Основы истинной науки - I

Приведём примеры:

I) Вспомним, как сто лет тому назад Месмер открыл новую силу в человечестве, способную вызывать разные непонятные состояния организма. К Месмеру стекались тысячами больные и получали исцеление. Месмер долго и упорно проводил своё открытие, бесплодно борясь с учёным медицинским миром, от которого так и не добился официального исследования его открытия, как способа лечения больных.

Открытие Месмера возбудило против себя весь медицинский мир Франции; медицинский факультет выступил открыто против него и стал хлопотать о том, чтобы административным порядком было бы запрещено Месмеру продолжать свои опыты и лечить больных. Когда происки эти не удались факультету, то он начал действовать сам. Он предложил ординарному профессору и доктору медицинского факультета Деслону, который помогал Месмеру, опомниться и оставить это дело. Когда тот отказался, факультет исключил его из числа профессоров факультета. Затем, видя, что успехи Месмера, с исключением Деслона, становятся ещё более популярными и стали ещё больше привлекать внимание врачей, факультет, для вразумления остальных неразумных, сбившихся с пути истинного, членов своих, положил для полного прекращения всяких дальнейших недоразумений, отобрать подписки от всех членов факультета в отречении от учений Месмера. Отречение это следующее: «никогда не принадлежать к числу последователей животного магнетизма, ничего не говорить и не писать в его пользу, под страхом исключения из списка профессоров факультета». Многие подписали; другие отказались, - и между последними был заслуженный профессор Донгле. Поступок этот возмутил весь факультет, и научные заслуги Донгле не спасли его от этих нападок, - он был так же, как и Деслон, исключён из числа профессоров.

Ясно, что после таких внушительных и решительных актов медицинского ареопага трудно было Месмеру добиться официального и тем более, конечно, беспристрастного научного разбора своего открытия, и оно было забыто для науки.

С тех пор всем вопросам, касательно месмеризма, гипнотизма, сомнамбулизма и т.п., вход в среду европейской науки оказался закрытым, до тех пор пока «фокусник» и «шарлатан», как его называют адепты положительных наук, Ганзен, около 1880 года, вздумал демонстрировать их на театральных подмостках, объехав с этою целью все города Германии. Тогда только более рассудительные люди науки почувствовали себя устыжёнными в своём невежестве и были принуждены открыть двери учёных коллегий для этих ненавистных и назойливых, а вместе с тем поразительных, явлений. Двери учёных коллегий в настоящее время открыты, но эти непрошеные гостьи и до сих пор не встречают радушного и справедливого приёма в храме знаний; их извращают, издеваются над ними и отказываются от них до такой степени дерзко и упорно, что более совестливые адепты положительных наук обличают сами своих же товарищей в небрежном и даже в недобросовестном отношении к ним, а следовательно, и по отношению ко всем отраслям науки, которые зависят от них. Для примера приведём публичный упрёк, сделанный Карпентеру Эдуардом фон-Гартманом в его «Спиритизме», гл. II-я, упрёк, который вполне заслужил Карпентер рядом своих статей по предмету совершенно им не изученных и ещё не понятных явлений. Ещё Сократ учил: «Что есть доля мудрости?» - отчётливо знать: «что я знаю, и чего я не знаю». Против этого великого и простого положения Сократа грешат многие из современных мыслителей, и в особенности против таких явлений, знание которых, по своему первенствующему значению, должно в скором времени положительно изменить всю науку и уничтожить позитивизм с самым корнем его, ибо значение его слишком всеобъемлющее. В настоящее время в этом убеждены не одни спиритуалисты, но и люди противоположного лагеря. Выслушаем, для примера, что сказал Артур Шопенгауэр о гипнотизме и сомнамбулизме: «После краткого введения, я перейду к изложению самого предмета настоящего исследования, но предварительно замечу, что фактический материал предполагаю уже известным читателю. Ибо, во-первых, задача моя - дать объяснение, теорию фактов, а не изложение их; во-вторых, мне пришлось бы написать довольно объёмистую книгу, если б я стал повторять здесь многочисленные случаи магнетизма, сомнамбулизма, сновидений и проч., собранные в разных сочинениях об этом предмете; в-третьих, наконец, я вовсе не чувствую признания бороться с невежественным скептицизмом, лжемудрые нападки которого с каждым годом теряют кредит свой. Человек, сомневающийся ныне в этих фактах магнетизма и ясновидения, по-моему, должен считаться не скептиком, а просто крупным невеждой». (Parerga und Paralipomend). Или далее в этом же сочинении своём А. Шопенгауэр говорит: «Животный магнетизм, рассматриваемый с философской точки зрения, есть важнейшее из всех открытий, сделанных умом человеческим, но в то же время представляет собою почти не разрешимую загадку. Кроме того, его можно рассматривать как истинную практическую метафизику, так как им устраняются в известных случаях самые общие законы природы и становится возможным то, что даже а priori считалось невозможным. Если в обыкновенной физике только одни опыты и факты недостаточны для понимания явления и чувствуется потребность ещё в правильно построенной гипотезе или теории, тем более это необходимо для объяснения загадочных явлений животного магнетизма, этой эмпирической метафизики. Таким образом, рациональная или теоретическая метафизика должна идти рука об руку с эмпирической, и можно надеяться, что со временем философия, животный магнетизм и естествознание так озарят своим светом мир и природу человеческую, что обнаружатся истины, о которых и мечтать теперь никто не смеет».

II) Как встретили учёные общества французских микрографов, когда они вздумали уверять, что споры тайнобрачных растений имеют все характеристические признаки животных, а потому должны быть сопричислены к царству животных? Германия приняла их хуже всех, она отразила это открытие такими недостойными насмешками и глумлением, каковых не следовало бы допускать в науке; гораздо серьёзнее было бы взять микроскоп и убедиться в этом, теперь уже несомненном, научном факте. Они охотно сделали бы с ними то же, что сделал Наполеон I после того, как увидел идущим в первый раз по реке Сене пароход Фултона: он велел засадить Фултона в тюрьму, где и продержал его до смерти, находя, что пароходы для Франции вредны.

Иногда гибкость ума человека допускает разные вольности, даже и в науке; но встречаются и такие роковые темы, которым человек, несмотря на всю очевидность доказательств, не хочет дать места в числе своих знаний из упорства, и единственно из принципа: не затрагивать этих опасных тем.

III) Вспомним, как Парижская академия наук, после вполне доказанного падения с неба камня около города Эгля, в 1803 году, запретила говорить своим членам об аэролитах, считая для себя постыдным говорить такие абсурды, как падение камней с неба, в котором, по её мнению, никаких камней быть не могло. Когда один академик заявил, что он всё-таки убеждён, что этот камень упал именно с неба, то другой сказал ему, что вероятно этот камень попал ему на голову, что он решается говорить такие глупости.

После всего вышесказанного имеем ли мы право восставать на позитивизм и его применение к науке? - Несомненно - да, насколько он может быть и прав, когда останавливает он знания тайн природы людей, погруженных в изучение одной только материи, следовательно, совершенно не подготовленных к принятию более глубоких истин природы, настолько же, а может быть, и в тысячу раз больше, он виновен, запирая все двери науки даже к знанию самого существования этих тайн, преграждая все пути к истинной оценке своих знаний.

Все три вышеприведённые исторические примеры научной нетерпимости заимствованы нами из того периода времени, который предшествовал научной деятельности Огюста Конта и его последователей, т.е. из того именно времени, когда позитивизм был ещё бессознательным и наука считала себя свободной в постановке пределов для своей компетенции, так как не была сознательно и фактически закована в тесные рамки позитивных принципов. Учёные, однако, и тогда ещё вооружались не только на людей, которые создавали теории и научные системы, не соответствующие временным взглядам на факты и явления природы, или, просто сказать, на людей, опережающих свой век; но учёные нередко вооружались даже на самые факты и явления природы, которых они не понимали и не хотели признать, ибо они могли бы пошатнуть существующее в науке мировоззрение и могли заставить изменить привычный образ научных мыслей.

Нетерпимость современного господствующего у нас позитивизма к новым передовым научным идеям и к фактам и явлениям природы, которые не соответствуют программе позитивизма и которых позитивисты не считают возможным затрагивать, ещё несравненно деспотичнее, чем была эта нестерпимость в старое время - она фанатически упорна. В наш век позитивные взгляды настолько соответствуют общим практическим взглядам людей на их жизнь и на их деятельность, что они охватили все убеждения людей, вошли как бы в кровь и плоть всех учёных и не учёных и до такой степени отвоевали себе прочное положение в умах, что слово «позитивный» стало синонимом слов: научный, серьёзный и разумный. Все научные теории и системы и даже все бесспорно существующие в природе факты и явления, но которые не отвечают позитивным взглядам на науку, считаются прямо ненаучными, несерьёзными и неразумными, а потому встречаются с полнейшим пренебрежением и не удостаиваются ровно никакого обсуждения, ни опровержения, ни оспаривания, а прямо со сдержанной саркастической улыбкой, желающей сказать: «как он глуп, что затрагивает такие неблагодарные и несерьёзные темы».

Обратите внимание, какое в настоящее время появляется огромное количество новых изобретений и научных открытий. Наука, искусства, техника, фабрики, заводы, мануфактуры, мастерства и разные ремёсла снабжают нас ежегодно неисчислимым количеством новых сведений о природе, указывающих нам новые области знаний, до которых постепенно доходит человек и через что отвоёвывает себе мало-помалу всё больший простор для своей мысли. Если судить по успехам экспериментальной части науки, можно подумать, что в самом деле наши познания природы обогащаются неимоверно и что, следовательно, наука подвигается быстрыми шагами по пути развития и прогресса. Но если мы более внимательно проанализируем все эти успехи знаний, то увидим:

1) что район области, кругом которой концентрируются все эти открытия и изобретения, чрезвычайно ограничен в сравнении с районом области, которою должна бы была заняться наука и бесспорно могла бы это сделать, если бы не была позитивной.

2) Все открытия и изобретения вращаются преимущественно около одного неизменного центра, а именно: около материи и её видимых проявлений.

3) Все они в большинстве случаев удовлетворяют требованиям нашей практической жизни или практическим взглядам на природу, но имеют весьма мало назидательного и образовательного значения и не могут удовлетворить научной любознательности современного развитого общества, требующего от науки совершенно иных, более глубоких ответов, касающихся смысла жизни и явлений и условий существования всего сущего.

Видеть, слышать, осязать что-нибудь, владеть чем-нибудь, ещё далеко не значит знать, что это такое. Дикарь видит солнце, видит землю пользуется ими, но отдаёт ли он себе правильно отчёт, что это такое? Конечно, нет. Не так ли и мы? Пользуемся паром, электричеством, теплотой, светом, строим гигантские сообщения через океаны для передачи нашей мысли, переносимся с материка на материк скорее рыбы, унижтожаем континентальные расстояния через постройку железных дорог, говорим друг с другом на огромные расстояния, делаем химический анализ звёзд, совершаем самые чудовищные и удивительные дела - но знаем ли мы, чем мы пользуемся? Понимаем ли, как это всё происходит? В силу каких импульсов и причин всё это совершается? Мы в этом случае хуже каждого дикаря, ибо тот объясняет себе явления природы как-нибудь, как позволяют ему его умственные средства, например, затмение солнца он объясняет злостью дракона, желающего скрыть от людей солнце - мы же пользуемся несравненно большими средствами и вместе с тем совершенно не задаём себе вопроса: чем мы пользуемся?

Всякий у кого есть глаза, тот видит; у кого они лучше, видит дальше, чем тот, у кого они хуже; человек, вооружённый телескопом, химической лабораторией или физическим кабинетом, видит природу лучше и подробнее, чем тот, у кого подобных средств нет, это вполне естественно. Но как бы он хорошо ни видел, как бы он подробно ни экспериментировал и ни анализировал природу, он ещё не может сказать, что знает те явления природы, которые он подметил через свои наблюдения, пока он их не изучит, не выяснит до полной ясности представления.

Всякое знание, так же, как и наука, состоит из двух самостоятельных факторов, друг на друга окончательно не похожих. Первый фактор есть эксперимент; прежде чем начать изучение чего-либо, человек должен убедиться в существовании предмета исследования. Второй, который должен непосредственно следовать за первым, чтобы сделать наши познания природы полными, есть фактор чисто умозрительный, выясняющий разуму категорию факта, его природу, сущность, начало, происхождение, его связь и соотношение с другими ему подобными фактами и средой, в которой он проявляется. Чтобы человек имел право сказать, что он знает данный факт, он должен непременно составить себе хотя идею о его прошедшем, о его будущем и настоящее его значение. Мало того, что я знаю, например, электричество настолько, чтобы уметь им пользоваться, устраивать через него двигатели, телеграфы, телефоны, я должен знать, что это такое и какую роль оно играет не в моих практических применениях, но в самой природе, зачем оно там нужно, какое действительное назначение его; первое составляет задачу техники, второе - задачу науки; если этого нет, то нет и знаний; если нет такой науки, которая даёт такие познания, то нет и науки, ибо её труды не научны.

Представьте себе, что вы взошли в музей, но не имеете ни человека, могущего выяснить вам значение каждого предмета, ни каталога с комментариями; вы будете в весьма двусмысленном положении. Бродя без толку по музею, взоры ваши будут останавливаться на пустяках, а самые замечательные предметы, составляющие гордость и славу музея, имеющие мировое значение, ускользнут от вашего внимания; на всё вы будете смотреть с недоумением, с догадкой и с досадой, что не имеете возможности узнать всё то, что вам было бы необходимо знать. Выйдя из этого музея, вы будете принуждены сказать: «Да, я был в этом музее, видел всё, что в нём находится, удивлялся от души всему богатству сведений, которые я бы мог получить через него, но с величайшим сожалением я принужден сказать, что умнее я от этого не стал, ибо я ничего не понял, я ничего не знаю, что там находится».

Совершенно так же поступает и современный наш позитивизм: он накопляет массы разных научных сведений, ставит их на полочки своей науки под известной рубрикой, сообразно рода и класса явления или факта и никогда не спрашивает себя, что это в сущности такое, откуда это взялось для чего что нужно и какое истинное назначение этих вещей? Всё, что позитивизм себе позволяет, это найти видимое соотношение этого факта или явления с другими ему подобными и объяснить его в пределах опыта и наблюдения, т.е. дать разъяснение, касающееся самого опыта или наблюдения. Одним словом, он собирает сырой материал для науки, но самой науки ещё в этих трудах нет; так как главной умозрительной части науки нет, есть один лишь эксперимент.

Никто не будет спорить, что для собрания всего этого сырого материала положено много труда, много самого добросовестного старания дать возможно большее число новых научных описаний явлений природы и новых сведений о ней и, наконец, огромное искусство пользоваться теми средствами, которые даёт науке современная техника. В этом надо видеть главную заслугу позитивизма; но ведь это опять не научно: добросовестное отношение к делу, труд, старания, искусство, ловкость и сообразительность при производстве опытов, суть лучшие атрибуты науки, но ещё не наука.

Успехи техники, механики разного мастерства и ремёсла идут неимоверными шагами вперёд; в настоящее время выделываются самые чудовищные машины и самые тончайшие аппараты с педантичной точностью. Войдите в любую физическую, механическую или химическую лабораторию или в какую-нибудь обсерваторию, вы будете поражены роскошью, точностью, чистотой и тщательностью отделки аппаратов, инструментов и приборов, которыми учёные исследуют природу, и невольно зададите себе вопрос: чья заслуга больше, техников и механиков, которые довели совершенство своих изделий до такой высокой степени, через что дали науке столь обширные средства изучать природу, или того учёного, который, пользуясь этими средствами, видит далее нас и описывает нам то, что он видит? Этим мы хотим сказать, что успехи эксперимента не могут быть приписаны одному позитивизму; много способствует тому интеллектуальное развитие общества и успехи техники.

Техника и механика будут и далее улучшать с каждым годом свои изделия и приобретать всё большее совершенство и большую точность в изготовлении научных приборов, через которые учёные будут всё подробнее и точнее изучать природу и её тайны. Но, как бы далеко учёные ни зашли в этом направлении и какими бы богатствами своего эксперимента ни снабдили мир, но пока всё объяснение этих новых фактов и явлений будет ограничиваться словами: я вижу, я слышу, я осязаю, взвешиваю, взмериваю, наблюдаю, я нахожу отношение или подобие между такими-то или другими фактами и явлениями из того же вещественного мира, я нахожу математическую или химическую формулу, объясняющую мне вид движения или состав вещества, - всё это будет не наука, но одна лишь экспериментальная часть её, всё это будет маскированный на разные лады позитивизм или вообще говоря всё те же ветви от несчастного древа, посаженного Огюстом Контом; всё это будет одно собирание инвентаря фактам и явлениям природы. Этот инвентарь вселенной будет, несомненно, грандиозен, величествен и обширен; нам, конечно, придётся преклоняться перед ним безмолвно, изумляться ему, признать, что премудрость творения и тайны бытия действительно бесконечны; но вместе с тем сказать: «я вижу всё это, чувствую своё ничтожество и величие вселенной, но это не делает меня умнее, так как из всего этого я ничего не понимаю, мне позитивизм ничего ровно не объясняет».

Многие восстанут на эти слова. В наше время слишком много защитников позитивизма и почти нет ему противников, а потому на нас обрушатся целые горы негодования, которые все могут быть сведены к нижеследующим двум главным протестам, а именно:

Во-первых, нам скажут, что главная задача всякой науки быть по возможности непогрешимой. Она должна стоять незыблемо на реальной почве чистых и неопровержимых доказательств. Не может наука допускать в свои рамки ничего гадательного, гипотетичного и метафизичного, это было бы несерьёзно и ненаучно. В прежние времена было уже сделано много к тому попыток, которые повели ко многим неточностям и не раз заводили науку в область загадочного и придавали ей фантастическое направление. Чтобы впредь избегнуть подобных ошибок, весь образованный мир остановился на том именно принципе, который ныне практикуется позитивизмом, и только это направление способно дать положительное и рациональное знаниям природы.

Во-вторых, скажут нам, что позитивизм обладает совершенно достаточной полнотой знаний и объясняет все факты и явления природы с той подробностью, с которой позволяют ему его научные силы и средства. Сообразуясь с ними, он ставит пределы познаваемого, дальше которых распространять свои умозаключения он считает безрассудным и тот, кто требует от рационально поставленной науки большего, требует невозможного и именно того, чего она при её наличных средствах дать не может. Лучше знать меньше, но быть уверенным в безошибочности своих познаний, чем знать много, но стоять на шаткой почве.

Прежде чем представить свои выражения на эти протесты, мы заметим, что воззрения наши с позитивизмом резко разнятся. Позитивизм стремится достигнуть безошибочных знаний и добивается их получить для них самих, исключительно для того, чтобы знать, не преследуя никакой другой цели и не заботясь ни о чём остальном. Наше же убеждение о цели и назначении науки было высказано выше; из него читатель мог уже себе составить понятие, что мы считаем главным назначением науки приносить пользу обществу, способствуя интеллектуальному развитию каждого его члена, а потому понятно, что мы впадаем в такие с ним крупные разноречия. Он ищет знания для знаний самих, мы ищем знаний для общественной пользы, мы желали бы, чтобы каждое новое достояние науки, добытое экспериментом, расширяло бы уже кругозор людей и приносило бы посильную пользу развитию идей, но не пропадало бы даром, как древняя вещь, поставленная в музей и не имеющая своей истории. Поэтому, указывая в своих возражениях на замеченные нами пробелы и недостатки позитивизма, мы кое-где будем намечать и желательные исправления его.

Первое своё возражение мы начнём с вопроса: можно ли действительно считать позитивное мировоззрение, способы, употребляемые позитивистами при их исследованиях природы и делаемые ими выводы безусловно верными и непогрешимыми? - Нам кажется весь позитивизм, со всем его мировоззрением, его способами и выводами, одним сплошным заблуждением. Мы убеждены, что позитивизм вдаётся в несравненно более крупные ошибки, чем всякая фантастическая наука, т.е. наука, позволяющая себе затрагивать вопросы сущности, начала и происхождения фактов и явлений природы, так как в самом основном смысле позитивного учения лежит крупное заблуждение.

Дело в том, что все свои выводы позитивисты основывают на опытах и на непосредственных наблюдениях. Считая сами себя психически несостоятельными, они решили не доверять ни обманчивым чувствам человека, ни умозаключениям, ибо бывали случаи, что чувства и ум заводили учёных в дебри заблуждений.

Очевидно, что такое решение невыполнимо; как может человек делать опыты, не употребляя своих чувств и своего разума? При этом условии экспериментатор не будет в состоянии ни видеть, ни слышать, ни осязать, ни осмысливать самих результатов им производимых опытов; а что уже окончательно немыслимо, так это обойтись без ума и умозаключений. На поверку так и выходит: для производства своих опытов они, так же, как и все люди, учёные и не учёные, руководствуются показаниями всех своих чувств; что же касается умозаключений, то они относятся к ним весьма осторожно и не позволяют им простираться за пределы опыта и наблюдения.

Доверяя своим чувствам более, чем выводам разума, они неминуемо должны считать все показания своих чувств за нечто реальное, действительно в природе существующее и существующее именно в том виде, как они это через посредство своего опыта видят, слышат или осмысливают. Всё добытое опытом и подтверждённое наблюдением считается позитивистами непреложно верными данными науки, если они убеждаются, что их чувства не обманывали их и не галлюцинировали. Но они никогда не принимали во внимание, что даже тогда, когда их чувства не галлюцинируют и находятся в самом трезвом и нормальном состоянии, не в силах дать им представление о вещи в самой себе (как выражался Иммануил Кант), т.е. о том виде, какой имеет вещь в действительности для самой себя, т.е. об абсолютном виде и значении этой вещи.

У Рене Декарта, у Иммануила Канта, у Артура Шопенгауэра, у Цёльнера, у Гелленбаха и у многих других мы находим подробные учения, в которых ясно и точно доказано, что чувства наши не имеют положительно никаких средств познать действительный или абсолютный вид ни одного предмета и ни одного явления природы. Вид всякого предмета или явления, передаваясь через органы чувств нашему сознанию, может быть совершенно извращён для нас до такой степени, что вся сущность этого предмета, вся его природа и весь его смысл может быть совершенно иным, чем познают его наши чувства. Наши чувства в состоянии передать нашему сознанию одно только впечатление, которое произвели на них или этот предмет, или это явление, но не вид самого предмета. Познание предмета, или явление в самом себе, возможно только умозрительным способом чрез целый ряд правильно построенных умозаключений, чего позитивисты окончательно не допускают.

Если же чувства наши не в состоянии передавать нам вид предмета или явления в самом себе, то мы должны прийти к убеждению, что и опыты, и наблюдения, произведённые под руководством этих несовершенных чувств, не могут считаться абсолютно непогрешимыми, если в них не введена соответствующая поправка, достаточно проверенная умом и свободными, не стесняемыми никакими пределами умозаключениями; что опять не согласно с программой позитивизма, который, не допуская умозаключений, простирающихся за пределы опыта и наблюдения, ни в каком случае не может допустить таких выводов ума, которые диаметрально противоречат указаниям опыта.

На основании вышеприведённых соображений мы имеем полное право заключить, что как мировоззрение позитивистов, их способы исследования природы, так и выводы, делаемые ими, не могут считаться безусловно верными и непогрешимыми, ибо предметом их изучения служит не сама вещь, не самое явление природы, рассматриваемые в самом себе, а лишь одно впечатление, которое производит эта вещь на органы чувств. Изучая впечатления вместо самих предметов, позитивисты изучают нечто совершенно в природе не существующее и совершенно не схожее ни по своей природе, ни по своей сущности с действительно существующим предметом.

С этим обстоятельством, которого никогда позитивисты не принимали во внимание при своём исследовании природы, надо считаться гораздо серьёзнее, чем с психической несостоятельностью человека, чем с научными правильно построенными гипотезами и чем с галлюцинациями чувств. Если в припадке психического аффекта, какой-нибудь позитивист и составит нелепую теорию, то другие немедленно это заметят и исправят ошибку, а невозможность познания предметов в самом себе через непосредственный опыт есть болезнь повальная, против которой до сих пор позитивисты никаких мер не приняли, и которая с основания их науки вводила их в страшные заблуждения и продолжает это и в настоящее время, придавая всему позитивизму ненаучное и несерьёзное значение.

Второе возражение, которое мы обязаны представить, должно касаться вопроса о полноте позитивных знаний и достаточности объяснений, даваемых позитивизмом фактам и явлениям, добытым экспериментом. Отчасти вопрос этот выяснен предыдущим возражением. В нём мы видели наглядно ту крупную ошибку, в которую вдаются позитивисты при каждом своём опыте вследствие того, что не допускают простора мысли и останавливают ход всякого вывода в пределах опыта. Если бы не мысль была подчинена опыту, но опыт был бы подчинен выводам разума, то с изменением ролей обоих факторов знания, изменился бы и самый смысл эксперимента, а пределы познаваемого расширились бы сами собой естественным образом, сообразно развитию мысли. В этом случае позитивизм никогда не мог бы вдаться в столь грубую ошибку, чтобы принимать впечатление, производимое каким-нибудь предметом на органы чувств за самый предмет, рассматриваемый в самом себе.

Проследите всё учение позитивистов, все их теории и все выводы, и вы всюду заметите постоянное угнетение мысли, порабощение свободы всякого умозаключения и ограничение выводов пределами опыта и наблюдения. Неизбежным следствием подобного образа действия при изучении фактов и явлений природы является вполне понятная узкость и поверхностность позитивных взглядов на природу, делающая все их теории недоконченными и недосказанными. Эта незаконченность заставляет всякого свободомыслящего и любознательного человека желать более просторных, более смелых выводов и чувствовать, что они вполне возможны, но что почему-то они не делаются, что почему-то позитивная мысль обрывается без видимой для разума причины в то время, когда она вполне свободно могла бы идти дальше, не погрешая ни против логики, ни против здравого смысла.

В настоящее время большинство самих приверженцев позитивизма чувствуют этот гнёт мысли и недостаточность своих же собственных теорий и систем. Они охотно извиняют ему этот недостаток, видя в нём доказательство молодости своей науки. Они полагают, что наука имеет ещё мало данных для того чтобы позволить себе делать более смелые заключения, но что со временем эти все пробелы и недоговорённости сами собой заполнятся. Однако не все такого мнения, и в настоящее ещё время мы можем указать на людей, которые положительно настаивают на том, что нет пробелов и недомолвок в позитивизме, что все его теории и системы достаточно полны, что рациональная наука не имеет права давать более смелых суждений, иначе она утратит свой серьёзный характер и перестанет быть положительной, позитивной.

Попробуем ответить на оба эти мнения, как тем, которые сознают неполноту позитивного учения, так и тем, которые считают их достаточно полными. Начнём с последних.

Чтобы ответ был нагляднее, сравним полноту естествознаний, которыми владеет позитивизм, с полнотой знаний, которую мы требуем от специалиста по какому-либо другому, военному, коммерческому или техническому делу.

На подобного рода сравнение мы имеем полнейшее право, ибо слово «знаю», так же, как и всякое другое слово, должно заключать в себе только одно значение. Если понятий несколько или одно и то же понятие имеет резкие оттенки, то одного слова становится недостаточно, и для обозначения их нужно столько же слов, сколько понятий или их оттенков. Значение слов иногда меняется прилагательными, которые сопровождают это слово, но если и прилагательные одинаковые, то мы всегда приписываем этому слову или выражению, абсолютно одинаковое значение, иначе была бы всегда путаница в пониманиях при передаче мыслей, и говорящий в одном смысле мог бы быть понятым в другом.

Сопоставим полноту двух родов знания, двух почти однородных предметов. Положим, что первый предмет есть большой каменный шестиэтажный дом, второй небольшая гора, которая, пожалуй, не выше и не больше этого дома. Положим, что об этих двух предметах мы слышим два однозначащих заявления; как-то: 1) архитектора, который заявляет, что он научно изучил и знает всё, что касается этого дома, 2) позитивиста, который говорит тоже самое о горе: я изучил и знаю всё, что касается этой горы.

Не будем спорить, что не всякий позитивист решится так смело выразиться, эта фраза слишком самоуверенна и имеет слишком абсолютный характер. Однако тот, кто признаёт свою науку полной и обладающей всесторонними выводами и заключениями, будет принуждён выразиться именно так или отказаться от своего убеждения о полноте своей науки.

Спросим себя: что требуем мы от архитектора, специально знающего вопрос городских домов? Он должен уметь ответить: 1) на вопросы географические, а именно: почему этот дом строится в Петербурге, а не где-нибудь за границей, почему он в центре города, а не где-либо на окраине, и т.д.; 2) на вопросы финансовые: каким образом и где достать выгоднее денег для постройки дома, какие финансовые обороты ведут к уменьшению ценности постройки, какие усложняют неблагоприятно бюджет и т.д.; 3) на вопросы экономические: почему дом выстроен под мелкие квартиры, а не барский, не особняк; какие доходы можно было бы ожидать во всех этих трёх случаях и вывести выгодность; затем вывести относительную выгодность этого дома сравнительно с другими домами того же назначения и доказать, что в данном случае избран наивыгоднейший тип, и т.д.; 4) на вопросы административные, т.е. кто будет управлять этим домом, собирать плату за квартиры, исполнять полицейские и городские требования; как будет ремонтироваться этот дом, во что будет обходиться этот ремонт, и т.д. 5) на вопросы санитарные и на вопросы удобства живущих; почему устроены: подъёмные машины, электрическое освещение, водопроводы, водостоки, вентиляция, отопление и т.д. Он должен уметь сказать, зачем нужно всё это, ведь есть же дома без всех этих затей, во что они обойдутся, что они взамен этого принесут хозяину и какие системы выгоднее; и, наконец в 6) на вопросы конструктивные; а именно: откуда и по какой цене будет приобретён кирпич, камень, дерево, известь, песок, приборы и т.д. Почему именно предпочли один способ постройки перед другим, почему нужно производить кладку так, а не иначе. Одним словом, чтобы иметь право назваться специалистом по какому-нибудь вопросу, мы требуем от человека миллион разных знаний, самых мелочных и детальных, которые все влияют на ход дела и на успех предприятия, и если он не усмотрел или не предвидел какого-либо пустяка, от которого могут явиться какие-нибудь худые следствия, мы безжалостно клеймим опрометчивость этого деятеля и объявляем, что «он своего дела не знает».

Таких точно подробных знаний требуем мы от всех решительно людей, знающих какое-либо дело: фабричное, заводское, техническое, от всех мастеровых, ремесленников, сельских хозяев, финансистов, коммерсантов, торговцев, одним словом, от всех решительно. Обратите внимание, какое тонкое знание судового хозяйства и деталей мореходства требуется от капитана корабля или парохода и за каждое мелочное отступление от миллиона ему предписанных правил и на практике изученных им приёмов - отвечает он головой.

Только для науки делаем мы снисхождение. Каждый раз, как дело коснётся науки, мы немедленно понижаем камертон нашей требовательности и становимся неимоверно сговорчивы и говорим: знаю, понимаю, когда мы ещё ровно ничего не знаем и ровно ничего не понимаем. Было бы совершенно справедливо не употреблять этих слов в таком абсолютном смысле для науки, а выдумать какие-либо другие слова, ибо значение этих слов, когда мы говорим о науке, совсем другое.

Для сравнения глубины и подробности научных знаний о горе прослушаем позитивиста, на какие вопросы может он ответить? Все вопросы, поставленные для дома, могут быть безусловно применимы и для горы, разумеется с некоторыми поправками редакции и перестановкой некоторых понятий, а именно: вместо денег нам придётся сказать «энергия», вместо средства - «сила», вместо цемента - «тяготение» или «притяжение»; вместо администрации - «воля» или «закон», вместо «кирпич», «железо» - «материя» и «вещество»; вместо «постройка» - «создание» или «происхождение», и т.д. Но кроме этих вопросов, изучая гору, мы должны будем добавить ещё массу других, касающихся её происхождения. Мы замечаем, что гора произошла не в один какой-либо период времени, не в один приём, как дом, но мы видим, что одни её части имеют огненное происхождение, другие водяное, что она образовывалась через какие-нибудь подземные катастрофы, вероятно, в силу подземных переворотов; видим, что её прошлая жизнь есть чрезвычайно сложная и величественная трагедия, что проходила она через разные фазы ещё с того времени, когда она сама была туманностью и мало-помалу доходила до того вида, в котором мы её теперь находим. В настоящее время гора покрыта травой и лесом, т.е. растительною жизнью; на каждом листочке живут миллиарды инфузорий, на полях разгуливают животные и люди, т.е. животная жизнь. Принимая всё это в соображение, мы видим, что науке приходится считаться не с одной бездушной материей, но и с жизненным и с духовным элементом; с чрезвычайно важными вопросами, которые не входили в программу знаний архитектора. Вообще, разбирая жизнь горы, мы на каждом шагу встречаем бездну премудрости, которая не может не возбуждать нашего живейшего интереса и самой настойчивой любознательности.

С самым горячим и естественным желанием познать и изучить всё, чем мы поражаемся и восторгаемся в природе, обращаем мы умоляющий взор к науке, испрашивающий могущих нас удовлетворить ответов. Мы убеждены встретить в науке добрую, разумную мать, которая с полным участием встретит своих детей, одобрит в них эту жажду знаний, поддержит дальнейшую любовь к природе и ко всему так премудро сотворённому Создателем и научить понимать тайны и красоты вселенной. Мы убеждены, что наука чистосердечно откроет перед нами истинную силу своих знаний без прикрас и без маскировки их; расскажет нам, какими знаниями она владеет, какие из них следует считать непогрешимыми, какие вероятными, какие гадательными или гипотетичными, на каких из них нам можно основывать наше суждение, какие знания мы должны принимать только как соображения и вообще как владеть каждым знанием, чтобы одновременно и пользоваться ими, и разумно мыслить, и вдаваться на скользком научном пути по возможности в меньшие ошибки. Но не встречаем мы в науке такой симпатичной и радушной матери; встречает нас сухая и костлявая мачеха, в виде позитивизма. Оный с необыкновенным цинизмом сразу охлаждает нашу любознательность словами: «О чём вы заботитесь, ничего тут интересного нет, всё это материя, материя и одна материя. Мы уже всё, что можно было, то сделали, всё изучили, описали каждую вещь, каждый предмет, каждую манифестацию материи и дали всему латинские названия. Нами изучены и недра земли, и поверхность, растительность, животное царство, и всё это отнесено в соответствующие рубрики науки, сообразно класса, рода, вида и семейства; явления физические отнесены к физике, химические к химии, и всё приведено в стройную систему».

- Мы, безусловно, верим Вам, - говорим мы несмелым, заискивающим тоном, как школьники перед сердитым учителем, - мы привыкли повиноваться науке и преклоняться перед ней, мы знаем, какое обилие знаний содержит она в себе, а потому просим объяснить нам, как произошла эта гора? Позвольте нам мысленно отодвинуться к отдалённейшим периодам древнейших времён и проследить жизнь горы, а вместе с тем и всей земли с того ещё времени, когда она была туманностью и постепенно переходила из одного состояния в другое, пока не сделалась такою, какою мы её видим в настоящее время. Наука обладает многими, вполне научными гипотезами о происхождении земли, составленными в разное время лучшими учёными; но все эти системы не согласованы между собой; ни одна не похожа на другую, но скорее каждая противоречит остальным. В этом обилии мнений, мы, люди, не обладающие достаточными научными познаниями, только теряемся и путаемся. Позитивизм, вероятно же, проверил их, оценил и определил, какая из этих космогоний может быть назвала более достоверной, какие места в этих всех учениях слабы и сбивчивы и какие вероятны; а потому мы просим сообщить нам последние научные мнения касательно хотя главных основных вопросов жизни Земли, а именно: ведь до образования Земли существовала одна первичная, инертная и газообразная материя, из которой произошли все остальные; кто или что заставил эту первичную материю покинуть свой покой и перейти к такой в высшей степени целесообразной и премудрой деятельности? Кто или что проявил это обилие энергии? В каком виде проявилась она? В виде ли Высшей Всеобъемлющей Воли, в виде ли необходимости? В этом последнем случае объясните, какая причина вызвала эту необходимость? Как это всё случилось? В каком последовательном порядке выразились эти следствия Величайшей Энергии, которая привела в движение эти массы хаоса, сформировала из них миры и довела всё до такой гармонии, до такого стройного целого, каким мы всё видим в настоящее время? У кого хватило ума и предусмотрительности совершить всё это?

- Позитивизм своих гипотез не создаёт и чужих не проверяет, потому что ни одну из них он не может признать ни научной, ни серьёзной, ни разумной; все они вне науки. Научно только то, что подтверждается опытом и наблюдением, но какой же опыт возможно приложить для исследования столь отдалённого времени? Ваша правда, есть много космогоний, и надо удивляться, как могли такие великие умы, как Декарт, Лаплас, Фай заниматься такими шаткими темами и трудиться над теориями, которые не могут быть ни доказаны, ни проверены. Позитивизму нет решительно до них дела. Читайте их сами, если они Вам интересны, и проверяйте, как хотите, но не спрашивайте нас о них, мы ничего с ними общего не имеем. Позитивизм может Вам дать только одни общие указания, он не вдаётся ни в какие детали, но зато его разъяснения вопроса о происхождении земли непреложно верны и безошибочны, а именно: все манифестации материи, как первоначальные, так и последующие, вызываются, производятся и руководятся в силу неотразимых законов природы. Закон природы есть главный мотор и причина проявления всего сущего, он призвал всё к деятельности и произвел всё...

- Но, скажите, как произошла жизнь на земле? Ведь все опыты самопроизвольного самозарождения показали отрицательные результаты. Ведь тысячи учёных, в числе которых можно назвать самые высокие умы, как Либих, Клод Бернар, даже сам доктор Бита, требовали признания жизненной силы в живых организмах. Жизнь могла проявиться только через особый акт творчества, совершённый Волей Всевышнего Разума. Ничего другого мы себе представить не можем, ибо всякое разумное действие должно иметь свою разумную причину; нечто неразумное не может произвести разумное. Разбирая же жизнь, сознание, мысль, волю, мы положительно теряемся в бесконечной бездне премудрости всего сотворённого, а потому совершенно сознательно должны заключить, что Творивший всё это должен быть выше того, что Сам сотворил, а следовательно, Он должен быть Бесконечно Премудр, Бесконечно Предусмотрителен и Всесилен».

- Вы поэтизируете, и это заводит Вас в мир представлений; опуститесь на землю и разберите вопрос научно, тогда Вы поймёте всё иначе. Самостоятельно существует в природе одна материя, а всё остальное, что нам иногда кажется столь хитрым и загадочным, не более как проявления её свойств и качеств. Одни из них проще, другие сложнее, разве в этом случае может сила проявлений служит препятствием к утверждению очевидности? Как бы все эти явления ни были загадочны и как бы ни казались отвлечённы, они всё-таки останутся проявлениями способностей материи. Ведь этот факт не может требовать доказательств, так как он сам по себе очевиден. В незнании своём Вы, конечно, можете одно называть живым, а другое мёртвым, но проанализируйте внимательно все состояния вещества, и Вы не найдёте грани, резко отделяющей одно состояние от другого, а потому безошибочно Вы можете всё назвать мёртвым и будете одинаково близки к истине, ибо и камни имеют свою жизнь. Всё находящееся на земле очень просто и однообразно, и живое не имеет никакого другого отличия от мёртвого, кроме того, что некоторые силы проявляются в живом организме, которых в мёртвом не проявляется. На каком основании будем мы делать различие и считать одно живым, а другое мёртвым? Всё это - продления той же самой материи, руководимой неизменяемыми законами природы.

- Вы вторично настаиваете на столь всеобъемлющем значении закона природы. Можете ли нам объяснить, что это за закон? Откуда он произошёл? Если он создан, то кем? Какая его природа или его сущность? Из чего он состоит? Сила ли это? Материя ли? Если отвлечённость, то какая? Одним словом, какое представление можем мы себе составить о нём? Есть ли это вещь или существо? Может быть, это дух? Но, казалось бы, позитивизму говорить о духе неразумно. Мы совершенно недоумеваем: как может нечто несуществующее, нечто невозможное быть представленным каким -либо воображением, каким-либо сопоставлением идей иметь столь существенное значение в судьбах мира, каждого отдельного явления, и проявлять такое обилие разума, воли, премудрости, силы, целесообразности и предусмотрительной премудрости?

- Позитивизм никогда не касался ни одного вопроса о сущности и природе; и на этот вопрос он совершенно не в праве отвечать Вам. Неужели же Вы не заметили рокового однообразия следствий при однообразии причин? Если только Вы это признаёте, то ни в каком случае не имеете права сделать другого вывода, кроме признания неизменности законов природы. Идти дальше в своих мышлениях и разбирать сущности позитивизм за собой права не оставляет, это было бы безрассудством. Вы в своих вопросах требуете от науки большего, чем она в состоянии Вам дать.

- Вы отказались от разрешения вопросов о происхождении земли, ссылаясь на то, что ни одно заключение, касающееся древних времён, не может быть подтверждено опытом или наблюдением. Но эта причина была бы неуместна при изучении современного состояния Земли, ибо правильно организованная наука должна уметь экспериментировать все без исключения факты и явления природы, ибо это именно и составляет её прямое назначение. Если бы нашлись такие, которых наука не могла бы изучать или не могла бы дать о них своего компетентного заключения, то должна бы была отказаться от звания науки, руководительницы интеллигентной мысли века. На этом основании мы просим разъяснить нам: чем поддерживается энергия наших миров, несущихся в настоящее время с неимоверной быстротой в беспредельном пространстве? Если эту энергию поддерживает закон природы, создавший, по Вашему мнению, миры, то объясните, откуда он её черпает, как проявляет и как распределяет? Не можете ли выяснить нам жизнь каждого из бесконечного числа атомов, составляющих вселенную? Как получает он своё целесообразное движение? Чем руководится закон природы, распределяя эти движения? К чему ведёт он эти манифестации? Порядок, гармония, целесообразность во всех явлениях природы невольно заставляет нас предположить и дальнейшую целесообразность в великих и тайных целях, к которым стремятся миры и вся вселенная, и если неорганический мир так полон деятельной целесообразной попечительностью о нём кого-то или чего-то, то мыслящая природа подавно должна иметь Высшую и разумную цель и причину своего существования.

Эти соображения заставляют в наших умах возникать целой серии новых весьма существенных для жизни нашей вопросов, без разрешения которых невозможно правильно мыслить, невозможно установить правильного взгляда на свою собственную жизнь в связи с жизнью целого мира и всей вселенной. Человек, не выясняющий себе этих вопросов, не может достигнуть полной спокойной жизни и установить правильного мировоззрения. Эти вопросы следующие: Для чего живём мы на земле? Кто и для чего сотворил все твари, всё живущее и самого человека? Что такое жизнь? Что такое смерть? Для чего всё живущее умирает? Для чего оно живёт? Для чего мучается человек, искупая каждую отрадную минуту своей жизни долгими страданиями и испытаниями? Признать их бесцельными мы не можем, где же цель их? в чём она? Почему и зачем так жёстка и трудна жизнь человека на земле? Нельзя ли сравнить жизнь человека на земле с жизнью людей на других планетах? Есть ли жители на других планетах? Многие учёные давали свету свои соображения на этот счёт; они описывали жителей планет, но мы решительно не знаем, насколько научны эти описания? На сколько мы, публика, может верить им? Главною причиною трудности земной жизни приписывают большому уклонению эклиптики к орбите нашей планеты, и никто не укажет нам, уменьшается ли она? Нет ли оснований предполагать, что условия жизни на нашей земле когда-нибудь улучшатся и человек получит возможность облегчить своё существование на земле через улучшение физических условия жизни? Или всё улучшение жизни он должен ожидать от своего нравственного развития. Если так, то что такое эта нравственность? Какая её зависимость от физического мира? Для чего она нужна? И как она порождается?

- Вы уже давно зашли слишком далеко и предъявляете такие требования к позитивизму, которые могут назваться сплошными праздными притязаниями. Зачем нужно всё это знать человеку, а подавно - науке? Рациональная наука не должна заниматься подобными вопросами. Все, как Вы их называете, великие вопросы: зачем и почему вселенной давно сданы нами в архив, ибо они все несерьёзны, ненаучны и неразумны».

- Позвольте предложить Вам ещё один, последний, вопрос. Мы уверены, что он будет более удачен, чем все предыдущие, на которые Вы не могли ответить нам. Но теперь мы попросим Вас развить Ваши же собственные слова, сказанные в Вашем возражении на наш второй вопрос. Вы сказали, что нет другой разницы между живым и мёртвым, как только та, что в живом проявляются некоторые силы, которых в мёртвом нет. Мы в восторге от этого Вашего научного вывода. Мы уверены, что, если Вы открыли их присутствие в органическом мире, Вы изучили все эти силы подробно во всех их деталях и не откажете разъяснить нам всё, что нас интересует в них. Мы догадываемся, о каких силах Вы упомянули: это о жизненной силе, о духовном и разумном началах, заключающихся в человеке, о силе воли и о целой серии загадочных сил, производящих сверхчувственные состояния органической природы, в особенности часто встречающихся в жизни людей. Эти силы во все времена существования человека заставляли его задумываться, возбуждая его удивление и желание искать разгадки их. Душевно радуемся и поздравляем себя, что наконец в позитивизме мы найдём научное мотивированное мнение о всех подобного рода явлениях, фактах, силах и состояниях.

Мы удивляемся давно, что, несмотря на всю свою образованность, современная публика решительно недоумевает, как относиться ко всем проявлениям этих сил. Наука не руководит её в этой области, а между прочим, нет дня, чтобы литература не сообщала какого-либо загадочного явления. Перед праздником Рождества Христова нет ни одной газеты или журнала, которые не печатали бы на своих страницах десятками рассказы о самых чудесных происшествиях, встречающихся в жизни людей. 200 журналов и газет в настоящее время круглый год помещают статьи трансцендентального характера, а 50 из них составили себе специальность печатать на своих страницах только статьи трансцендентального содержания. Нет решительно возможности относиться легко и безразлично к подобного рода явлениям и тем более обвинять их во лжи и обмане, ибо мы встречаем между авторами статей великих учёных, которые относятся к ним совершенно серьёзно и научно.

Наконец, во всём образованном мире устроены психические, теософские, спиритические общества, в которых сотнями участвуют первоклассные учёные; они дают множество теорий и систем, по -видимому, вполне серьёзных и научных. Число приверженцев оккультизма, спиритизма и всех трансцендентальных знаний растёт не по дням, а по часам, а между прочим, наука никогда не выражала своего мнения об этих явлениях и состояниях. Она никогда не наставляла публики и не указывала ей, каких из всех этих теорий и систем надо придерживаться, чтобы по возможности правильно смотреть на природу этих явлений. Она никогда не анализировала, не изучала этого предмета, не установило правильного взгляда на них, а потому мы видим полное разногласие во мнениях, а именно: одни учёные признают в человеке одну душу, другие другую, третьи совсем отвергают её, ссылаясь на какой то психизм, руководящий внутренними проявлениями организма; четвёртые приписывают всё психомоторным центрам; пятые находят в человеке нервные жидкости; шестые находят в человеке новый элемент, который называют астралом; одним словом, что ни общество, что ни учёный, занимающийся этим вопросом, то новое мнение. Их так много, все они до того не похожи друг на друга, что мы просто теряемся в соображениях: которого следует держаться, чтобы хотя сколько-нибудь иметь понятие о всех этих трансцендентальных явлениях?

- Позитивизм ни на один из этих вопросов не может Вам ответить, он не идёт так далеко в своих умозаключениях и никогда не затрагивал столь неблагодарных тем. Силы, о которых мы говорили Вам, не что иное, как проявление свойств и качеств материи. Позитивизм изучает подробно материю во всех её деталях и уже как следствие проявлений этой материи, как побочный продукт манифестации материи, касается сил настолько, насколько они нужны для дальнейшего и более рационального изучения материи.

- Что материя изучена Вами в подробности, нет ничего удивительного, ибо наука изучает её с тех самых пор, как сама начала существовать, т.е. со времён древних кельтов, кельтиберов и египтян, или, лучше сказать, изучает её уже более пяти тысяч лет. Но, несмотря на то, к стыду нашему, мы, публика, должны признаться, что до сих пор не уясняли себе, что такое материя. Мы до сих пор не знаем, из чего она состоит: если из атомов, то мы никак не можем уяснить себе, что такое атом? Какая его форма? Его размер? Что заставляет один атом держаться на известном расстоянии от другого? Мы не знаем, какое это расстояние? Если силы поддерживают взаимное отношение атома к атому, то опять для нас остаётся темно: что такое сила? Что такое тяготение? Какова природа того и другого? Какое различие между ними? Кто проявляет их? Каков запас их? Велик ли он? И разные подобного рода вопросы».

- Вы поступаете весьма благоразумно, что не наполняете своей головы праздными и неразрешимыми вопросами. Материя не может быть изучаема с точки зрения: «что такое материя», это несерьёзно и ненаучно; материя изучается со стороны её проявлений или манифестаций. Мы не имеем права спрашивать себя: «что такое материя»? Но должны себя спрашивать: как проявляется материя? Что она производит? Чем она может быть? Разбирая же вселенную с этой точки зрения, мы приходим к заключению, что всё в природе есть материя, или что материя - это всё, и что кроме материи ничего нет.

- Но что же после этого составляет предмет деятельности позитивизма? Вы сами заявляете, что специальность Ваших исследований природы есть изучение манифестаций материи. Но ведь материю в самой себе Вы ни одним органом Ваших чувств, ни одним инструментом, которым Вы производите Ваши опыты и наблюдения, познать не можете? Вполне в настоящее время доказано, что человек прямым опытом может познавать одно лишь впечатление, производимое предметом через органы чувств на головной мозг, и что эти впечатления часто совершенно не похожи ни по своей природе, ни по существу на самый предмет, рассматриваемый в самом себе. Из чего следует, что вся задача позитивизма заключается в заведомом изучении этих несуществующих фикций, этих призраков, которые проявляются в мозгу каждого человека особо, при том условии, что никто не может проверить, одинаковые ли впечатления получаются у всех от одного и того же предмета. Может быть, и впечатления, производимые предметом на мозги двух стоящих рядом людей, тоже разные? Чем доказал позитивизм, что эти впечатления у разных людей получаются одинаковые? Ведь это тоже весьма сомнительно, и мы желали бы получить и этому обстоятельству какое-либо доказательство.

Вся эта масса неотвеченных вопросов ясно очерчивает, насколько деятельность позитивизма ограничена и как он мало удовлетворителен. Тот, кто будет говорить, что позитивизм принёс много пользы знаниям, конечно, будет прав, ибо познания природы ежегодно расширяются неимоверно. Но с другой стороны надо сказать, что всё это кажущееся расширение знаний перед той обширной областью, которая давно раскрыта для науки и настоятельно требует своего изучения, сущее ничтожество. А потому надо сказать с уверенностью, что позитивизм не обладает полными знаниями природы, и что тот, кто это утверждает, крупно заблуждается.

Теперь разберём мнение тех защитников позитивизма, которые ощущают и сознают всё ничтожество его настоящих трудов и задач и прощают ему это, ссылаясь на его молодость; они надеются, что настанет, наконец, то время, когда позитивизм заполнит все пробелы своих знаний, которыми он изобилует теперь.

Нам кажется, что позитивизм не имеет права ссылаться на свою молодость. Наука так же, как и всякое дело имеет свою цель и назначение; если кто не исполняет своих обязанностей, тот не стоит на той высоте своего положения, на которой ему надлежало бы стоять. Почему сделали бы мы науке большее снисхождение, чем, например, воину, который сложил бы своё оружие перед трудностью борьбы с более сильным врагом? Или должнику, который отказался бы платить по векселю? Наука - позитивная она или какая бы ни была -всё же остаётся наукой и обязана давать научные разъяснения тем фактам и явлениям природы, которые она добывает путём эксперимента; она обязана отвечать на все вопросы, возрождающиеся в мозгах мыслящей публики. Если бы даже ей был предъявлен глупый вопрос, она обязана снизойти к неразвитости общества и сказать ему дурака, но не просто, не одним только словом, но вполне толково и мотивировано. Она обязана давать отчёт в своих исследованиях природы, доводя свои умозаключения до того конца, который требует средний уровень развития публики. Если позитивизм действительно молод, он в первое время мог бы давать менее совершенные объяснения, может быть, даже ошибочные, но, во всяком случае, они были бы ближе к истине, чем в настоящее время объясняют сами себе эти факты (и каждый по-своему) люди, совсем не компетентные в научном деле. Со временем, по мере того, как позитивизм крепнул бы в своём деле и его разъяснения природы были бы всё более и более совершенны, тогда успел бы он выправить старые неточности прежних знаний.

Дело совсем не в том, что позитивизм не может давать разъяснения фактов и явлений, но в том, что он не хочет, не считает себя вправе делать это. Позитивисты уверили сами себя, что они психически несостоятельны и что они не могут доводить своих заключений до конца, и, конечно, пока они будут держаться этого убеждения, они не будут расширять пределов своей мысли. Дело совсем не в молодости науки, но в предвзятых идеях и принципах. Во всяком случае, наука оценивается не потому, что из неё может со временем быть, но по наличным результатам. Наука, в которой окончательно отсутствует главный умозрительный элемент, не может быть названа молодой наукой, ибо, как наука, она ещё совсем не родилась. Она тогда начнёт быть наукой, когда введёт в свои стенки умозрительную часть. А в том виде, в каком в настоящее время мы видим позитивизм, он не более, как искусство.

Нам скажут, в современной науке есть прекрасные и точные умозрительные объяснения многих фактов и явлений природы; некоторые из них чрезвычайно смелы и простирают свои умозаключения далеко за пределы познаваемого, которыми оградили науку Огюста Конта, Литтре и Льюиса, а потому несправедливо было бы обвинять современный позитивизм в том, что он до сих пор строго держится их программ. Ведь это было бы коснением, а всякое коснение есть враг прогресса и науки.

На это мы просим позволения возразить:

1) Как подробно читатель увидит ниже, в статье «История развития мысли», мы совершенно не считаем Огюста Конта и его последователей создателями или творцами позитивизма. Позитивизм так же стар, как и наука. Огюст Конт и его последователи только описали и мотивировали то, что раньше по необходимости и безотчётно существовало в науке; они уяснили значение позитивизма и классифицировали знания. Позитивизм очень древен. Александр фон Гумбольдт находит, что в науке древних арабов преследовались совершенно те же принципы экспериментальности, как и в современном позитивизме. В том-то и состоит главное горе, что позитивизм вошёл в кровь и в плоть учёных уже тысячелетия тому назад и сидит так глубоко в недрах науки, что его никто больше не замечает; к нему так все привыкли, что считают науку невозможной без него. Но узкость его программы делает то, что каждый учёный, произнося свои умозаключения, принуждён в большей или меньшей степени преступать эту программу; себе он это разрешает, видя всю возможность, логичность и необходимость подобной вольности; но в других он этого не терпит, также как и другие не терпят его свободного умозаключения. Отчего все эти научные вольности не становятся общепринятыми, и каждый учёный принужден не надстраивать здание науки, основывая свои выводы на прежде выведенных умозаключениях, но принуждён основываться на позитивных данных и начинать свои выводы сначала? Всякая система или теория, преступающая хотя бы отчасти программы позитивизма, разбору науки не подлежит, как бы она в сущности ни была логична, научна и разумна и, как справедливо говорит М. Литтре, она не обсуждается, не оспаривается и не утверждается, но прямо игнорируется, оставляется без внимания, без обсуждения адептов рациональной науки; следовательно, она не связывается с остальными данными науки и не становится научным достоянием. Подобное отношение позитивизма к знаниям образует полную беспроверочную анархию в науке, полную разрозненность мнений, одним словом, хаос.

2) Мы, действительно, видим в науке очень много смелых умозаключений и разъяснений фактов и явлений; но разберите их глубже, и вы увидите, что большинство из них все ветви от древа, описанного Огюстом Контом. Эти ветви могут далеко удаляться от ствола, они могут быть покрыты до того роскошной листвой, что она скроет от нас всё происхождение этой ветви, но, какая бы она ни была, она всегда будет ветвь, ибо все основания для выводов и все исходные точки мышления исходят из позитивного ствола; и если когда-нибудь позитивизм будет признан заблуждением и ему придётся пасть, то погибнут и эти все его прекрасные и роскошные ветви, как следствия заблуждения позитивизма.

Многие из этих ветвей позитивизма необыкновенно красивы и заманчивы, мы считаем их великими, научными открытиями, могущими составить славу и гордость нашего времени, но действительно ли это так и не потому ли мы их считаем такими, что сами привыкли к рутине позитивизма и составляем невольных и машинальных его рабов и сообщников и в других мы так же, как и все остальные, не перевариваем научного вольнодумства.

Однако, мы совершенно не желаем бросать тень на всю науку и утверждать, что, кроме позитивной, нет в ней другой, более свободной и правильной мысли. Мы говорим о господствующей науке и о большинстве. Свободная мысль существует и в наше время, её может быть больше, чем когда-либо она была. Ум человеческий работает в настоящее время так же, как и во все времена существования науки; это его естественное назначение, составляющее неизбежную потребность. В настоящее время появляются теории и системы, основанные на выводах разума, не стеснённого позитивными принципами; но в массе самых разноречивых научных данных очень трудно нам, публике, отличить пшеницу от плевел. Укажем также на то, что все эти вольнодумные теории и системы, как те, которые основаны на свободной мысли; так и те, которые имеют своим основанием позитивные принципы, но в выводах своих удаляются от позитивного ствола, не считаются достоянием науки. Привычка к научной нетерпимости всего, что переступает известный предел познаваемого, заставляет науку чуждаться их, не затрагивать их, не развивать, не считать их бесспорными данными науки; а потому они не проверяются, не прилагаются к науке, как бесспорные её данные, и на них позитивизм не строит для дальнейших выводов своей науки.

Для примера укажем на эфир. Необходимость признания реального существования эфира в настоящее время кажется нам прочно установленною. Необходимость его участия во всех явлениях и манифестациях материи доказана вполне; выяснена величина его волн, его значение в явлениях, его влияние на каждое явление, но стал ли он от этого общепринятым в науке? Можно ли сказать, что он стал бесспорной данностью науки, если все разнородные о нём сведения не согласованы между собой, если то, что признаёт один, отвергает другой, то, что один учёный признаёт доказанным, то признаёт другой сомнительным, наконец, и до сего времени Вы найдёте учёных, которые отвергают его совсем и решительно признать не хотят.

Такая разрозненность и такой хаос царствуют во всём позитивизме, даже в теориях и в системах, которые должны бы были быть согласованы между собой, так как составляют область непосредственного и специального ведения позитивизма. Например, А. Введенский, приступая к теории построений материи на принципах критической философии, собрал некоторые несогласия в учениях о материи и говорит: «Многие учёные объявляют невозможным существование в материи таких сил, как непосредственное притяжение на расстоянии Землёй Луны, и считают необходимым объяснять эти явления комбинациями толчков междупланетной среды и т.п. «В настоящее время, - говорит г. Хвольсон, - ни один мыслящий физик не признаёт такого действия одного тела на другое. Всякий понимает, что приближение тел друг к другу должно иметь какую-нибудь внешнюю причину, которая, однако словом „притяжение“ не объясняется». Однако эти действия признавались и признаются такими физиками, которых никак нельзя назвать немыслящими, и не только физиками недавнего прошлого, ещё почти вчера жившими, - каковы, Ампер, Коши, Кренель и др., но и современными - Вильгельмом Вебером, Цёлльнером, Гельмгольцем, Гирном и др.; последний называет объяснение тяготения посредством движений non sens absolu. Не очевидный ли хаос мнений? По словам одного учёного выходит, что такой исследователь, как Гирн, оказывается немыслящим, а по словам последнего, -первый проповедует абсолютную бессмыслицу! Но каково мнение самого Гирна? Для всех сил, кроме разве тяготения и упругости, он допускает существование какой-то особой подвижной, но нематериальной субстанции, благодаря которой (но не её движениям) материальные атомы испытывают те или другие перемены; она то и составляет силу электричества, света, теплоты и магнетизма. «Гирн, блестящим работам которого по теплоте справедливо отдаёт уважение весь учёный мир, говорит Секки, придумывает для сил какие-то особые сущности, не то духовные, не то материальные, или, лучше сказать, нечто такое, что трудно и даже невозможно себе уяснить. Нельзя не пожалеть, что столь искусный исследователь вводит в науку подобные туманности». Такое же разногласие мы встречаем в вопросе о построении материи. По одним теориям она считается сплошной и непрерывной, по другим же атомистичной, причём и те, и другие подразделяются ещё больше. Так, теории сплошной материи далеко не одинаково объясняют разнообразие тел: Томсон предполагает для этой цели существование в материи неразрушимых и несливающихся между собой вихревых колец (вроде колец табачного дыма); Делингсгау-зен же допускает в ней состояния волны (вроде тех, которые возникают при колебаниях струны не как целого, а разделившейся на отдельно колеблющиеся части) и т.д. Столь же разнообразны и признаваемые ныне атомистические теории. Одни допускают протяжённые атомы, которые не имеют никаких сил. Другие сверх протяжённого вещества допускают в них и силы. Третьи, напротив, отрицают в атомах протяжённость и считают их только пунктами, из которых исходят действующие на расстоянии силы. Четвёртые считают атомы постоянно-однообразно изменяющимися скоплениями материи и т.д. То же самое разногласие повторяется и в понимании массы. Одни её считают каким-то присущим материи сопротивлением переменам состояний и ставят её в связь с инерцией и даже непроницаемостью. Другие рассматривают её как показатель количества материи, понимая под словом „количество“ объём последней. Третьи утверждают, что масса не имеет ни малейшей связи с протяжением. Четвёртые предлагают ограничиться только пониманием массы как коэффициента, соопределяющего вместе с величиной действующей силы скорость тела, и т.д.»

Весь этот хаос и вся эта распущенность в науке, порождающая полную анархию во мнениях и убеждениях учёных, доказывает, что в настоящее время науки нет, и что позитивизм не есть наука, ибо не представляет из себя чего-нибудь цельного, объединённого, стройного и авторитетного, т.е. того именно, чего мы непременно должны требовать от всякой науки и что должно проявляться на каждом шагу, при каждом новом открытии или изобретении. Позитивизм не держит в своих руках человеческих знаний, он не управляет и не руководит ими, но собирает лишь экспериментальные данные и сваливает их в общую кучу, из которой каждый учёный выбирает, по своему усмотрению, что ему подходит, без всякой системы, без всякой связи с остальными данностями науки, равно и строит свои заключения, совершенно не справляясь с параллельными трудами других учёных в других областях знаний.

Ведь объединять знания и вырабатывать принципиальные понятия может только философия. Философии же с конца XVIII века совершенно нет, она вырвана с корнями из науки, и всё, что носит мало-мальски философский характер, считается ненаучным, несерьёзным и неразумным.

Пусть читатель не думает, что мы требуем введения метафизики в науку. Как метафизика в науке непонятна и неуместна, так и наука без научной философии одинаково непонятна. Сам Огюст Конт считал философию (не метафизику, повторяем) логикой науки и считал, что только она одна может слить все научные знания в одно гармоничное целое, свести их все к одному общему выводу, правильно оценить и сгруппировать их.

Проследим правильный научный ход развития мысли, способный удовлетворить условиям правильного и всестороннего изучения какой-либо области явлений. Прежде чем приступить к изучению чего-либо, я должен предварительно отметить, что именно и с какой точки зрения я буду изучать. Затем я должен справиться во всех областях знания, что именно было уже изучено по этому поводу, и знать какие из найденных мной таким образом данностей науки имеют абсолютный, смысл, какие - вероятный, какие гипотетичный, а следовательно - какие могут служить исходными пунктами мышления, ибо они проверены наукой и приняты ею, какие могут служить лишь как соображения и каких должно избегать, как заблуждений. Руководствуясь этими данными, я могу строить свои умозаключения, владея незыблемыми руководящими нитями принципов, справляясь постоянно со всеми выводами параллельных областей знания. Эта уже одна задача объединения всех знаний не может быть выполнена экспериментальной наукой, но должна составить предмет научной философии. Но, кроме того, научная философия должна бы была считаться ещё с одним чрезвычайно важным вопросом, а именно: почти все приобретённые экспериментальным путём понятия о природе не могут быть приняты прямо, как реальности, ибо вещь в самой себе не есть ещё то представление о ней, которое получено через эксперимент. Принимая, как до сих пор принимал позитивизм, понятия, добытые экспериментом, за реальности, без всякой предварительной переработки их философским путём, и не отделив в них возможное и вероятное от сомнительного, мы действуем опрометчиво и вполне ненаучно, что свидетельствует: 1) что мы не обладаем чувством фактичности, ибо в противном случае мы не смешивали бы условные понятия с абсолютными; а в 2) то, что те понятия, какие должны бы были служить одними лишь соображениями ума, мы переносим на самые явления и устанавливаем на них своё понятие о реальности; тогда как заведомо они составляют только непогрешимые исходные пункты мышления, от которых мы должны бы были исходить выводом нашего познания природы, а ни в каком случае не принимать их за самые знания. Принимая же начало мышления за конечный вывод, мы необходимо должны вдаваться в безысходные противоречия и в неисправимые заблуждения.

Чтобы быть более или менее непогрешимым, параллельно со всяким естественно-научным исследованием, должна непременно производиться философская обработка его, цель которой состоит в том, чтобы на основании данных, добытых экспериментом, правильно установить наши познания о нём; т.е. выделить всё реальное, находящееся в них, и построить такие понятия о природе, которые имели бы действительное значение, вполне возможное или вероятное, связанное со всем остальным зданием науки. Эти понятия могли бы при дальнейших выводах нашего ума служить в свою очередь исходными пунктами последующего мышления. Без такого образа действий наука не может приобрести никакого критерия, который дал бы нам возможность отличить реальное от воображаемого, и мы будем всегда бродить в тумане фантазий и противоречий.

Что позитивизм в самом деле не может считаться наукой не лучше ли всего доказывают царствующие в настоящее время в нём анархия мнений и полный хаос знаний, вызывающие непримиримые разногласия в науке, взаимные попреки и обвинения в недомыслии и в нелепостях, которые делают друг другу никто иной, как представители физики, т.е. той области, где, по-видимому, не должно быть места для произвольных, шатких и фантастических взглядов.

Всё вышесказанное доказывает, что в настоящее время наука без руля и ветрил двигается по инерции, в ожидании того времени, когда на неё взглянут более серьёзно и примутся за окончательную перестройку и переработку заново всего, что в ней находится.

Не надо этому удивляться, мысль эта не нова: сам Огюст Конт никогда не ставил высоко задачи позитивной науки. Он никогда не называл её ни позитивной и ни рациональной наукой, а просто экспериментальной и придавал ей весьма ничтожное значение среди всех остальных человеческих знаний. Он сам отвергал, чтобы эта экспериментальная наука могла бы быстро следовать по пути своего развития и советовал умышленно тормозить её развитие, ибо величайшей из забот его была единственно та, чтобы люди не старались знать больше, чем достаточно. А потому разработку позитивизма он поручал только неудачным кандидатам на священническую должность, кандидатам, «которым было отказано в приёме в священники по недостаточности нравственного величия и твёрдости характера, но которые могли быть признаны достойными оставаться в числе пенсионеров духовного звания во внимание к их теоретическим способностям». (Д.С. Милль, стр. 159). До такой степени пустым считал он экспериментальную науку. Он питал прямо ненависть к ней и допускал её только в пределах строгой необходимости, когда через неё можно было достигать или нравственной, или социальной пользы.

Многие учёные открыто протестовали против университетской науки вообще и возможности считать наш современный позитивизм наукой; например, Артур Шопенгауэр весьма энергично восстаёт на возможность применения принципов университетской науки в серьёзной науке и философии. Он называет подобных людей рыцарями ремесла и профессии и в своих «Философских рассуждениях о четвёртом корне закона достаточности основания» (Перев. Фета, Москва, 1886) говорит: «Если бы с высокого Олимпа истина сошла бы нагая, как мать её родила, и приносимое ею найдено было бы несоответствующим требованием тогдашних временных обстоятельств и целям высшего начальства, господа „профессии и ремесла“, воистину, не стали бы терять времени с этой непристойной нимфой, с этой невестой без приданого, а поскорее прогнали бы её комплиментами обратно на родной Олимп.

Ибо, конечно, вступающий в связь с этой заманчивой сиреной должен отказаться от счастья быть философом на государственной кафедре. Он будет, если и пойдёт высоко, то разве философом на чердаке из-за куска насущного хлеба.

Пусть они продолжают поступать как хотят: истина „в угождение ремеслу“ не станет другой.

Действительно серьёзная философия переросла университеты. Быть может дело дойдёт до того, что она будет сопричислена к тайным наукам; тогда как её изнанка, та университетская ancilla-theologiae, этот плохой дублет схоластики, коего высшим критери-умом философической истины - местная догматика, тем громче будет раздаваться в аудиториях: „Мы пойдём одним путём, а вы ступайте другим“».

Карлейль говорит: «Жизнь этих людей посвящена поруганию истины и религии. Взор их только скользит по поверхности природы. Вся её красота с бесконечным тайным величием, никогда, ни на одно мгновение, ими не была понята... Разлагая материю, роясь во внутренностях человеческих трупов и не находя в них ничего, кроме того, что можно взвесить и ощупать, они решили, что нет души, нет Провидения, - есть одни прирождённые материи силы.... Их теория мира, картина человека и человеческой жизни -как они мелочны и жалки».

Огюст Конт находит, что метафизики и литераторы (lettres) содействовали ниспровержению старой религии и старого социального порядка, но вполне враждебно относятся к созданию чего-либо нового; они желают только продлить время существующего скептицизма и умственной анархии, которые доставляют им дешёвое средство к социальному влиянию, избавляя их от труда приобретать его посредством прочной подготовки. Учёный класс, от которого можно было бы ожидать самых лучших проявлений, оказывается, если возможно, ещё хуже. Чуждые обширных взглядов, пренебрегающие всем, что слишком широко для их понимания, посвятившиеся каждый исключительно своей специальности, презрительно равнодушные к нравственным и политическим интересам - учёные имеют единственную цель: приобрести поскорей репутацию, а во Франции (путём состоящих на жаловании академий и профессорских кафедр) даже и личную выгоду, сводя свою науку на праздные и бесполезные исследования, не имеющие значения для действительных интересов человечества и стремящиеся отвлечь мысль от этих интересов. Одна из самых важных обязанностей общественного внимания и духовной власти состоит в том, чтобы клеймить как безнравственное и деятельно устранить такое бесполезное употребление умственных способностей. Надо удерживать всякое упражнение мысли, не приносящее какой-либо пользы человечеству». (Милль о Конте, стр. 155 - 156).

Кант признаёт материализм первой законной ступенью на длинной лестнице философских систем, ведущей постепенно до чистого идеализма; вторая ступень, по его мнению, есть скептицизм. Обе эти системы он считает чистейшими заблуждениями, но говорит, что эти заблуждения весьма естественны при развитии наук. В «Пролегоменах», стр. 166 и 167, он говорит следующее: «Я нахожу, что психологическая идея, хотя и не открывает мне ничего относительно чистой сверхопытной природы человеческой души, однако, по крайней мере, довольно ясно показывает неудовлетворительность опытных понятий об этом предмете и этим отклоняет меня от материализма, как такого психологического понятия, которое не годится ни для какого естественного объяснения и, сверх того, суживает разум в практическом отношении. Точно так же космологические идеи, показывая очевидную недостаточность всего возможного естествознания к удовлетворению законных запросов разума, удерживают нас от натурализма, признающего природу самодовлеющею. Таким образом, трансцендентальные идеи, хотя и не дают нам положительного знания, однако служат к упразднению дерзких и суживающих область разума утверждений материализма, натурализма и фатализма, и через то дают простор нравственным идеям вне области умозрения; это, мне кажется, в некоторой степени объясняет естественную способность к этим идеям».

Либих в своих химических письмах называет материалистов прямо «дилетантами».

Ф.А. Ланге, как вывод из своей «Истории Материализма», делает следующее заключение: «.. .что провозглашением материалистических идей в большинстве случаев занимались не самые основатели, открыватели и изобретатели, одним словом, - не первые мастера какой-нибудь специальной области, и что потому немало ошибок в старом методе сделано людьми, подобными Бюхнеру, Молешотту и Фогту» (стр. 120).

«Желание построить философское мировоззрение исключительно на естественных науках в наше время может быть обозначено как философская односторонность самого дурного свойства. С тем же правом, с которым эмпиристический натурфилософ, на манер Бюхнера, противопоставляет себя одностороннему специальному исследованию, всякий всесторонне образованный философ может противопоставить себя Бюхнеру и поставить ему в упрёк те предубеждения, которые неизбежно должны произойти из ограниченности его круга зрения». (Ланге, т.П, стр. 123, 124).

Чольбе, в сущности, сам материалист, и упрекает своих же собратьев в том, что, несмотря на постоянные и вековые споры за и против материализма, они не могли ещё сделать чего-нибудь, чтобы привести свой способ понимания вещей в удовлетворительную систему: «Что в самое новейшее время, - спрашивает он, -сделали для этого Фейербах, Фогт, Молешотт и др., - суть лишь возбуждающие, отрывочные утверждения, которые при более глубоком рассмотрении дела неудовлетворительны. Утверждая лишь вообще объяснимость всех вещей чисто естественным образом, но не сделавши даже попытки доказать её в частности, они находятся ещё в сущности на почве враждебной им религии и умозрительной философии». (N. Darst. d. Sensual. Leipzig, 1885 г., S. VII). (Ланге, т.11, стр. 113).

Ботаник фон-Моль: «Кто собственно велел натуралистам философствовать, вместо того чтобы исследовать? Разве когда-нибудь какой-либо философ, даже в период сильнейшего брожения, хотел серьёзно заменить точное исследование своею системою? Даже Гегель, самый высокомерный из новейших философов, никогда не смотрел на свою систему, как на положительное завершение научного познания, как это должно бы быть по тому пониманию, которое мы оспариваем. Он очень хорошо знал, что никакая философия не может пойти дальше совокупного умственного содержания своего времени. Конечно, он был достаточно ослеплён, чтобы не ценить богатые философские сокровища, которые частные науки дают мыслителю, и в особенности он ставил слишком низко умственное содержание положительных наук. Если бы их собственная наука имела более твёрдое основание, то она лучше противостояла бы бурям страсти к умозрению.

«Это происходит отчасти от того, что наука часто ради денег и почестей позволяла злоупотреблять собой для того, чтобы поддерживать отжившие силы и служила хищническому интересу указанием на прошлое великолепие и на историческое приобретение общевредных прав». (Ланге, т.П, стр. 150, 151).

Н.Я. Грот. Профессор Новороссийского университета, в своей книжке «О душе как силе», 1886 г., восклицает: «Не пора ли, наконец, нам очнуться от «позитивного террора», который овладел обществом в последние десятилетия?»

Доктор Бенедикт в Вене (в своей книге «Каталепсия и Месмеризм», СПб., 1880, перев. Дмитриева, на 12 странице) говорит: «Во-первых, учёный мир издавна свирепствовал против истин, вышедших не из цеха, - это факт исторический. Но хотя бы истина вышла из среды учёных и премудрых, всё-таки, если она не одобрена учёным миром, цеховое фарисейство ополчалось против учения и учителя; если бы союз фарисейства с светской властью не был историческим фактом, - не пришлось бы Сократу выпить цикуту, Христу Спасителю быть распятым, Гусу быть сожжённому и т.п.

Во-вторых, цеховая оппозиция вооружается и тогда, если мысль не созрела для научного мира, или сам научный мир не созрел для этой истины.