Экспедиция (СИ)

— Но зачем, ***?!

— А ты не выпендривайся. — Посерьёзнев, ответил шаман.

— Ненавижу магов… — я с тоской поглядел наверх. Через секунду оттуда прилетела птичья плюха. Видимо, горный орёл гадил, не меньше.

Оказавшись мгновенно в метре от точки падения говн, я продолжил, разбавляя речь экспрессией:

— …а также чародеев, малефикаров, колдунов…

Я прервался, посмотрел на капитально изгаженный коврик и закончил:

— И птиц тоже.

Сидящие и стоящие рядом ржали как сволочи..

Вечер закончился как-то сумбурно. Коврик почистить, ужин приготовить и сожрать. Недалеко творилось чего-то интересное, но сытому мне уже было пофиг — раззевавшись, я заполз в палатку и вырубился..

Во сне я оказался в забавном месте. Вроде бы знакомый город… Но какой-то странный. Несколько минут я осматривался, пока до меня не дошло. Это же мой родной город, только выглядевший так, если бы именно его, как город Перевёртыша, забросило в мир Тьярмы. Чудные развалины, лианы, жгучее солнце над головой… Хорошо, местных монстров пока не видно.

— Мяу! — требовательно сказала вышедшая из-за угла черная кошка. Не бродячая — с бантиком и колокольчиком.

— Что тебе, пушистая?

— Мяу! — повторила она, глядя куда-то мне за правое плечо. Я повернулся и…

Если бы это был не сон, я бы офигел. А сейчас… Страхолюдная морда моей боеформы, и не только морда, а и вся остальная боеформа присутствует. Отдельно от меня и малость прозрачная. И что?

— Зверь? — уточнил я.

В стороне довольно мурлыкнули. Зверь посмотрел на меня — и протянул правую руку. Я синхронно повторил его движение.

Моя рука, пройдя через его лапу как через туман, преобразилась в руколапу Перевёртыша.

— Так, да? — подумал я — и шагнул ему навстречу….

— Мляя… — я со стоном раскрыл глаза. Как дико хочется пить… Понемногу просыпаясь и разгибаясь, я вылез из палатки. Потянулся, и намылился прогуляться. А ведь утро уж скоро.

— Ты куда-то собрался, Перевёртыш? — раздался позади мурлыкающий голос. Точно, она — тёмноэльфа. Стоит, смотрит с плотоядным интересом, в правой руке кнут. А одежды на ней ещё меньше, чем днём.

От незримо стоящего рядом Зверя потянуло странной смесью эмоций. Страх-ярость-желание… Через секунду и я обнаружил у себя тот же водоворот эмоций. Что?! Поддаться желанию?! Хотя… А ведь это выход. И очень неплохой выход, если всё получится.

— Дроу, позволь пригласить тебя на прогулку в эту чудесную ночь. — робкий взгляд, лёгкая опаска: чувства и эмоции Зверя не содержат и тени фальши. А мои сейчас спрятаны где-то глубоко.

Дроу величественно кивнула — да уж, властности ей не занимать…

А вот и подходящая полянка. До лагеря недалеко, но и не пара шагов. И небольшой ручеек есть. Зато опасностей поблизости — нет.

— Могу я попросить тебя поставить здесь вокруг защиту, чтобы нас не побеспокоили?

В алых глазах дроудессы мелькнуло удивление, но, повинуясь жесту когтистой руки, промежутки между деревьями и кустами заплела густая паутина.

Исключительно важно выбрать позицию… Я остановился примерно посередине. Небольшая трансформация — неполная и незаметная, снаружи я оставался почти тем же человеком. Эльфа с возрастающим удивлением следит за мной. Ну что ж, Зверь, начнём.

И я из разворота бросаюсь на эльфу. Внезапная алая вспышка, закрывшая от меня её оскал, вышибает меня из сознания. Пусть и всего на секунду.

Альтер-эго, впрочем, справляется и без меня. Ты этого хотела, чернокожая садистка? Боли, стонов и криков, крови, наконец? Получи полной мерой. Мое тело мечется по полянке, «чуть-чуть» не успевая ускользать из-под ударов тяжёлым кнутом. Крики боли — но боль мгновенно гаснет, течёт кровь — но раны исчезают на глазах, успевая уронить всего несколько капель, а отстранённое сознание холодно оценивает ситуацию. Кажется, ей уже хватит.

Резкий рывок в сторону и бросок. Мимо, но как и хотелось. Меня бесхитростно обездвиживают паутинным заклинанием, и распалившаяся дроу неосторожно приближается на расстояние вытянутой руки. Отлично…

Хлесткий удар по лицу сшибает меня с ног и валит на спину, но на землю мы падаем вместе, крепко обнявшись. Теперь — моя очередь действовать, Звери. А для начала — нежно коснуться её щеки и робко поцеловать удивлённо приоткрывшиеся губы….

План Зверя сработал на все сто. Кроме одного момента… Я уж и не знаю, сколько народу в лагере поднял посреди ночи этот концерт. Я честно пытался сдерживаться, но у беловласки не возникло и тени подобной мысли. А потом…

Разгорячённые и уставшие, мы лежали на земле. Ну, на земле лежал я, незаметно закрыв голую спину чешуёй, а дроу уютно устроилась на мне. И ей очень понравилось рисовать своими когтями на моей груди кровавые царапины, а потом наблюдать, как они зарастают, за считанные минуты превращаясь обратно в ровную розовую кожу, покрытую подсохшей кровью. Слава умениям метаморфа, которые позволяют мне просто не чувствовать, что она там делает.

— А ты хитрец, Перевёртыш. — негромко рассмеялась дроу.

— Взял и соблазнил такую страшную меня.

— Да, хорошо получилось. Надо будет повторить как-нибудь — как-то на автомате кивнул я.

Дроу расхохоталась.

— Как-нибудь?! Да ты от меня теперь не отделаешься! А повторить… — мурлыкнула она.

— Вот прямо сейчас и повторим. Сделай-ка мне массажик.

Короче, ещё не раз той ночью я вознёс хвалу собственному организму и его возможностям.

В итоге к восходу мы вернулись в лагерь. То есть как вернулись — я всё-таки шёл, хоть и пошатываясь, а дроу тихо-мирно спала у меня на руках. Вперёд меня толкала упрямая паранойя — отдыхать в таком приятном состоянии лучше под защитой или за оградой, а на той полянке под конец не наблюдалось ни того, ни того.

А уж как грели душу взгляды часовых. Дикая зависть вперемешку с диким удивлением.

Я, несмотря на всю усталость, не выдержал. Остановился, покачал головой, и назидательно, хоть и шёпотом, произнёс:

— А завидовать нехорошо!

И мы удалились.

Лес. Иллитид

Мир поверхности оказывается довольно насыщен жизнью, практически во всех ее проявлениях. Мелкие букашки, неосторожные птицы, прячущиеся под поверхностью сухих островков земли грызуны, всего этого было много. Даже не так — чрезмерно много. Многообразие мелких разумов, врывающееся в пестрящее дырами ментальное поле, заставляло морщиться и в раздражении скручивать ротовые щупальца. Становилось понятно, по какой именно причине общество пожирателей разума облюбовало именно подземелья с их пониженной насыщенностью жизнью.

Но, несмотря на незначительные негативные последствия этого буйства жизни, положительные моменты все же присутствовали. В частности — текущая свита из двух кабанов, нескольких птиц, больше похожих на кем-то полуобщипанных канареек, только размером с хорошего ворона, была собрана за отрезок времени, называемый людьми часом. Причем наибольшую проблему доставили птицы, как оказалось, обладавшие зачатками ментальной силы, и поэтому некоторое время сопротивлявшиеся щупальцам разума. Но нет худа без добра, смысл этого странного человеческого выражения, как ни странно, полностью подходит к текущей ситуации. Несмотря на значительные затраты силы и даже некоторое повреждение ментального поля, пополнившие ряды моей свиты пернатые существа оказались крайне полезны. Обладая врожденными ментальными способностями и довольно развитым мозгом, что для птиц довольно странно, они позволили раскинуть мою ментальную паутину на довольно значительную область, вдобавок намного облегчив ее контроль, благодаря тому, что их разумы изначально были соединены в некую общность. Конечно, это было жалкое подобие общности разума Ориндолла, но в любом случае — использовать уже готовую систему, даже с переделками, было гораздо легче, чем выстраивать ее с самого начала на непредназначенном для нее оборудовании. Странная аналогия с железными думающими машинами проскочившая в облаке памяти, покоробила и заставила содрогнуться от омерзения. Само понятие мертвого разума было просто физиологически неприемлемо. Ведь даже нежить — в чем-то понятна, хотя бы по той причине, что хотя и использует для своего существования некоторое подобие эктоплазменных мозгов, но все равно по структуре разума не отличается от любого другого живого существа. Но — полностью неживой разум, подчиненный мертвой логике нулей и единиц, тяжело ворочающийся в камне микросхем и жужжащих металлических дисках накопителей информации… Разум, не имеющий ментального поля, мертвый по своей сути — это страшно. Даже не в том смысле, что его нельзя подчинить и включить в общность дополнительным кластером (если воспользоваться компьютерной терминологией). Нет, иррациональный страх возникает не от этого, а только от возможного ощущения прикосновения к чему-то настолько чуждому и непознанному, что даже иллитида передергивает от омерзения.

Именно такие мысли и рассуждения занимали периферийные области ядра разума, ни в коем случае не мешая сканированию окружающей местности, осуществляемому с помощью вновь обретенных летающих вестников. И этот процесс, с одной стороны неприятный из за большого количества встречаемых живых существ, приносил какое-то извращенное удовлетворение… Экстаз боли и мучения прикосновения искалеченных щупалец ментальной оболочки к мельчайшим комочкам разума. Как слепец, обретший зрение и устремивший взор на солнце, как паралитик, наконец-то ощущающий ласкающее и одновременно наполненное мукой прикосновение к раскаленной стали. Тихое шипение, заполняющее небольшой просвет в густых зарослях колючего кустарника, заставляющее вздрагивать невольных телохранителей… и бесценные драгоценности… невиданные ни одним из смертных и бессмертных существ… крупные жемчужины слез, первых слез ужаса подземелий… слез восхищения и боли…

Окраина Нифгардских болот. Разбойники — вчерашние селяне

Бухнувший кувалду оземь кузнец зло посмотрел в сторону старосты, и, сплюнув, пробурчал:

— И чего мы сюда поперлись? Уж скоро корни пустим. Толку-то все равно нет, надо было на королевском тракте засаду делать. А то тут не то что нормальных путников не встретишь, тут даже вон червяки и те страхолюдные.

С этими словами Тафим попытался оттереть о траву более чем пудовый оголовок кувалды от буквально расплескавшихся на нем остатков незадачливого червяка, на свою беду вылезшего на поверхность около признанного деревенского забияки.

— Я тебе дурню уже сколько раз объяснял — что на королевском тракте делать нам нечего. А тут может чего обломится. — Усталый голос старосты деревни незадачливых разбойников буквально лучился нотками усталости, уже больше похожей на болезнь. Так уж получилось, что на дело от общества пошли самые сильные, но, к большому сожалению их предводителя, дурные представители населения затерянной на краю Нифгардских болот деревеньки. Именно поэтому староста и взялся самолично участвовать в деле, да и захватил с собой своего племянника, хоть и молодого годами, но уже не раз доказавшего свою смышленость. Вдобавок шустрый малец был и самым лучшим лучником в отряде, что было немаловажно. И за все время ожидания успел уже не раз пригодиться, снабжая великовозрастных проглотов подстреленной дичью.

— Дядька! Так это если мы куда идти будем, то Перух за нами не поспеет, он же вчерась ногу повредил. — Веселая ухмылка, с которой высунувшийся из кустов племянник произнес всю эту речь, вызвала у старосты моментальный приступ раздражения.

— Неслух, кому сказано было за дорогой следить! Какого грыхга вообще приперся? А ну цыть обратно!

В ответ на взбучку, племянник виновато втянул голову в плечи и побрел в сторону наблюдательного поста, искусно сооруженного на склонившемся над дорогой дереве. Там, в гнезде из зеленых веток, паренек и пристроился, жалуясь себе под нос на жизненную несправедливость и скуку, мучающую его весь день. Так как на этой дороге с самого вчерашнего дня не показывалось ни души. А то, что показывалось вчера — явно ее не имело. При воспоминании виденной вчера картины плечи парня сами собой передернулись и по позвоночнику пробежали мурашки. Нет — о том, что проезжало вчера по дороге, не хотелось даже вспоминать, по общему мнению, видевших его деревенских, эта проклятая всеми богами нечисть уж точно не имела души. На такое нападать — легче самому повеситься.

Сам для себя племянник старосты уже давно решил, что лучшим способом быстро заработать была бы охота на болотных тварей — вон как их дядька Тафим одним ударом. Тем более что если найти хотя бы одного болотного гхырга, которым только что обругал его дядька, то только за одну шкуру у имперского торговца можно было бы выручить не много — не мало, а пять полновесных империалов. Или как их еще называют в народе — солнышек. И это не считая целебной печени и клыков твари — которые тоже довольно хорошо ценятся. Хоть и меньше чем шкура, особенно серая — со старых тварей. Такая идет на доспехи личной гвардии императора и богатых дворян. Вот уж на что смердячая тварь — евонным именем в народе из-за этого и ругаются. Но ценится — как никакая другая.

С этой мыслью паренек сморщил гордое выражение на покрытом мазками болотной грязи лице и пародируя речь виденного один раз на ярмарке мага, а точнее ученика магической академии, поднял палец и произнес:

— А все потому что — шкура у ней магицки нейтральна. Вот!

Как будто в ответ на ломающийся тенорок над готовой юноши возник звук, больше похожий на жалобный, наполненный отчаяньем крик умирающего младенца. Моментально застыв и прекратив даже дышать Фарик, а именно так звали незадачливого племянника старосты, медленно, буквально по кончику пяди поднял взгляд на происходящее у него над головой и омертвел. Над его головой сидел и нагло поблескивал в его сторону серой бусинкой глаза снуль. Покрывшись от увиденного холодным потом, паренек осторожно, стараясь ни в коем случае не побеспокоить неловким движением птицу, окинул взглядом окружающие ветви. Снуль, как и гхырг относился к порождениям проклятых болот, иногда вылезающим из них на погибель честному люду. И если второго жители окрестных земель уважали, несмотря на его повышенную вонючесть и вздорных характер, то вот эту летающую мерзость мерзейшего желтого цвета — ненавидели до колик, до зубовного скрежета… И боялись, боялись намного сильнее чем даже гхорга, способного одним ударом своей покрытой зеленоватой слизью лапы перерубить хребет даже рыцарскому жеребцу, предварительно разорвав его хозяина в клочья, не взирая на любые доспехи. Но это-то хоть понятно — дикая тварь с дикой силой. А вот эта, издевательски яркая пернатая мерзость, она гораздо страшнее. Сбиваясь в стаи как минимум из восьми — девяти птиц, они обретают дьявольскую силу усыплять свою будущую жертву и после чего пожирают ее еще живой, часто оставляя полусъеденные тела, вздрагивающие от ужасной боли и хрипящие проколотыми длинными клювами легкими. Уж очень эти сволочи, привередливы в еде, и часто довольствуются только глазами и отборными кусками ливера, выклевывая их прямо в теле, оставляя все остальное биться на земле в конвульсиях. Ведь стоит им только подняться в воздух и улететь, как жертва непременно очнется от волшебного сна. Вот именно поэтому этих птиц так боятся и ненавидят, стараясь уничтожать всеми силами. И именно по этой причине холодный пот бойкими ручейками потек по спине паренька и моментально пропитал его рубашку.

Медленно оглядевшись, племянник старосты поразился своему везению — птица была одна, а это значит… Что это значит, он не додумал, но рука сама собой потянулась к перекинутому через плечо колчану, а вторая поудобнее сжала лук.

Но стоило парню чуть шевельнуться, как находящаяся на ветке птица сорвалась стремительным желтым росчерком и исчезла в переплетении ветвей.

Не отпуская натянутую тетиву, молодой лучник со страхом и недоверием принялся осматривать окружающую местность.

К чести парня, даже мысли о том чтобы позвать старших и спрятаться за их широкими спинами у него не возникло. Ведь если снуль был не один, то это только увеличит количество жертв, а вот если эта птица отбилась от стаи… Образ гордого победителя снуля, козыряющего на ближайшей ярмарке щеткой ядовито желтых перьев в щегольски заломленной шапке, придал юному без пяти минут герою сил и храбрости. И поэтому, стараясь шуметь как можно меньше, он двинулся в сторону скрывшейся в растительности птицы…

— Жрать-то как хочется! Слышь, Ончус, может твой племяша сходить чегой-нить на обед обчеству настреляет? Живот бурчит — мочи нет. — Жалобно бурчал Тафим, как легкую тростинку вертя в руках массивную кувалду, уже оттертую от остатков непонятного червяка. Как будто для иллюстрации его слов, объемный живот кузнеца выдал недовольную голодную руладу.

— Молчи, проглот, — шикнул на него староста неблагополучной деревеньки. — Вечером поснидаем. А пока мы в засаде, если не забыл. — После чего староста покопался в висящей на плече суме и кинул Тафиму небольшой кусок вяленного мяса, больше похожий по своей консистенции на стоптанную подошву. — На вот, угомони свой бурдюк, а то тебя за два перестрела слыхать.

Не успели челюсти бугая вонзиться в мясо, как из кустов у поворота дороги находящихся примерно в двухстах шагах вот засады раздался спокойный мальчишечий голос, позвавший старосту:

— Дядько Ончус, идите сюда.

Обматерив в три прогиба всю эту идею с разбойной жизнью, староста бросил недовольный взгляд на столпившихся кучей горе разбойников, на индифферентно жующего торчащий по обе стороны рта шмат мяса Тафима, роняющего густые капли слюны себе под ноги и глубоко вздохнув двинулся в сторону племянника. Уж чем он прогневал богов, староста до сих пор не мог понять — но видимо вина его была велика…

Не успел последний кусочек мяса скрыться в ненасытной утробе кузнеца, как из тех же кустов в раздался голос старосты:

— Тафим, подь-ка сюда. Поможешь кой чего унести. Да захвати арбалет.

Недоумевающий кузнец, так и не утерший стекающую по небольшой опаленной бороденке слюну, тяжело вздохнув, забросил на правое плечо свою любимую кувалду, а на левое тяжелый арбалет, больше похожий в его мозолистых лапищах на детскую игрушку.

— Ну вот, ходи туда, неси незнамо что. Нет бы сейчас распаренной каши со шкварками… — вздох кузнеца при этих словах вышел настолько жалостливым, что даже его самого чуть ли не пробило на слезу — А еще бражки ядреной, да чтоб в нос била! Жбан!

На этой жизнеутверждающей ноте Тафим все же добрел до цели и не разбирая дороги ввалился в кусты.

Первое что он увидел — это замершие в неподвижности фигуры старосты и его племянника, приветливо, но как-то странно — вымученно улыбающиеся. И дело не в том, что кузнец не доверял своем чутью — оно-то как раз буквально взвыло, стоило ему увидеть эту на первый взгляд мирную картину. Нет — просто ожидать какой-нибудь подлянки от знакомых людей и тем более от старосты, который не раз защищал его от последствий не в меру буйного отдыха на ярмарках или гуляньях, было уж как то не с руки. Поэтому первоначальный ступор, в который впал Тофим, был вполне логичен.

Мелкие мелькающие мушки, появившиеся в периферийном зрении одновременно низким пронизывающим гулом, как буравом вкручивающимся прямо в голову, заставили кузнеца бросить орудие и приняться отмахиваться от мерзких насекомых, с каждой секундой заполняющих все больше и больше окружающего пространства. Еще несколько секунд и он с омерзением взвыл, ощущая как под аккомпанемент гула эти мошки принялись приземляться и на кожу и быстро ввинчиваться, оставляя мелкие зудящие острой болью язвочки. Шипящая, трескучая волна черного хитина, метнувшаяся с неба, закружила и слитным потоком влилась в раскрытый для ужасающего вопля рот.

На небольшой полянке, окаймленной густым кустарником, происходило странное действо — две застывшие фигуры, безо всякого выражения на лицах внимательно всматривались в танцующего кузнеца, исполняющего какой-то странный зажигательный танец, состоящий из похлопываний и сдавленного мычания. Распахнутые в ужасе глаза и раззявленный рот с разлетающимися в стороны каплями пены…

Но все это длилось всего лишь несколько секунд, не более. Стоило только ужасу подломить последние барьеры разума, как грузное тело Тафима застыло и медленно распрямившись, повернулось в сторону появившейся из зарослей тщедушной, закутанной в мешковатый плащ фигурке, подрагивающей лицевыми щупальцами в жесте удовлетворения…

Лагерь. Шикамару продолжает сбор союзников

Вообще-то Антон тоже не отказался бы помыться, да и просто побездельничать, однако, такой роскоши он сейчас позволить себе не мог. Увы, дела… Для начала — сдать «языка».

В конечном итоге Антон оставил призрака, настолько заинтересовавшегося лагерем и его обитателями, что даже перестал болтать, с Ксардасом, здраво рассудив, что присмотреть за ним сможет шаман или некромант.

— Ну, вот, теперь можно и отдохнуть немного…

— И поговорить — произнёс Бэтмэн. Пока Антон пристраивал призрака, он исчез «проведать детей», но сейчас снова стоял рядом с шиноби.

— И поговорить — согласился Антон. — Лучше вот там, чтобы не отвлекали.

Он указал на свободный уголок, образовавшийся после того, как часть свободно шатавшихся по лагерю попаданцев стянулась к притащенной Карурой туше. Бэтмэн тоже бросил взгляд в её направлении.

— Между прочим, зовут-то тебя как? — поинтересовался шиноби. — А то даже имени не знаю.

— Бэтмэн умеет хранить инкогнито — усмехнулся водитель. — А если серьёзно, Стеклов, Пётр Константиныч.

Он стянул перчатку и протянул руку для пожатия.

— Итак, вопрос… — произнёс он, отпустив руку Антона. — Что твой парень сделал с мальгаком и иллюзией?

— Убил — коротко ответил шиноби. — У него очень специфичная способность… Его персонажа можно назвать убийцей бессмертных.

Бэтмэн — Пётр — многозначительно хмыкнул, бросив взгляд в направлении палатки Кащея.

— Ничего не имею против Его Темнейшества — заметил Антон — но кто знает, что может взбрести ему в голову в дальнейшем… Его оригинал доброй славы не имеет. Лучше заранее подготовить варианты, чем потом жалеть. У тебя дети…

— Не могу сказать, что мне это нравится, но и спорить не могу. — Задумчиво произнёс «тёмный рыцарь». — У нас такая ситуация, что возможно что угодно, и предусмотрительность не помешает…

Антон кивнул.