Из сарая Марийка притащила деревянный ящик, в котором доктору однажды были присланы книги. Она подозвала пробегавшую мимо дворникову Машку, и они вместе положили на ящик самую длинную и самую крепкую доску. Потом они с Машкой сели верхом по концам доски и стали раскачиваться. Они так высоко подлетали кверху, что у них захватывало дух.
— У-ух ты! Ну и качели! — кричала Машка. Одной рукой она крепко держалась за край доски, другой рукой прижимала к груди копчёную воблу, которую купила в лавочке для деда.
Когда Машка опускалась к земле, Марийка на другом конце доски подлетала кверху. Она теперь уже не сидела верхом, а стояла на доске. Волосы её развевались по ветру, щёки горели. Она громко смеялась и то и дело поглядывала на другой конец двора, где вокруг Ляли с Вандой вертелись все ребята.
Лора первая подбежала к старой акации посмотреть, что это ещё Марийка придумала и чего они с Машкой так смеются. Вслед за Лорой прибежали и другие ребята. Они столпились вокруг качелей и наперебой просили:
— Марийка, дай немножко покататься!
— Сейчас, сейчас! — кричала Марийка, подлетая на такую высоту, что было страшно глядеть. — Ещё один разок качнёмся, а потом всех по очереди, всех по очереди пустим!.. Нам не жалко…
Теперь уже Ляля и Ванда остались на скамеечке одни. Они шептали друг-другу на ухо секреты, пожимали плечами, хихикали и притворялись, будто совсем не слышат голосов и хохота, доносящихся из-под старой акации.
Но даже по их спинам Марийка видела, что они никогда не простят ей того, что она переманила к себе всех ребят.
Старики Михельсоны
Изредка Марийка заходила к старикам Михельсонам. Они жили всё там же, за часовым магазинчиком, где теперь у окна работал их зять, белокурый человек с толстыми губами. На окне по-прежнему стояли часы с фарфоровой девочкой на качелях.
Вход в квартиру был со двора.
Марийка с опаской заглядывала в калитку, потому что боялась озорных мальчишек бондаря Бобошко.
Их было двое, но они всегда так орали и шумели на своём дворе, что Марийке казалось, будто их целая банда. Стоило ей войти во двор, как они высовывались из-за угла, выскакивали из окошка или прыгали с крыши сарая прямо ей под ноги. Они улюлюкали и оглушительно свистели, засовывая в рот грязные пальцы. Едва живая от страха, Марийка пробегала через двор и, поднявшись на цыпочки, дёргала колокольчик у бабушкиной двери.
В маленьких комнатах Михельсонов пахло каким-то особенным, стариковским запахом. Бабушка, низенькая, сморщенная, на стоптанных каблуках, с животом, подвязанным полотенцем, разрезала на столе ярко-жёлтую яичную лапшу, которую она разделывала для продажи.
Из соседней комнаты, осторожно ощупывая стенки, выходил старик с неподвижными, мутными глазами, в картузе, глубоко надвинутом на уши.
За последние годы он совсем ослеп и перестал выходить на улицу. Он дремал на стуле у окна, закутанный в бабушкин клетчатый платок, или сидел в часовом магазине у своего зятя, греясь у железной печки и прислушиваясь к разговорам заказчиков.
— Это кто? Зачем пришёл? — спрашивал дедушка, услышав Марийкины шаги.
— Абрам, это Манечка, — говорила старуха и подводила к нему Марийку.
Он ощупывал её плечи, лицо и волосы своими дрожащими пальцами с сиреневыми ногтями, и девочке странно было думать, что этот чужой маленький старичок — её дедушка.
— Выросла, очень выросла… — говорил дедушка с укоризной, точно в этом была Марийкина вина, и начинал вздыхать и бормотать что-то под нос.
Бабушка всегда была очень рада Марийке и угощала её куском фаршированной рыбы, или помидорами, или жёлтым початком кукурузы.
Когда Марийке пора было уходить, бабушка сама провожала её до ворот. В углах крохотного грязного дворика были навалены большие и малые бочонки. Бондарь Бобошко, лохматый и полупьяный, клепал железные обручи.
Увидев Марийку с бабушкой, мальчишки бондаря бросали им вслед щепки и арбузные корки.
— Эй ты, кучерявый баран!.. Скажи: кукуруза! — кричали они.
— Подождите, шибенники, вот я вас поймаю, так я вам задам! — говорила бабушка.
Но Марийка отлично видела, что мальчишки всё равно её не боятся, да и сама бабушка, наверно, хорошо знала, что ей, старенькой, с ними не справиться.
Марийка привыкла к тому, что на их улицах — так уж издавна повелось — мальчишки любят дразнить. Всё же она спрашивала, у бабушки:
— Бабушка, за что это они? Почему?
Но бабушка бормотала что-то непонятное: — Евреи — великий народ… У них нет своей страны… Разбросаны по всему свету…
И как Марийка ни приставала, она больше ничего не могла добиться.
По дороге домой Марийка думала о том, почему это так несправедливо устроено: все над тобой смеются, хотя ты не сделал ничего дурного. И маленького черноглазого Джафара, сынишку чистильщика сапог, тоже дразнят обидными словами. А ведь Джафар самый тихий мальчик на всей улице и никогда никого не трогает.
И Марийка жалела, что она только наполовину русская. Уж лучше быть русской совсем. Тогда бы мальчишки не дразнили её «кучерявым бараном» и не дёргали бы за волосы.
Что такое «война»
Почти каждый день Марийка отправлялась в библиотеку за книгами для себя и для докторши. Под мышкой она держала книги, а в кулаке крепко сжимала записку докторши Елены Матвеевны, где было напасало: «Дайте что-нибудь юмористическое», или: «Прошу дать увлекательный роман».
Библиотека, находилась на Сергиевской улице, неподалёку от городской тюрьмы. Каждый раз, приближаясь к тюрьме, Марийка переходила на другую сторону. Она боялась усатых городовых, которые расхаживали по панели мимо широких тюремных ворот.
Вся библиотека помещалась в одной маленькой комнатке. Детскими книгами были заняты четыре нижние полки.
Библиотекарша, барышня со вставным стеклянным глазом, сидела возле книжных полок за высокой стойкой. Её вставной глаз, красивый и голубой, был неподвижен и всегда устремлён вдаль.
Марийка подходила к стойке и, поднявшись на цыпочки, протягивала библиотекарше записку, измявшуюся в кулаке.
— Что же дать? — говорила библиотекарша и задумчиво смотрела в окошко, как бы желая найти там ответ.
Потом она вытаскивала из-под стойки какую-нибудь специально отложенную книгу и говорила:
— Скажи мадам Мануйловой, что это очень увлекательная вещь. Пусть только она долго не задерживает.
— А тут начала нет, — робко говорила Марийка, раскрывая книгу.
— Поищи начальный листок в середине.
Но Марийка не уходила. Она топталась у стойки, тяжело вздыхала и смотрела умоляющими глазами на библиотекаршу, которая тасовала свои формуляры, как игральные карты.
— Мне тоже дайте какую-нибудь книжку, — говорила, наконец, Марийка, собравшись с духом.
— Опять тебе книгу? Такая маленькая и так часто меняешь! Я уверена, что ты не читаешь, а только перелистываешь страницы.
Не приподнимаясь с места, библиотекарша протягивала руку назад и брала с ближайшей полки всегда одну и ту же книжку, которая лежала с краю. Это была большая, очень тонкая книжка со стихами, под названием «Щелкунчик-прыгунчик и Кузька-жучок».
— Я её уже брала, — тихонько говорила Марийка, чувствуя себя немного виноватой.
— Что? Брала? — А ну, расскажи содержание…
Марийка торопливо бормотала давно надоевшие стихи из «Щелкунчика-прыгунчика»:
— Прямо не знаю, что тебе и давать, — разводила руками библиотекарша. — Иди поищи сама на детских полках, да смотри не перепутай книги и расставляй их в том же самом порядке.
Марийке только этого и надо было. Съёжившись, чтобы стать как можно незаметней, стараясь не шуршать страницами, она рылась на полках и, вздыхая, откладывала в сторону читанные и перечитанные не один, раз книги. Их было не так уж много: несколько книг «Золотой библиотеки» в замасленных переплётах, с которых давным-давно облезла вся позолота, «Сказки кота-мурлыки», «Юркин хуторок» и десяток разрозненных номеров «Светлячка».
В библиотеку часто приходил Митя Легашенко, сын прачки Липы, что жила в одном дворе с Марийкой.
Это был высокий бледный мальчик с большими оттопыренными ушами. Во дворе Митю дразнили «Каплоухим» и «прачкой». Митя помогал своей матери, прачке Липе, стирать бельё и отлично гладил самые тонкие кружева, оборки и рюшки. Когда он развешивал бельё на заднем дворе, мальчишки, сидевшие на заборе, кричали ему:
— Каплоухий бабские юбки развешивает! Эй, прачка! Почём берёшь за штуку?…
С ребятами Митя не играл, потому что всегда был занят.
В библиотеку он влетал, как пуля, проносился мимо барышни со стеклянным глазом прямо к полкам, ворошил все детские книжки, а когда библиотекарша отворачивалась, то подбирался и к полкам, где стояли книги для взрослых.
Библиотекарша на Митю никогда не сердилась. Она хорошо знала его мать, прачку Легашенко, потому что отдавала ей в стирку бельё.
Однажды Марийка пришла в библиотеку и долго рылась на книжных полках. Она не отыскала ни одной новой книги и хотела уже уходить, как вдруг услыхала Митин голос.
Митя стоял позади неё и, засунув руки в, карманы, презрительно говорил:
— Это разве книга? Вот я раз читал книжку «Дети капитана Гранта»… Это книга так, книга, толстенькая. Страниц, наверно, тыща будет, не меньше.
Марийка посмотрела на него исподлобья и недоверчиво покачала головой.
— Думаешь, вру? — спросил Митя.
— Ясно, врёшь. Таких толстых не бывает.
— А вот и бывает. У меня дома и сейчас полный сундук журналов лежит. Тоже, наверно, страниц с тыщу будет… Картинок сколько! И всё интересные, про войну. Там и пушки, и атаки на немца, и газ пускают… Вот пойдём сейчас ко мне, я тебе покажу.
— Ну, идём, — сказала Марийка.
Ей хотелось посмотреть картинки про войну, о которой все так много говорили: война, война… уехал на войну.
Марийке казалось, что война — это вроде какого-то места, куда уезжают совсем так, как уезжают на Кавказ. Она даже думала, что на войне непременно должны быть горы.
Марийка и Митя вышли из библиотеки.
— А твоя мама не заругает? — спросила Марийка.
— У меня мамка добрая, — сказал Митя. — Она, бывает, и покричит, да отходчива. Отец у нас тоже добрый. Он мне один раз такие санки сколотил, что я на них три зимы подряд катался. Крепкие, точно каменные… У нас отец на войну забран. Он храбрый, ему «георгия» дали. Он сколько хочешь может немца убить!
Марийка хорошо помнила Митиного отца, высокого чернобородого плотника Легашенко. Он как-то чинил доктору книжный шкаф, и Марийка с Лорой целый день вертелись у него под ногами. Легашенко был проворный и весёлый работник. Рубанок так и ходил у него в руках. В пять минут он вырезал Марийке и Лоре по большой деревянной ложке. В бороде у него всегда торчали золотистые стружки; Легашенко уверял девочек, что он стружки ест.
По кирпичным ступенькам Марийка и Митя спустились в подвал. Дверь, как всегда, была приоткрыта, и из неё валил пар. Марийка переступила через порог и первое время ничего не могла разглядеть. В нос ей ударило горячим запахом щёлока, нечистого белья и подпалённого крахмального полотна. Было жарко, как в бане. Склонившись над корытом, Липа стирала бельё. Большая и сильная, она так легко выжимала огромную простыню, точно это был носовой платок. Она пела грустную украинскую песню про вербу, которая роняет листья в быструю воду, но, услышав на пороге шаги, оборвала песню на полуслове.
— Кто? — спросила она выпрямившись.
— То я, — сказал Митя, — а это Марийка мануйловская за журналами пришла.
— Где тебя чертяки носють! — закричала Липа. — Становись гладь!
Митя подошёл к плите, схватил утюг и поплевал на него:
— Да он же совсем холодный. Пусть погреется.
Митя вытащил из сундука кипу журналов в тонких серовато-голубых обложках.
— Видишь, сколько их у меня! Тут тебе и картинки. Интересные. Ты посмотри в пятнадцатом номере, там бумажкой заложено. А я пока сорочки выглажу.
Марийка начала перелистывать журнал. Картинки там были все какие-то странные. На первой попавшейся картинке она увидела большое поле. Впереди стоят винтовки, скрещённые на манер шалашика. Священник с большой бородой стоит перед винтовками и держит в руке крест. А за спиной священника стоят на коленях солдаты. Полное поле солдат, и все на коленях. Под картинкой подпись: «Молебствие перед боем».
На другой странице была нарисована старинная церковь, вся в пламени. «Знаменитая ратуша города Арраса (Франция), превращённая германскими тяжёлыми орудиями в груды развалин», — прочла Марийка.
Марийка перелистывала страницу за страницей. В глазах у неё мелькали пушки, дымящиеся развалины, аэропланы и всадники, несущиеся на конях с поднятыми кверху шашками. Марийка зевнула. Вот так картинки-одни пушки да солдаты! И что это в них Митька нашёл интересного?
Она отвернулась и стала смотреть по сторонам. Липа по-прежнему стирала, опустив в мыльную пену свои большие красные руки.
Митя стоял возле длинной доски, положенной на козлы, с утюгом в руке. Лицо его было мокро от пота. Рубашку он снял. Перед ним, как облако кружевной пены, лежала тончайшая батистовая сорочка. Митя, ловко орудуя утюгом, расправлял; на доске плиссированные оборочки и кружевные фестоны. Когда Марийка подошла поближе, она заметила, что голая Митина грудь покрыта какими-то багровыми рубцами.
— Что это у тебя? — спросила Марийка.
— Мозоли. Крахмальные манишки — они, дьяволы, твёрдые. Если весь не наляжешь грудью на утюг, ни за что не выгладишь. А ты что картинки не смотришь? Или не нравятся?
Марийка ничего не ответила.
— Нет, ты взгляни в пятнадцатый номер, где у меня бумажкой заложено. Там здорово нарисовано!
Марийка вытащила из кучи журналов 15-й номер, раскрыла страницу, заложенную узкой бумажкой, и наклонилась над картинкой.
Она опять увидела огромное поле. Тут и там взлетали кверху какие-то тёмные фонтаны. Две сестры милосердия в белых косынках с крестами тащили носилки. На носилках лежало что-то белое, не то подушка, не то мешок. Приглядевшись внимательней, Марийка увидела, что это не мешок и не подушка, а человек или, вернее, обрубок человека, у которого нет ни рук, ни ног. Обрубок был весь забинтован белым. Под рисунком стояла длинная подпись: «Русские сёстры милосердия под огнём двенадцатидюймовых орудий, под разрывами шрапнелей и гранат оказывают помощь тяжело раненному французскому солдату. Зарисовка собственного корреспондента».
— Ну что, понравилось? Здорово его обтяпали? — спросил Митя.
Липа тоже заинтересовалась картинкой. Она обтёрла фартуком руки, подошла к Марийке и заглянула через её плечо.
— «Обтяпали, обтяпали»!.. — передразнила она сына. — Чем любуешься? Несчастьем? Может, и твоего батьку так обтяпают. Нам от этой, войны одно горе, а он любуется…
— Так я что ж… я ничего… — забормотал Митя и начал яростно плевать на раскалённый утюг.
Марийка сидела молча и смотрела на картинку.
Она вдруг представила себе мужа Липы, весёлого плотника Легашенко, без рук и без ног, забинтованного в белую марлю, с торчащей кверху чёрной бородой.
«Как же он будет есть? — подумала Марийка. — Липе придётся кормить его с ложечки. Он даже не сможет передвигаться на скамеечке — безрукому ведь нечем оттолкнуться от земли. Липа, наверно, положит его вот на этот сундук. Сундук, правда, короток, но ведь у Легашенко всё равно будут отрезаны обе ноги…»
Марийке стало страшно. Она положила, журнал на пол и побежала к порогу. Только сейчас она поняла, куда уехал Легашенко и что это такое «война».
Поделиться книгой: