В августе портниха Шурочка сшила Лоре форму — шерстяное коричневое платье с высоким воротником и четыре передника: три чёрных для каждого дня и один парадный, из белого батиста с кружевом. Пятнадцатого августа Лора, Ванда и Ляля должны были пойти на экзамен. Целые дни они ходили вместе и говорили только об экзаменах. Лора очень боялась, что она не выдержит и тогда ей нельзя будет носить форму. Она ахала больше всех и последнее время даже перестала прятаться от учительницы в ванную. Она говорила, что если ей дадут решать задачу с трубами, из которых выливается вода, то она обязательно провалится.

А Ляля совсем не боялась экзамена и говорила, что всё это ерунда и нечего трусить, потому что их учительница приходится двоюродной сестрой начальнице гимназии.

Наконец наступило пятнадцатое августа. Лору разбудили в восемь часов утра, и Елена Матвеевна, нарядная, в чёрном платье и чёрных перчатках, сама повела её на экзамен. Марийка побежала за ними до угла, и когда возвращалась обратно, то встретила Шамборщиху, которая вела на экзамен Ванду с Лялей. Ляля была в белом шёлковом платье, с распущенными локонами. Ванда шла, держась за руку матери. Лицо у неё было заплаканное, она тихонько всхлипывала.

Лора вернулась с экзамена в двенадцать часов дня. Вся красная от радости, она прибежала в кухню и бросилась к Марийке, которая сидела на корточках и чистила картошку.

— Слава богу! Слава богу! — закричала Лора и закружилась на одном месте. — Всё было ужасно легко. По арифметике задачи не задавали, только пример. А потом спросили восемью восемь — шестьдесят четыре и велели прочитать из хрестоматии. И диктовка была очень коротенькая…

— Значит, выдержала? — не выпуская из рук картофеля, спросила Марийка.

— Выдержала, — сказала Лора. — Знаешь; там была одна девочка, — когда ей велели решить пример на доске, она заплакала и стала проситься домой. Было ужасно смешно…

Через несколько дней Лоре купили сумку для книг, коричневую, с блестящим замочком и маленьким ключиком, новенькие учебники, тетради и пенал.

Пенал был деревянный, с лакированной выдвижной крышкой, разрисованной бабочками и цветами.

В пенале, между тоненькими перегородками, лежали карандаши, перья, резинка и ручка.

Вечером, когда Марийка вошла в детскую, она увидела, что Лора сидит за столиком и, низко наклонившись, что-то пишет.

Марийка подошла поближе.

Высунув кончик языка, Лора старательно надписывала на голубой обложке тетради: «Для русского языка ученицы старшего приготовительного класса Л. Мануйловой».

Тут же на столике лежало штук десять надписанных тетрадей.

— Зачем тебе столько? — спросила Марийка.

— А так. Пусть лежат про запас.

Марийка посмотрела на блестящий лакированный пенал, из которого Лора вытаскивала резинку, на новую сумку, на стопку тетрадей и, повернувшись на каблуках, выбежала из детской.

Наступил первый день занятий.

Сколько Лора ни плакала и ни просила, чтобы ей позволили ходить в гимназию без провожатых, доктор и слышать об этом не хотел.

Утром первого сентября Ванда, Ляля и Лора с с сумками в руках вышли во двор. Все они были в новеньких коричневых платьях и чёрных передниках. Смеясь, они побежали к воротам, а сзади их догоняла Катерина.

Марийка, Машка и горбатая Вера смотрели им вслед.

— Ну, теперь они ещё выше нос задерут, — сказала Машка, сплюнув сквозь зубы. — Особенно эта Лялька, кукла лупоглазая…

Лора вернулась домой через три часа. До позднего вечера она не снимала форму, и если бы ей позволили, то она бы и за обедом сидела с сумкой в руках.

Она, захлёбываясь, рассказывала про то, что Ванду и Лялю посадили вместе, а её — с одной незнакомой, но очень хорошей девочкой. Рассказывала про молебен, который отслужил батюшка в большом зале, про классную даму, которую гимназистки прозвали «акулой», потому что у неё изо рта торчат два зуба, и про какую-то дочь генерала Милочку, которую привозят в гимназию в шарабане.

Каждый день Катерина будила Лору в восемь часов и отводила её в гимназию. Теперь по утрам Марийку уже не звали в детскую для того, чтобы Лора скорей вставала, и ей не случалось уже, как раньше; пить горячее какао вместе с Лорой за беленьким столиком.

Как-то раз докторша Елена Матвеевна велела Марийке отнести в гимназию Лорин завтрак. Лора забыла в детской на столе пакетик с бутербродами.

Женская гимназия помещалась на Филимоновской улице, в трёхэтажном доме, облицованном жёлтыми кафлями. Издали казалось, что дом сделан из сливочной помадки.

«Какой вкусный дом! — подумала Марийка. — Его даже хочется полизать языком».

Она поднялась на высокое крыльцо, украшенное двумя каменными львами, похожими на пуделей.

Марийка нерешительно остановилась перед стеклянной дверью, за которой стоял старый швейцар в фуражке, обшитой позументом.

Швейцар читал газету и не замечал Марийку. Она потянула тяжёлую дверь.

— Тебе чего надо? — спросил швейцар, увидев на пороге маленькую фигурку в потёртой кацавейке.

— Я, дяденька, завтрак, принесла Мануйловой Лоре. Знаете, такая рыженькая…

— Много тут рыженьких, — заворчал швейцар. — Ну, ступай в коридор направо, подожди там до звонка…

Марийка на цыпочках прошла в соседний коридор и, прижимая к груди свёрток с завтраком, оглянулась по сторонам.

Она стояла в длинном-длинном коридоре, где пол был выложен белыми и голубыми плитками, как в ванной комнате у доктора. По одной стороне коридора помещались белые двери с матовыми стёклами, а по другой — высокие окна без занавесок. Сквозь окна виднелся большой сад с дорожками, покрытыми облетевшей листвой.

В коридоре было пусто и тихо. Прошла сторожиха с вёдрами и тряпкой и покосилась на Марийку, но ничего не сказала.

Из-за ближайшей двери доносились голоса. Марийка тихонько подошла к двери. В углу матового стекла кто-то процарапал пятнышко, сквозь которое всё было видно. Марийка увидела несколько рядов чёрных парт, за которыми сидели девочки в коричневых платьях.

Все девочки смотрели в одну сторону. Марийка скосила глаза и увидела край высокого столика и над ним две руки, державшие раскрытую книгу.

Учительницу Марийке не удалось разглядеть.

В следующей стеклянной двери не было процарапано ни одной дырочки. Сквозь замочную скважину Марийка увидела пустой класс с картиной на стене. На картине была нарисована корова.

А когда Марийка заглянула в третью дверь, она увидела Лору. Лора сидела рядом с другой девочкой, у которой были длинные чёрные косы. У Лоры были надутые губы. Она зевала над раскрытой тетрадкой, совсем так, как во время занятий со старенькой учительницей.

Вдруг в коридоре заливчато прозвенел звонок. Не успела Марийка отскочить от двери, как из класса вышла дама в синем платье, а вслед за ней хлынула шумная орава белокурых, русых и темноволосых девочек.

— Марийка! Ты чего сюда пришла? — спросила Лора, подбегая к Марийке. — А, завтрак? Давай!..

Она выхватила из рук Марийки свёрток, завёрнутый в салфетку, и побежала в другой конец коридора. Марийка протолкалась к выходу и, с трудом открыв тяжёлую дверь, вышла на улицу.

Теперь, когда Лора поступила в гимназию, а Стэлла стала ходить на репетиции в цирк, Марийка ещё больше сдружилась с Верой и Машкой. Целыми часами, сидя на дровах у сарая, они разговаривали про то, кто кем будет.

— Я через год на фабрику пойду, — говорила Машка, — дядя Захар Иванович меня на табачную пристроит. Он там сторожем.

— А я, может, вышивать подучусь, надоело коробки клеить, — вздыхала Вера.

— А я в кухарки пойду. Лет пять прослужу, а жалованье буду в копилку прятать. Ни одной копеечки не истрачу. Кухарки ведь на всём готовом живут. А когда накоплю пять полных копилок, то пойду учиться.

— На кого?

— На санитарку или фельдшерицу — буду разные болезни лечить.

— Вот если бы денег побольше найти! — мечтала Вера. — Идёшь по улице, глядь — кошелёк с деньгами валяется. Сразу бы разбогатели.

Им хотелось стать богатыми, чтобы носить лаковые туфли и батистовые панталоны с кружевами и каждый день по два раза завтракать, обедать и ужинать.

Марийка, Машка и Вера решили, что они должны обязательно найти на улице брошку или, по крайней мере, кошелёк с деньгами. Нужно только не зевать по сторонам, а смотреть под ноги; если увидишь под ногами кошелёк, то его не надо поднимать на виду у всех. Можно наступить на кошелёк ногой или, ещё лучше, уронить платок и вместе с ним поднять находку.

В свободное время они целыми часами шатались по улице, заглядывали в канавы и смотрели себе под ноги. Однажды они нашли у ворот своего дома маленькую серебряную серьгу, украшенную цветочком из бирюзы. Машкин дед, старый дворник, сейчас же отобрал находку и дал вместо неё девочкам по пяти копеек на леденцы. А брильянтовых брошек и денег они так и не находили.

Машка говорила, что искать кошелёк нужно не на панели, а на мостовой, где скачут на лошадях богатые офицеры, у которых при быстрой езде может вывалиться из кармана кошелёк. Но и на мостовой кошельки не валялись.

Тогда они начинали искать во дворе клад.

— Клады зарыты повсюду. Сколько раз я про них читала! — говорила Марийка. — Не может быть, чтобы Сутницкий не закопал где-нибудь клад…

И они ковыряли землю кухонными ножами и щепками. Они рылись на полянке за сараями и возле помойки, но нигде ничего, не находили, кроме фарфоровых черепков и длинных синих дождевых червей.

Видно, нелегко было найти клад, так же как и кошелёк с деньгами. Да и разбогатеть не так-то просто.

Рассказы о Питере

Каждое утро ещё до рассвета Поля расталкивала Марийку:

— Вставай, дочка, вставай!

Марийка с трудом открывала слипающиеся глаза. Тусклая угольная лампочка разбрасывала по кухне какой-то нечистый свет. За круглым окошком было темно.

— Ещё же ночь, — хныкала Марийка, — спать хочется…

— Ну, вставай, живо! Седьмой час в начале; пойдёшь со мной на базар. Займёшь очередь за мясом, а я к торговкам побегу. Ну и времечко настало, прости господи! Пока чего-нибудь купишь, из сил выбьешься, в очередях дожидаючись…

На дворе было темно и холодно. Падал снег и сейчас же таял под ногами, превращаясь в липкую грязь. Марийка тряслась от холода в своей кацавейке. Руки, отмороженные в прошлом году, начинали чесаться и болеть.

— Ой, рученьки, мама, руки!.. — жаловалась она, догоняя Полю, шагавшую впереди с сумкой под мышкой.

— Опять завыла! Сама виновата, что голыми руками снежки лепишь. Надо бы гусиным, жиром смазать, да где его нынче возьмёшь…

Марийка кутала руки концами вязаного платка. Распухшие пальцы согревались и начинали чесаться ещё больше.

В этот час улица была пустынна, только возле москательной лавки стояло несколько женщин с бидонами в руках. Они топтались на одном месте, чтобы согреться. Старуха, закутанная в платок, дремала на раздвижном стуле, обхватив обеими руками большую бутыль для керосина.

Марийка замечала, как изменился за последнее время город. Город был какой-то тихий, усталый. Многие магазины закрылись, и на их витринах целый день были спущены волнистые железные шторы. Улицы были уже не такие чистые, как раньше. Возле съестных лавок всё чаще и чаще выстраивались очереди. Куда-то исчезли почти все извозчики; стало меньше почтальонов и дворников. Наверно, их забрали на войну. Письма теперь разносили женщины.

А в доме у доктора Мануйлова всё было по-старому. По-прежнему приходило много больных, по-прежнему докторша наряжалась и принимала гостей, по-прежнему Катерина отводила Лору в гимназию.

Вот только доктор стал чаще ездить за город и лечить караимов, которые вместо денег платили маслом.

Чуть ли не каждый вечер к Мануйловым приходил племянник Елены Матвеевны — Саша-студент. Он был высокого роста, с очень широкими сросшимися бровями, которые были похожи на маленькие усики. От него всегда пахло духами. Марийке Саша-студент не нравился. Он был большой, а дурашливый — хуже Лоры. Однажды она видела, как он дул коту в ухо. Кот фыркал, мотал головой и старался вырваться из рук студента, но тот его крепко держал и дул в ухо изо всех сил. Марийку Саша-студент называл «эй ты, лохматая». А один раз он протянул ей два стиснутых пальца и велел разнять. Когда Марийка с трудом разжала пальцы, студент показал ей кукиш и засмеялся.

Одно время Саша-студент куда-то исчез и больше не приходил по вечерам к докторше.

— Мама, а где тот студент? — спросила Марийка у Поли.

— На прапорщика поехал учиться.

— А это что — прапорщик?

— Вроде как офицер.

Как-то вечером Марийка услышала в передней звонок и побежала отворять. За дверью стоял военный с широкими бровями, похожими на усики. Это был Саша-студент. Звеня шпорами, он прошёл в столовую и бросил свою шинель прямо на диван. Все сбежались в столовую, чтобы посмотреть на нового прапорщика. Лора напялила себе на голову фуражку с кокардой, Катерина ощупывала добротность сукна на шинели, Марийка выглядывала из коридора.

Она думала, что Саша приехал с фронта и сейчас будет рассказывать про войну, про пушки, про атаки… Но Саша говорил только про Киев, про концерты в дворянском собрании в пользу раненых, про кинематографы и театры.

Из кабинета вышел доктор в белом халате и начал трясти Сашину руку.

— Поздравляю, поздравляю, — сказал он. — Что, теперь на фронт?

— Нет, и здесь дела хватит…

— Как, остаёшься в тылу?

— Ведь вы, дядя, тоже на фронт не торопитесь… — сказал Саша.

Доктор ничего не ответил Саше и ушёл обратно в кабинет.

За ужином все говорили о маскараде, что устраивается завтра в дворянском клубе в пользу раненых.

— Кстати, — вдруг спросил Саша-офицер, — правда ли, что в вашем дворе живёт клоун Патапуф?

Марийка, которая слушала Сашины рассказы из коридора, насторожилась.

— Да, Патапуф снимает комнату у Сметаниных, — сказала докторша. — Вчера, когда я шла через двор, он попался мне навстречу и очень вежливо поклонился. У него отличные манеры, и он держится с большим достоинством…

— А вы знаете, какая с ним была история в Киеве? — спросил Саша-офицер. — Нет? Он вывел на цирковую арену собаку в солдатской фуражке, с деревянным ружьём за спиной. Собака стояла на задних лапах; Патапуф положил ей на кончик носа кусок сахару, но не разрешал есть. Когда собака начала падать от усталости, он ей крикнул: «Терпи, терпи! На фронте и не то терпят!» Вдруг выскакивает вторая собака тоже с деревянным ружьём, но в немецкой каске. Патапуф натравил собак друг на дружку, но они сбросили свои ружья и начали обнимать лапами друг друга…

— Братание! — воскликнул доктор. — Ха-ха-ха! Это замечательно остроумно!

— За это остроумие Патапуф просидел целый месяц под арестом. И вы думаете, что он образумился? Ничего подобного… Через неделю его снова посадили за какое-то выступление в Одессе, направленное против престола.

«Вот так Патапуф! — подумала Марийка. — Престол — ведь это на чём сидит царь…»

Она пошла на кухню. Там тоже шёл разговор о войне. За столом сидела прачка Липа — мать Мити Легашенко. Она принесла с собой газету.

— Почитай, Марийка, чего пишут, — попросила Липа.

Марийка уселась на табуретку и принялась за чтение.