секса его обрадовала и больше про милицию он ничего не говорил.

– В стационар я его не возьму, смысла нет. Отоспится и встанет, но где-то через сутки. Сутки постельного режима – вы же с этим справитесь? Кстати, вы на машине?

Альгис кивнул – на машине, да.

– Ну вот и отлично, если умрет, обращайтесь. Тем более что он не умрет, – и дальше уже с медсестрой Альгис грузил спящего Пашу в машину, раскладывал сиденье, матерился – ситуация самая глупая, в какую только можно попасть, и ведь не расскажешь никому, так что пускай будет секс. А было на самом деле даже хуже секса – пили у Альгиса в гараже, и Паша сказал вдруг, что боится, что его заберут в ментовку, станут пытать, и он тогда во всем сознается. Альгис сказал, что не надо о таком думать, и что не заберут, но Паша настаивал – заберут! Будут пытать! Сознаюсь!

Решили устроить испытание. Альгис связал Паше ноги и руки, надел на голову пакет из супермаркета, примотал к шее скотчем, а к ногам привязал еще одну веревку, перекинул ее через балку у потолка и начал поднимать Пашу за ноги.

Из пакета, конечно, раздавались всякие крики – Паша кричал «ненавижу» и еще много матом, но испытание есть испытание – Альгис честно закрепил веревку и сел на корточки перед орущим Пашей.

– Сука, сука! – кричал пакет. Альгис думал – ну что за бред. Достал телефон, засек время. Паша орал.

Орал, потом захрипел, потом замолчал. Альгис сначала спокойно («Чувак, ты чего?»), потом в истерике, потом трезвея начал развязывать веревку – развязалась легко, Паша рухнул на пол, не издав ни звука, кроме грохота упавшего тела. Скотч Альгис сдирал с шеи вместе с кожей, Паша был без сознания. Через семь минут были в больнице. И вот как и кому об этом рассказать?

Паша проснулся у Альгиса дома следующим вечером – опухший, страшный. Сразу спросил:

– Сознался?

– Дебил, – успокоил его Альгис; ну в самом деле – как-то глупо все вышло.

26

Шиша так говорил – «мы же не гуманитарии», – что Химич при всем уважении как-то отказывал ему в способности рефлексировать если не вообще, то, по крайней мере, на уровне самого Химича, который хотя бы прожил семь лет в Москве, в музеи ходил, на концерты – а Шиша никуда не ходил, ничего не видел. Но когда они молчали у вечного огня, и когда Химич думал о сельскохозяйственных кредитах для амнистируемых милиционеров, Шиша думал о чем-то похожем – ну ладно, перебьем мы всех ментов (почему-то он относился к происходящему именно так – вот идет процесс, результатом которого будут горы милицейских трупов; никаких конкретных планов у него не было, и он вообще не был уверен, что убьет еще хотя бы одного милиционера, но при этом ему почему-то казалось именно так – процесс только начался и будет еще продолжаться, вот генерала опять же кто-то убил, а сколько еще впереди генералов), и что будет дальше? Наверное, будут девяностые; девяностые – это было детство, и ничего кроме детства о девяностых он сам не помнил и не знал, но этот термин – «девяностые» – был уже из нового времени и значил, что нет никакого государства, нет власти, все сами за себя, побеждает сильнейший, а слабейшему лучше не жить, потому что вся жизнь – это унижение, бедность, голод и много всякого говна. Тоже смешно, но в детстве Шиши не был ни голода, ни унижений, родители преуспевали, но и у одноклассников, видимо, тоже как-то преуспевали, потому что мажором Шиша не чувствовал себя никогда, да и не был им – он помнит, что все жили примерно одинаково, ели одинаковые бананы и носили одинаковые турецкие свитера с надписью «Бойз». На первом курсе преподаватель-коммунист как-то заговорил о том, что страна лежит в разрухе, все плохо, народ голодает, и кто-то неуверенно ему возразил – не видел, мол, чтобы кто-то голодал. Преподаватель, наверное, сам не видел и точно сам не голодал, потому что он еще более неуверенно ответил, что ладно, наш-то край морской, а вот в республике Коми люди жмых едят, и надо же ему было выбрать республику Коми, потому что на курсе был мальчик именно оттуда, причем даже не из Сыктывкара, а откуда-то из деревни, и он тоже сказал, что это неправда, никто там жмыха не ест, и жизнь не хуже, чем в морском краю.

И, наверное, Шиша действительно был недостаточно гуманитарием, потому что того разговора про жмых он не вспомнил, и не вспомнил вообще ни одного собственного впечатления про девяностые, а спокойно продолжил думать, что ладно, убьем всех ментов и начнутся девяностые, и все обрушится к чертовой матери, и, может быть, порт встанет и не будет работы, и не будет ни вот этого вечного огня, ни парада на день победы и на день ВМФ, ни дня города, ни олимпийских побед, ни чемпионата по футболу, ни самой России, которую, видимо, станут растаскивать на куски притаившиеся пока ее враги. На слове «враги» он споткнулся – хорошо, где-то есть враги, значит, у власти в России ее друзья? Вот тот мент Борисюк из вытрезвителя – он России друг? А губернатор – друг? А генерал, которого кто-то заколол осиновым колом – друг? Нет у России друзей, кроме тех людей, которые тихо живут в ней, ходят на работу и, как было написано в том воззвании во «Вконтакте», стараются не встречаться взглядами с милиционерами, если милиционер идет по улице навстречу.

И теперь Шиша тоже увидел две фигуры в милицейских картузах и с дубинками. Они подходили к вечному огню.

27

То ли говорили тихо, то ли конфорка вечного огня слишком шумно горела – Химич слышал только обрывки слов, не успевая достроить их до целой фразы. Распитие, нарушение, протокол, сейчас поедем, святыня, великая победа, – и было уже понятно, что или они нас, или мы их; Химич думал, что если прыгнуть на одного, повалить его в огонь и не давать вырваться, то второго можно даже разоружить – это не страшно и не фантастика, может быть, даже сам отдаст оружие. Но тут встал Шиша:

– Мужики, друг погиб, похоронили сегодня. Вот, поминаем, садитесь с нами.

Милиционеры не сели, но замолчали. Химич тоже встал.

– Друг погиб, мужики, – повторил он. – Депутат, вы слышали, наверное. Он мне крестным был, – вспомнил фамилию депутата, смутился, замолчал, но милиционеры не заметили.

– Ладно, нальешь? – спросил тот, что постарше. Шиша поднял пластиковый стаканчик:

– Я из него пил, но вы не побрезгуйте, – Химич отдал свой, и менты пили из их стаканчиков, а Шиша с Химичем по очереди из бутылки.

– Не знаете, кто его? – спросил вдруг милиционер помоложе.

– Кого? – Химич понял, о ком это, но хотел потянуть время, странный вопрос все-таки.

– Ну депутата вашего, Гринберга, да?

– Да кто ж его знает, – Химич вздохнул. – Заказное же, политика, наверное.

– А я думаю, дестабилизация, – сказал милиционер. – Знаете ведь, что в области банда действует? Наших ребят жгут и стреляют, генерала вон убили, да и депутата вашего наверняка. Чечня, девяносто седьмой сука год. Никогда не думал, что у нас так же будет.

– А известно, кто, что? – вступил Шиша. – Что за банда? А то разное говорят.

– Да нам тоже разное, – милиционеры как-то сами собой разделились, с Химичем разговаривал младший, а Шише ответил старший. – Генерал вон вообще от сердца умер, на похоронах сказали. Хорошее сердце – топор.

– Осиновый кол все-таки, – поправил младший.

– Верь больше, осиновый, – старший скорчил рожу. – Напридумывают всякого, как в кино. Топором его зарубили, вот так, через плечо, – но на себе не показал, махнул рукой в воздухе.

– Может, действительно с Кавказа к нам кто-то приехал, – проговорил молодой. – Все-таки не по-нашему это, у нас так не принято, даже в девяностые этого не было.

Шиша снова подумал про девяностые – вообще-то это неплохо, если начнутся девяностые. Бог с ним с портом и с вечным огнем – если это цена, которую надо заплатить, чтобы менты ходили, как эти, перепуганные и просили бы у тебя, чтобы ты им налил – пусть будут девяностые. Пусть будет как угодно, но не как сейчас.

Допили бутылку, разошлись.

28

Полстраницы мелкими буквами – перечисление повреждений, найденных на трупе. Закрытые переломы головки левой и правой плечевых костей со смещением отломков и разрывом суставной сумки, массивные кровоподтеки с пропитыванием кровью и размятием мягких тканей верхних конечностей, грудной клетки, в подмышечных впадинах, распространяющиеся на нижнюю и среднюю треть шеи, массивный кровоподтек в проекции левого тазобедренного сустава, кровоподтеки и ссадины в области глаз, носа, кистей, на бедрах, коленном суставе, голенях, ягодицах. Отдельно сказано, что все повреждения являются прижизненными и наносились «твердым тупым предметом, судя как по механизму ударов с большой механической силой, так и по механизму ударов со сдавливанием». Цвет кровоподтеков и характер ссадин позволили установить, что повреждения были получены «одно за другим в короткий промежуток времени незадолго до поступления в стационар» и «не могли образоваться одномоментно при падении тела с высоты собственного роста», – за эту строчку судмедэксперту отдельное спасибо, потому что иначе бы все так и закончилось служебной проверкой, которую, как и положено, назначили после смерти задержанного в приемном покое областной больницы скорой помощи.

Служебная проверка – это когда из областного управления в районный отдел приходит человек и спрашивает, что случилось. Ответы пишет в протокол. Милиционер, дежуривший в ту ночь, рассказывает, что из камеры, в которую был помещен задержанный, раздался странный шум. Пошел смотреть. Открыл дверь, а у человека эпилептический припадок. Вызвали врачей, врачи его увезли, а что уж там случилось в больнице – а черт его знает, милиционер сам не сталкивался, но слышал, что в больнице есть палата для буйных, там их пристегивают – наверное, отсюда и кровоподтеки на руках. Человек с протоколом уточняет – а наручники могли такие следы оставить? Милиционер говорит, что, наверное, могли бы, но он же их на задержанного не надевал, так и запишите. Проверяющий записывает, проверка закончена.

Обычный парень, шел вечером домой по улице, остановили – похож на подозреваемого в краже мобильного телефона, повезли в отделение. Потерпевший будет утром, до утра придется здесь заночевать, и нет, звонить никуда нельзя. Увели в камеру, утром увезли на скорой, что было между вечером и утром – да разве узнает кто-нибудь, и до сих пор никто не знает точно, но есть больничный акт экспертизы, и есть мать, которая не поверила в эпилепсию и в украденный телефон. Пять лет судилась, пять лет бегала, добилась – приговор и бумага от начальника райотдела, что в связи с вступлением в законную силу обвинительного приговора областного суда приношу вам извинения за незаконные действия наших бывших сотрудников, совершенные в отношении вашего сына, дата и подпись, и еще бумага из суда, что в материальной компенсации отказано, но и ладно – письменное извинение от милиции это тоже редкость, можно в рамочку повесить, гостям показывать, самой смотреть и вспоминать. «Массивный кровоподтек в проекции левого тазобедренного сустава, кровоподтеки и ссадины в области глаз».

29

В областную думу губернатор специально заехал, чтобы почтить с депутатами память убитого Соломона Борисовича. Речей говорить не стал, просто отстоял минуту молчания и, чтобы не убегать сразу, присел за стол, как будто хочет что-то прочитать в проекте бюджета. Депутаты сидели грустные, и это был тот случай, когда грустить было можно – политический помощник губернатора, гнусноватый пиарщик в розовой рубашке, еще с утра проинструктировал «Единую Россию», что «Гринберга оплакиваем». Председатель объявил прения (повестка дня была – что-то о местном самоуправлении и поправки к бюджету), и каждый депутат, прежде чем перейти к выступлению по существу, говорил что-нибудь вроде «мы потеряли самого яркого коллегу», или «он так и останется для нас символом девяностых со всеми их ошибками и надеждами», или «реальной угрозы он, конечно, никому не представлял, но» – и так один за другим, все без исключения. Губернатор тоже сделал печальное лицо, сложил свои бюджетные бумаги в стопочку, вздохнул и, немного ссутулившись, прошагал в сторону выхода. И тут ему крикнули в спину:

– Убийца!

Обернулся.

– Вы убийца, – повторила безобиднейшая единороссовская депутатша, главврач станции переливания крови, крашеная блондинка за шестьдесят, самая аполитичная тетка на свете, заседавшая, впрочем, и в самых проблемных избиркомах, и в общественной наблюдательной комиссии по тюремным делам, и где-то еще, и никогда нигде с ней никаких конфликтов не было, голосовала как надо за что угодно – вот уж от кого нельзя было ожидать, но она, именно она назвала его убийцей.

Губернатор ничего не сказал, вышел из зала, прикрыл за собой дверь. Тетка со станции переливания крови была права, ему нечего было ей возразить, но почему-то был зол именно на нее – ну что за хамство, что за свинство.

30

«Мы будем стрелять по кокардам!» – белыми буквами по коричневой стене областного правительства. Уголовно-розыскная собака по кличке Посад (когда-то был «Пассат», но потом переименовали, потому что этот пес всех посадит) обнюхала надпись и потащила кинолога областного УВД лейтенанта Тополя через дорогу и потом куда-то во дворы. Делегация коммунальных рабочих в темно-зеленых комбинезонах топталась возле надписи. Самый смелый, золотозубый мужичок за пятьдесят, поскреб тряпкой – не оттирается, надо закрашивать, – и комендантша здания Надежда Артемовна, хватаясь за голову, бросилась звонить кому-то насчет краски. Восемь утра, мимо ходят люди, останавливаются, читают – «по кокардам!» – смеются.

Посад дотащил Тополя и оперативную группу до пятиэтажек на улице Сержанта Колоскова, залаял на железную дверь подъезда – код, код! Долго ждали участкового, пришел заспанный, открыл подъезд, собака побежала на четвертый этаж.